БЛАВАТСКАЯ Е. П.

(РАДДА-БАЙ)

ДУРБАР В ЛАХОРЕ

ИЗ ДНЕВНИКА РУССКОЙ ЖЕНЩИНЫ

(См. Русский Вестник № 5.)

III.

Необходимое отступление. — Англо-Индийцы, Англичане и Англия. — Кто виноват? — Права садовника Брита и садовника Индуса. — Концерт обоюдных жалоб. — Разница в результатах присяги на «коровьем хвосте» или на Багават-гите. — Что руководит Англичанами? — Кули. — Англо-Индииц en deshabille. — Отсутствие патриотизма в Индусе.

Дойдя до этой главы, нахожусь вынужденной прервать на время нить моего рассказа ради краткого пояснения. Для многих Русских Индия такой край земли что не обрисуй я тверже не только обоюдные отношения покорителей с покоренными, но и эскиз самой страны, многое из моего пересказа о виденном и слышанном на диковинном дурбаре в Лахоре останется и темным и невыясненным...

Не имея ни малейшего притязания на непогрешимость мнения, особенно в политике, предлагаю следующие страницы просто как личные наблюдения, поверхностные, но в общем правдивые, за это ручаюсь. Слыша столько разговоров об Индии как пришлось мне слышать их [585] в Симле, с одной стороны, и столько же сдержанных жадоб туземцев с другой, судя, наконец, совершенно беспристрастно по самым событиям развивающимся прямо пред моими глазами, думаю что два года постоянного пребывания в стране дают мне некоторую возможность судить о ней довольно правильно. Весьма мало посвященная в сокровенные таинства Калькуттского кабинета, еще менее интересуясь оными, все-таки полагаю что иммакулатно белое не может показаться мне совсем черным или vice versa; тем более что характер сношений между правителями и управляемыми до того ненормален что всякому иностранцу бросается в глаза. В двух предыдущих главах я часто упоминала об этих удивительно странных и ни на чем не основанных отношениях, также и в предыдущих письмах моих из Индии и особенно в статьях Из пещер и дебрей Индостана, которые печатались в Московских Ведомостях: отношениях со стороны Англичан до нельзя презрительных и высокомерных, со стороны туземцев иногда отвратительно подобострастных и робких.

Но каждый раз когда разговор касается их обоюдных отношений, а я позволяю себе высказать мое искреннее мнение о несправедливости и жестокости Англичан к туземцам. Первые уверяют меня что я ошибаюсь, ибо ничего не смыслю в их тонкой политике, а последние на мои умиротворяющие речи и слова утешения стараются доказать что нет во всей Индии Англичанина который желал бы им добра. Весьма скоро я пришла к следующему заключению: обе стороны преувеличивают, одна свои великие добродетели и заслуги, другая свою будто бы незаслуженную судьбу. Первые, вероятно в силу мудрой пословицы гласящей что «с жиру собаки бесятся», приехав из Англии в Индию, как бы перерождаются; последние лично, положим, и не заслужили такой лютой судьбы, но Индия, в общности, несет теперь лишь тяжкое бремя своих вековых грехов: она сама сложила своим прошлым бедствия настоящего, и ее положение было неизбежно.

Замечательнее всего что ни о деяниях Англичан в Индии, ни о настоящем положении туземцев под британским игом в Англии ровно ничего не знают. До какой степени это верно, можно судить из следующего. [586] Едет образованный Индус, отчасти отрешившийся от суеверных предрассудков как родины, так и касты, в Европу, — едет он в первом классе, одет уже не сан-кюлотом, а почта по-европейски; утирает нос платком, а не вилкой Адамовою; манеры у него, как почти у всех туземцев, спокойные, даже изящная; да и образованием он стоит никак не ниже, а иногда и выше большей части его английских спутников. Не взирая на все это, его путешествие разделяется на два периода: период первый, — до Адена и период второй, — от Адена до Лондона. От Индии до Адена, то есть до первой половины плавания, Англичане от него станут сторониться; они будут смотреть на него как на презренное существо «низшей расы», словом, игнорировать его присутствие, и он редко посмеет даже воспользоваться своими правами: сесть с ними за общий стол. Но раз за Аденом и не успел еще пароход потерять берег из виду, все и все, словно по мановению жезла волшебника, изменяются!... С Индусом начинают заговаривать. Его уже не избегают; и случись там едущий с ним на одном пароходе в отпуск один из сановников Индии, даже и он, вероятно, заговорил бы с ним о политике, а супруга сановника благосклонно обратила бы его внимание на погоду. На обратном пути то же. От Англии до Адена рай. Но не успел еще стимер обогнуть раскаленные.холмы Аравии и доехать до Бабельмандеба, как декорации снова изменяются: свободный британский подданный превращается в беззаветного английского раба, о каком в Англии и понятия не имеют!...

Это не выдумка, а еженедельно подтверждаемый факт. Так кого же следует в этом винить? Англию ли с ее равными для всех законами и учреждениями, или же Англичан, то есть Англичан в Индии, что сильно изменяет вопрос... Конечно Англо-Индийцев. Они одни в продолжение последнего двадцатилетия выработали в себе такие предрассудки в поблажку своим высокомерию и чванству. В Индии, где все раболепно преклоняется пред ними, эти два порока раздуваются в них пропорционально с зараженною климатом печенью; в Англии никто из них не посмел бы сознаться с каким чисто азиатским деспотизмом и презрением он относится к Индусам, да и не только в [587] Англии, но и здесь каждый из них при всяком таком намеке открещивается от него, стараясь опровергнуть прямое обвинение. Иван кивает на Петра, а сам ни за что не сознается.

— И не стыдно вам так обращаться с бедными Индусами... словно они бессловесные скоты? спрашиваю я одного весьма милого и доброго Бритта, в доме брата которого я в то время гостила.

Милый Бритт широко открывает голубые глаза, и на его розовом лице изображается удивление.

— Как так обращаться? Разве я дурно обращаюсь?

— Да ведь не медалью же вы их дарите, третируя их при каждом случае словно кастильский погонщик упрямого мула!...

— Вы кажется ошибаетесь. За других не ручаюсь. Конечно есть среди нашей колонии (то есть английской) люди слишком быть может суровые с туземцами. Но я лично, нет, вы, право, несправедливы!...

— Ну, а вчера, когда к вам пришел по делам этот старый рао бахадур (Высокий туземный титул дворянина.), в ваш кабинет и войдя в чулках смиренно стал у дверей?... ведь вы не только не посадили его, но даже и не подпустили на десять шагов.

— Му dear friend! Вы рассуждаете как женщина, воскликнул мой приятель. — Визит старика был официальный, и я не имею права отклоняться в его пользу от раз принятой нашими администраторами мудрой политики холодной сдержанности с туземцами. Иначе они и не стали бы нас уважать. Это политика отчуждения.

— Вероятно совпадает с политикой сближения самого недвусмысленного характера? Разве вы не толкнули в моем присутствии вашего садовника, мирно занимавшегося своею работой на грядке, только потому что он попался вам под ноги когда мы шли по дорожке?...

— Это случилось нечаянно, проговорил немного сконфуженный приятель мой: — иногда трудно бывает отличить их темную кожу от земли.

— Так, так. Ну, а скажите мне, этот ваш черномазый садовник, британский он подданный иди нет?...

— Д-д-д-а... конечно! немного неохотно согласился мой собеседник, предчувствуя, вероятно, нечто предательское в неожиданном вопросе. [588]

— И имеет одинаковые права, полозкам, хоть с садовником-Англичанином?

— Да... Но к чему это? я вас не понимаю...

— Так себе, любопытство иностранки и женщины. Я люблю делать сравнительные выводы... Только как вы полагаете: дав не заслуженную, да хотя бы даже и заслуженную затрещину Англичанину-садовнику... вы не рисковали бы получать сдачу?.. Пред законом ведь ваш садовник был бы прав, а вы, как зачинщик, осталась бы оштрафованы. Ну чти еслиб Индус, в свою очередь, как британский подданный, дал бы вам... такую сдачу?..

Мой приятель даже подскочил.

— Я... я заколотил бы его до смерти! Индус британский подданный, но он не Англичанине...

В этом восклицании заключается целая поэма признания. Оно как бы кладет печать на приговор над целою нацией и ее судьбой в настоящем, если не в будущем.

Что Англия великая и могущественная нация, это знает всякий; известно кажому также и то что Англия, как нация, не может не желать Индии, как лучшей из своих колоний, если не добра в нравственном, то преуспеяния в материальном отношении, хотя бы в силу пословицы что «никто не станет выжигать собственного посева». И в этом материальном отношении она действительно делает все возможное для Индии, не жалея ни труда, ни денег. Труд этот, правда, вознаграждается из казны Индии. Но то что Англия действует в этом эгоистично, не может изменить факт что она приготовляет для Ост-Индии великолепное будущее, если только дитя переживет пору строгого воспитания; к тому же такое будущее которое было бы немыслимо для этой заплеснившей страны ни при могульских династиях, ни во времена самоуправления, так как предрассудки и вековые обычаи всегда преграждали ей дорогу к прогрессу. Много горя и мук перенесла в свое время великая Бхарата; но это горе сделало ее еще способнее к ожидающему ее полному обновлению. Еле двадцать лет тому назад, Индус предпочел бы тысячу смертей стакану воды поданному ему Европейцем, или даже в доме последнего, да и не только Европейца, но мусульманина, Парса или своего же Индуса другой касты. Принимать жидкое лекарство [589] приготовленное в общей аптеке, — лекарство в которое входит вода, считалась смертным грехом; сидеть рядом с соотечественником из другой касты равнялось исключению из своей, то есть вечному бесчестию. На лед и содовую воду смотрели с отвращением... а теперь и лекарство, и лед, и содовая вода, а особенно сеть железных дорог сделали свое дело. Под влиянием цивилизации, хоть и насильно навязанной народу, вековые предрассудки погубившие Индию, сделавшие ее такою легкою добычей для первых искателей приключений пожелавших завладеть ею, начинают постепенно оттаивать как замерзлая лужа под солнечным лучом...

Безо всякого сомнения, Англичане совершили и продолжают совершать неизгладимые благодеяния для Индии; но, повторяю, для будущего, — никак не для ее настоящего. Они похваляются тем что еслиб они и действительно ничего не дали ей кроме своей защиты против мусульманского вторжения и помощи для окончательного подавления междуусобицы, то все-таки они сделали бы более для Индии нежели кто другой, не исключая и самих Индусов, со времен первого магометанского вторжения. Положим что Англия сделала и более. Но за то настоящее англо-индийское правительство поступает как мачиха, теребящая пасынков за чубы и морящая их голодом потихоньку от мужа, если действительно оно во всем другом строго выполняет заданную ему от его Home Government, программу. К несчастию Индии, Англия за тридевять от нее земель, а англо-индийское правительство у Индии на шее и постоянно с плеткой в руках. Само собой разумеется что туземцы не могут быть этим довольны и постоянно жалуются... Впрочем хотя большинство их жалоб и справедливо, но во многом они виноваты и сами. Вместо того чтоб из уроков прошлого извлечь пользу для будущего, они словно страусы прячут голову в песок, предаваясь горечи настоящего.

Поступай Англичане по-человечески с туземцами, их власть проявлялась бы менее деспотически, не заставляла бы конечно Индийцев так дрожать пред ними, но она упрочилась бы на почве Индии гораздо тверже нежели теперь, любовию и благодарностью народною. Тихие и кроткие, большая часть туземцев готовы лизать каждую приласкавшую их руку, [590] благодарить за каждую брошенную им кость. Будь Англичане менее свирепо-презрительны к Индусам, поласковее с народом, их престиж быть может и уменьшался бы, но за то упрочилась бы и на будущее время их безопасность в завоеванной стране. А вот именно этого-то они или не хотят, или же не способны понять. Они как бы совершенно забывают даже то что знает каждый ребенок, что их престиж один блестящий мыльный пузырь, безусловно зависящий от внешних, не подвластных им событий. Их власть прочна в Индии, даже и с настоящею системой каст, лишь потому что туземцы питают странное суеверие к их непобедимости, не находя в ней и признака какой-либо Ахиллесовой пяты; а также и потому что по учению Кришны они не смеют идти против «неизбежного». Фаталисты, они верят что живут в Кале-Юге, «черном веке», и что им нечего ждать хорошего, пока этот век еще продолжается на земле. В этих двух суевериях, как в двух неприступных крепостях, хранятся безопасность и власть Англичан. Но пусть где-нибудь крепко побьют британскую армию, и мыльный пузырь лопнет, поверье исчезнет в умах Индусов как грезы кошмара в минуты пробуждения.

В Индии, где только соберутся двое Англичан, тотчас же раздаются жалобы на «дьявольскую неблагодарность черных чертей», а там где остановятся два туземца, непременно посыплются жалобы на «черные замыслы белых притеснителей»... Взятые вместе, эти жалобы производят на слушателя эффект дуэта «двух слепых» в оперетке этого имени. Обманывая Англию, быть может и бессознательно, насчет Индии, эти притеснители обманывают самих себя. Они поступают с туземцами как с рабами и цепными собаками: и раб прибегает к единственным орудиям раба, ко лжи и хитрости, а собака, лишь только сорвется с цели, запустить ему зубы в шею. Под этим пагубным влиянием все нравственно хорошее в этом народе, чувства чести, долга к ближнему, благодарности, все, все в нем вымирает и заменяется либо отрицательными качествами, полною апатией, или же самыми низкими пороками. Тридцать лет назад вы могли пойти к первому встречному меняле (он же и банкир) сидящему на [591] улице в своей конуре и смело оставить у него целый капитал, не взяв у него даже и расписки: вы могли уехать после того и, вернувшись через год-другой, потребовать его. И при первом слове банкир-меняла отдал бы вам ваши деньги, будь то хотя миллион (Это мне с горестью рассказывали некоторые пробившие всю жизнь свою в стране Англо-Индийцы, между прочим мистер Ю. богатый Англичанин, занимавший в продолжение сорока лет самые важные административные должности в стране.). В те блаженные дни слово Индуса было свято, и его выгоняли из касты за малейший нечестный проступок... До переворота 1857 года расписки были почти неизвестны в Индии: довольно было одного свидетеля для какой угодно сделки. А теперь?

Теперь подкупные свидетели расплодились не сотнями, а тысячами. Индус проведет десять Цыган. При старых порядках, заставив туземца взять в руки коровий хвост и принесть на нем присягу, судья мог ручаться жизнью что Индус не даст на священном хвосте ложного показания; теперь, при новом судопроизводстве, их заставляют безразлично всех принимать присягу на Багават-Гите (писание о Кришне) даже и тогда когда свидетель вовсе не верит в Кришну, а покланяется Шиве или Вишну. «Коровий хвост», изволите видеть, «слишком шокировал врожденное в Бритте чувство эстетики», так объясняют эту перемену в судопроизводстве Англичане. Но не от излишней ли заботы вознаградить Индию в эстетическом и артистическом отношениях так оконфузили ее в нравственном и экономическом?

А вот судите сами. Украсив, например, страну великолепными общественными зданиями, по большей части тюремными замками и казармами, они дозволили такому памятнику как двухтысячелетний Сарнаф, построенному еще до Александра Македонского, гнить и разваливаться сколько угодно. Направив свои созидающие силы к сооружению университетов, ратуш, клубов, масонских лож (в европейском вкусе) и повыгнав изо всех этих учреждений, кроме первых, туземцев, они предоставили за то в полное распоряжение последних все сооруженные ими кабаки для сбыта испорченных отечественных водок со включением [592] дурмана именуемого шотландским виски. Они насильно одели всю Индию в манчестерские произведения и разорили тем все бумажные и другие прядильни страны; заставили Индусов молиться на богов бирмингамского изделия, резать шефильдскою сталью; научили даже обжираться, напившись водкой, испорченными консервами, сгнивающими здесь в одну неделю, и вследствие этого умирать от холеры сотнями. Какой же им еще эстетики?

Справедливо заметил мне один Индус что европейская цивилизация, к которой туземцы не подготовлены и не способны оценить ее, действует на их страну как роскошное, во ядовитое манценило пересаженное в цветущий сад: оно губит своими роковыми испарениями все прочие растения. «Неужели это может быть месть?» спрашивал меня недоумевая этот молодой студент, — «месть за последний мятеж?... Но ведь ни Индия вообще, ни мы, люди последнего поколения, не причастны к преступлению!... Так за что же?..».

Да простят мне симлинские сановники за невольное подозрение... но в замечании бедного студента есть доля правды. Луи Жаколио это давно подметил. «Англичане перепугались, как никогда еще не пугались до того времени. Они никогда не простят Индии этого испуга», говорит он в одной из своих книг. Мщение это, конечно, давно перешло в состояние бессознательности и они мстят по привычке. Полагать будто люди неотъемлемо умные в своей политике станут делать сознательно всевозможное чтобы губить, а может быть и потерять Индию, «драгоценнейший перл в венце императрицы», право было бы слишком глупо! С другой стороны, они именно так и поступают: и мне не раз заявляли это в дружеском разговоре Англичане прожившие долгие годы в Индии, знающие страну и ее жителей как свои пять пальцев и отрекшиеся от коронной службы вследствие одного отвращения к новой системе...

Несмотря на все старания и улучшения, на учебные фермы и ученых техников, судьба земледельческих классов, двух третей народонаселения, не улучшается, а с каждым днем ухудшается. Большая часть этих несчастных довольствуются пищей один раз в сутки, и какою пищей! Последний нищий в России отвернулся бы от таких яств, дворовая собака у скряги-жида ест лучше; горсточка полусгнивших круп (рис слишком дорог) или [593] пучок завялых овощей с водой, вот вседневная пища кули!...

Бедный, горемычный Индус кули! Есть ли в мире существо терпеливее и несчастнее его? Встает он до зари и ложится на мать сыру землю пред зарей, работая по шестнадцати часов в сутки за четыре анны (10 сантимов.), а не то так и за пинки... И Бога то у него нет, потому — некогда, а затем не откуда, да и не от кого занять Бога. Брамины отвергают горемыку как нечистого парию, и Веды иди из Вед молитва ему строго запрещена. Даже падри перестали соблазнять его в христианство с серебряною рупией в сжатом кулаке руки предлагающей ему крест. Кули примет монету и только что его окропит святою водой падри как кули пойдет и, купив коровьего навоза (Навоз здесь дорог и продается на вес.) на приобретенный капитал, вымажется с головы до ног в священном продукте, а затем воссядет идолом пред другими кули, которые станут на него молиться...

Обращение Англичан с туземцами высших образованных классов холодно-презрительное, подавляющее, является здесь делом гораздо более сериозным; тем более что образованные туземцы к этому не привыкли, да его и не было во времена Ост-Индской Компании.

Послушайте что говорит о чувствах Индусов к их правителям Statesman, откровеннейший из лондонских журналов: «Не финансы Индии», гласит газета, «причиняют вам главнейшее беспокойство; а положение до которого доведены массы населения нашим правлением и безусловная низость нашего поведения в отношении к туземным владетелям. Мы ненавидимы как классами бывшими до нас влиятельными и могущественными, так и воспитанниками наших же учебных заведений в Индии, школ и коллегий; ненавидимы за наше эгоистичное, полное отчуждение их ото всякого почетного или доходного места в управлении их собственной страны; ненавидимы народными массами за все невыразимые страдания и ту ужасающую нищету в которые ввергло их наше господство над ними; ненавидимы, наконец, принцами за тиранство и угнетение их симлинским foreign office». [594]

Эта слова были перепечатаны всеми туземными газетами и журналами без комментарий.

Так ли было при Ост-Индской Компании которую выгнали из страны за последний мятеж? Нет, конечно нет! Со всем ее эгоизмом, вымогательствами, жадностью и недобросовестностью, покойная компания умела ладить с туземцами. Она не заставляла их чувствовать ежеминутно превосходство своего рождения. Туземцы сами преклонялись пред превосходством оружия и нравственной силы Англичан и уважали их, тогда как теперь они лишь боятся и ненавидят их. В те дни когда поездка в Индию была кругосветным плаванием, авантюристы отправлявшиеся искать фортуны за морями делались настоящими Англо-Индийцами. Многие из них родясь и умирая в Индии, прожив в ней безвыездно тридцать, сорок лет, не в гордой замкнутости, как делается теперь, а пребывая долгие годы в постоянном обществе туземцев, так, наконец, свыклись с их образом жизни и даже мышления что знали о нуждах Индии и сочувствовали им не менее самих Индусов. В те блаженные дни они не только не презирали их, кичась пред туземцами своею белою кожей, но даже часто вступали в законные браки с туземками. Дралась и они с раджами и законными обладателями земель, которые они у тех отнимали во имя Англии, но с народом ладили и всегда были в дружбе. Но вдруг грянула беда непредвиденная. Удар грома 1857 года поразил страну, и все изменилось! С последними судорогами Дельи настал конец и пресловутой компании... Храбрые авантюристы, но все же «джентльмены», распоряжавшиеся до той поры судьбами народов Индии, исчезли в вихре вырвавшем с корнями как Могульскую империю, так и последнюю независимость сотней раджей. Индия была передана короне, и на место лихих авантюристов были присланы новые люди и пошли реформы...

Не знаю выиграла ли этою переменой сама Англия; развивать этот вопрос теперь не приходится, но если верить не только единодушному показанию туземцев, но и признанию многих Англичан, то Индия потеряла много. Какая до того Индусам нужда что безнравственная деятельность таких авантюристов как Уорен Гастингс с компанией [595] сделалась впредь в Индии невозможною? Для людей с подобными своебытными, сложившимися веками воззрениями на добровольные взаимные сделки, каковы Индусы да и вообще все Азиаты, правитель восточного пошиба в роде Гастингса, готовый взирать с благосклонностью на всякие преподношения от целой провинции до Гоголевского — «борзыми щенками», несравненно приятнее правителя из породы беконсфильдовских салонных левреток. С первым можно было и сговориться, и войти в личные сношения и теряя с одной стороны выигрывать с другой; а последний, являясь каким-то недоступным светилом, бюрократом и формалистом, смотрит на туземца как на гадину, до которой не следует дотрогиваться даже и в перчатках, а только следует управлять ею наступив ей крепко каблуком на хвост.

Без сомнения, с новыми порядками введенными в страну вследствие мятежа, Индус стал цивилизованнее. Вместе с прелестью вышеупомянутой европейской эстетики, он познал многое, чего при компании не ведал, а именно то что Фемида в цивилизованных государствах должна оставаться столь же слепою как и в не цивилизованных, но за то должна пребывать и неподкупною; но узнал он это лишь на теории, не веря конечно в самый принцип, а на практике поверяя часто и противное. Познакомился с утонченными понятиями о гражданских добродетелях вообще и о чести джентльмена в частности в своих повелителях; а сам лично, под постоянным прибоем тяжелых волн английского презрения, утратил и последние понятия о собственной чести, как и всякое чувство собственного достоинства.

Выходит что Британское правительство с лучшими намерениями губит Индию. И по-моему дело это непоправимое, хотя бы потому уже что, даже исправив все ошибки последнего двадцатилетия, а особенно за время Дизраелевского царствования, Англия все-таки неспособна ни исправить испорченной в стране нравственности, ни переделать натуру Англичан, которые так сильно врезались в вырытую собственным презрением ко всему туземному колею, создали со своей стороны такие крепкие хоть и искусственные запруды что не сойтись им с Индийцами и [596] в тысячу лет. Скорее воды Темзы сольются с водами Гангеса чем Англичанин в Индии взглянет на Индуса как на равного себе, будь этот Индус размахараджей и веди он свой род от дней Адама. Англичане чувствуют положительно непреодолимое отвращение к Индусам. Как я заметила выше, это психо-физиологический, а не политический вопрос. Кроме нескольких старых, переживших мятеж Англо-Индийцев, присылаемые сюда из Англии чиновники, если и приезжают в страну без особенно сильных предубеждений, то разом заражаются окружающею их атмосферой, насильно втягиваются в нее и не могут бороться против публичного мнения выражаемого всею английскою колонией. «С волками жить, по волчьи выть», эта поговорка применяется к английскому, гораздо более нежели к какому бы то ни было другому европейскому обществу. В нем и чахнуть «не по-английски» опасно: тотчас же переглянутся с обычною им миндально-уксусною улыбкой и сделаются еще величественнее, ласковее с чихнувшею личностью, и закивают головами как бы говоря: «бедный иностранец... не привык, не знает еще изящных законов вашего общества!» Одно лишь огромное, немыслимое в другой колонии, жалованье и предоставленные службой в Индии выгоды привлекают сюда чиновника. Но он живет здесь лишь надеждой вернуться домой; считает время трехлетними периодами, от одного отпуска до другого; созидает себе в стране искусственный английский мирок, и все что является за пределами этого мира возбуждает в нем невыразимую гадливость и отвращение...

Описав Англичан и их выработанную здесь характеристику, взглянем на туземцев и посмотрим насколько они заслужили свою лютую судьбу. Выскажу мысль которая может показаться парадоксальною, хотя оправдывается неопровержимыми фактами. В Индусах нет, да и не может быть того чувства которое мы, Европейцы, привыкли называть патриотизмом, то есть любовью к своему отечеству в отвлеченном смысле этого слова. Нет той горячей привязанности к учреждениям родины как целого; чувства электризующего иногда целую нацию и заставляющего ее подыматься как один человек для прославления или на защиту отечества; нет той отзывчивости на ее горе [597] как и на радости, на славу, как и на бесчестие ее... А нет в них такого чувства по столь же простой как и понятной причине. Эта причина, очевидный и всем известный факт. Кроме отеческого дома или избушки где ему случилось увидеть впервые Божий свет, у Индуса, говоря вообще, нет другой отчизны. Скажу более: на своих ближайших соседей, через стену родительского двора, туземец уже часто взирает, вследствие священного для него закона предписанного его религией, не как на соотечественника, а как на чужеземца совсем другой расы, если только эти соседи не одной с ним касты. Это уже подтверждается тем что, говоря про Индуса живущего, положим, по другую сторону его поля, первый Индус отзовется как о беллати (чужеземце), термин презрения относящийся не к одним Европейцам. Таким образом, чуждый чувству патриотизма в случаях вторжения или междуусобицы, туземец, не взирая на личную храбрость, заставлявшую его защищать родной очаг и семейство до последней капли крови, интересовался да и теперь интересуется весьма мало судьбой как Индии в ее интегральном значении, так и своего ближнего, если только этот ближний не принадлежит к его касте или даже к тому специальному отделу или подразделению касты к которому он причислен сам.

Географически страна разделена на бесчисленные раджи и малые государства; этнологически: на сотни племен и национальностей; номинально, на две расы: на ариян и семитов, или Индусов и Могулов, то есть на две главные религии: магометанскую и браминскую. Обе веры находятся между собой в вековой непримиримой вражде, и только присутствие британских войск сдерживает фанатизм обеих рас, которые иначе стали бы резать друг другу горло на каждом религиозном празднике той или другой стороны, а таких праздников несколько десятков в году как у Могулов, так и у Индусов, особенно у последних. Далее, даже магометане разделены в Индии на большое число враждебных друг другу сект, неизвестных среди правоверных Турции и Европы. Об Индусах же и говорить нечего: номинально все они (около двухсот миллионов) принадлежат к так называемой «вере браминов» и преклоняются пред священным [598] законоведением Ману и Ведами. Но ведь и рыбы пожирающие друг друга живут в одной воде. Взгляните в безлунную летнюю ночь на небо с его тысячами звезд если желаете получить понятие о кастах, субкастах, разделениях и подразделениях веры браминов. Они и сами говорят что их «священные Веды, — всемирный, безбрежный океан, из-под солено-горьких вод коего вытекают тысячи источников чистейшей воды». Понимай так: воды Вед-океана слишком солоны для обыкновенного желудка; поэтому, дабы сделать их годными, явились хитрые гидрологи под видом браминов, которые и занялись фильтровкой этих вод, каждый из них комментируя древнее писание по-своему. В результате, с веками оказалось следующее:

Номинально Индусы разделяют свою расу на четыре касты: 1) брамины или сыны бога Брамы; 2) кшатрии или воины; 3) вайши или торговцы, и 4) шудры или чернорабочие, низший класс. Но каждая из этих каст подразделяет себя на субкасты (от пяти до 13), которые в свою очередь распадаются на фракции, коим несть числа. Словом, каждая каста есть гамма тонов, нисходящая от высокой до низкой ноты; только вместо семи в ней «до седмижды семидесяти» тонов. Так, например, в двух главных подразделениях браминов, высшей аристократии, мы видим что «панча дравиды» и «панча гинды» (первые — жители южной, а вторые северной Индии), две субкасты, не могут ни вступать между собой в брак, ни есть вместе пищу в которую входит хоть одна капля воды; но обе субкасты брамины, и всякую другую пищу могут есть в компании! Гуджератский брамин примет воду из рук или из дома маратского брамина, но не станет есть рис приготовленный последним. Брамин Дешашта имеет право разговаривать с брамином Кархада издали; во если нечаянно перейдет его тень или дотронется до него, то сильно осквернится!...

Теперь спрашивается: может ли Индия при такой системе быть не только рассадником патриотизма, как то полагают некоторые писатели, но даже порождать время от времени патриотов? В ней до 200 миллионов Индусов, принадлежащих к одной вере; но как христианская религия не мешает такому же и большему числу Европейцев [599] воевать и ненавидеть друг друга, так и здесь в Индии. Есть в ней Индусы Маратты и Индусы Пенджабы, Бенгальцы и Дравиды, Гуджераты и Раджпуты, Кашмирцы и Непалийцы и проч., и все они Индусы. Но воображать вследствие этого что Раджпут считает частью своей родины Деккан или Бенгалию и при случае подымется на ее защиту также нелепо как надеяться что Москвич станет гореть желанием отмстить Зулуям побившим Англичан, или взглянет на Испанию как на часть своей родины потому только что она в Европе!...

Англичане дозволяют миру полагать будто одни они сравнительно с малым войском усмирили бунтовщиков в 1857 году, покорили и испепелили Могульскую династию в Дельи, и окончательно приковали к запяткам Великобритании индийских раджей, как приковывались во времена древности цари-пленники к колесницам победителей... Но не потому ли они и похваляются этими подвигами что история мятежа еще никогда не была никем другим писана кроме их самих? Не будучи в состояний вырвать эту кровавую страницу из летописи покорения Индии, они ее расписывают по-своему. А если представить дело в его настоящем виде, выйдет что они и во веки веков не усмирили бы мятежников, не помоги им Пенджабы, особено Сикки. Никто не будет столь глупым чтоб усомниться как в их личной храбрости, так и в превосходстве их военного гения, вооружения и всего прочего над азиатскими народами; но сила солому ломит, и если во время мятежа они были душой в военных делах, то Пенджабы с некоторыми другими оставшимися верными Англии племенами были тою сильною рукой которая раздавила одну голову за другой этой многоглавой гидре собиравшейся было позавтракать зазевавшимися Бритами. И мятеж поглотил бы их всех до единого когда бы не «верные наши Педжабы», как выражаются Англичане в свои редкие минуты справедливости к туземцам. А пошел Индус на Индуса, восстал брат на брата, вовсе не из верности как и не из особенной любви к Англичанам, а просто, вопервых, из личного мщения Сикков к Индусам центральной Индии, войска и многие из племен которой помогли их общему врагу покорить Лахор и Пенджаб в 1845-1842 годах; а вовторых, из вековой ненависти к Могулам. [600]

Тот ошибается кто полагает будто Англичане завоевали Индию. Они просто пришли и взяли ее, захватывая мало-по-малу провинцию за провинцией, одно владение за другим... Они встречали сопротивление в раджах и дрались с отдельными владетелями; но народ всегда оставался безучастным и совершенно равнодушным зрителем борьбы.

Кроме того полного отсутствия всякого патриотизма в Индусах о котором заявлено выше, это равнодушие еще объясняется следующим мало известным фактом. За исключением могульской и немногих чисто индийских династий, все ныне существующие плеяды махараджей и раджей в былые времена не были ни царями ни даже независимыми владетелями своих территорий. Принадлежа без исключений к касте кшатриев (воинов), они были только вооруженными защитниками народа обитающего на известном пространстве той или другой территории Индии, и по взаимному соглашению, получая известную с него дань продуктами и деньгами, обязывались защищать его от нападений соседей и вообще блюсти его интересы, управляя им и разбирая его жалобы по законам Ману. Законы последнего были повсеместны в Индии и считались как считаются и теперь чем-то священным и вследствие этого непреложным. Поэтому вдоль и поперек Индостана, не взирая на разницу каст и религиозных сект, страна с ее сотнями отдельных радж (Титул «раджа» происходит от слова радж — царство, или государство. Есть такие что состоят всего из нескольких сот десятин.) управлялась под одним и тем же уложением, священный текст которого служит непреодолимою преградой к какой бы то ни было реформе. С веками свод законов Ману перешел в мертвую букву; страна покрылась тиной как пруд стоячей воды, заснула старческим сном, пробуждаясь лишь урывками то в одном, то в другом месте, там где происходил минутный переполох причиненный одним из ее многочисленных врагов. Но ни разу с первых страниц ее истории до последней не подымалась еще Индия всецело, не стряхивала с себя своей вековой плесени; ни разу не отозвался болью ни один из членов ее в то время как вторгнувшийся враг увечил другой член... Пришли Англичане и [601] предложили себя защитниками вместо раджей: подумал один, поразмыслил другой из народов Индостана, и каждый в свою очередь, увидя что пришельцы побивают их прежних хранителей, стало быть сильнее последних, и предлагают им такую же и еще более верную защиту, да и требуемая дань не показалась им на первых порах столь высокою, и вот стали эти народы один за другим беспрекословно сдаваться... У них не требовали отречения ни от законов Ману ни от веры их праотцев, и они, ничего не теряя, приобретали, как они думали, условия гораздо более выгодные. Что за дело каждому из них отдельно до других совокупно? Его хата с краю: а тот ли, другой ли беллати им управляет, Индусам, кроме браминов, совершенно безразлично...

IV.

Город прокаженных. — Бессильная злоба газет против теософов. — Лахор в ожидании вице-короля. — Лахор при мусульманах. — Его древность и кем построен. — Мавзолей Рунджит-Синга, его четырех жен и семи невольниц. — История его любимой жены, Рани Чанды, и ее смерть в Кенсингтоне. — Сын «Пенджабского старого Льва». — Пушка Талисман. — Лагерь махараджей. — Серебряный фаетон раджи Джинда. — Соперничество двух навабов.

Поспешая в Лахор на дурбар, мы отказались даже от удовольствия насладиться зрелищем 9.000 «прокаженных» или «белых Индусов», как их здесь называют, составляющих население городка Тарн-Тарана, в семнадцати милях на юге от Амритсара. Тарн-Таранцы составляют единственное исключение между жителями прочих городов находящихся на британской территории: они изъяты от чести видеть Англичан между чиновниками своего гражданского управления. Как видно, высшей расе белых не улыбается перспектива сделаться еще белее... Вследствие этого Тарн-Таран и представляет давно не виданную в Индии аномалию: белые жители управляются черными властями... Сюда посылаются селиться прокаженные изо всего Пенджаба, а изъятые от этой болезни Индусы и «полукасты» или евразии управляют городом... [602]

В Лахоре уже собралась порядочная масса Англичан со всех концов Индии для торжественной встреча нового вице-короля. Все отели и «бенгдау» были переполнены приезжими, и только благодаря распорядительности наших туземных теософов мы избегли неприятности кочевать среди поля в палатке. Узнав что мы будем во время дурбара в Лахоре, восемнадцать туземных теософических обществ прислали своих делегатов к вам, и мы нежданно очутились во главе маленькой армии. Это весьма не понравилось неприятелям нашего общества, которые еще до вашего приезда сделали нам честь посвятить несколько передовых статей в своей газете Civil and Military Gazette, самой изысканной брани направленной против нашего общества вообще и его основателей в частности. Эта газета, в пылу бессильного негодования, даже выразилась так: «Обморочив (?) всю Симлу, теософы, как недоброй памяти Тамерлан, угрожают теперь вторжением Лахору». Аллахабадский же Indian Herald в продолжение целого месяца просто скрежетал зубами. Сравнив нас с Парнеллом и его «разбойничьею шайкой Ирландцев», газета разражалась ругательствами, суля правительству всевозможные ужасы если оно только «не освободится от зловредной пропаганды руссо-американского теософизма, соблазнившего уже столько английских чиновников в Индии».

Что теософы смиренные философы, любознательность которых не простирается за пределы чисто отвлеченных вопросов, известно каждому Англо-Индийцу. Всякий из них знает что библиотека наших многочисленных обществ, изобилуя санскритскими и палийскими рукописями, не обладает ни одним сочинением даже о политической экономии, не говоря уже о чем-либо другом политическом. Тем не менее полиция не оставляла нас своим вниманием.

Наконец, благодаря протекциям, нам удалось оправдать наше присутствие на родине Нава-саиба... Узнали калькутские мудрецы нас покороче и убедились окончательно в том что мы не сносимся ни с генералом Кауфманом, ни с Афганами. А раз убедясь в том что мы гораздо более интересуемся разрешением загадочной проблемы почему браминам могла придти оригинальная мысль представлять земной шар поставленным на хребет слона, помещенного в свою очередь на спине черепахи, а черепаху висящею в воздушном пространстве, — нежели прозаическим [603] вопросом о присутствии сынов Альбиона в Индии, — Англичане, по выражению гадальщиков на картах, «успокоились наконец собственным беспокойством».

Мы приехали в Лахор 6, а вице-короля обкидали только 9 ноября. Поэтому мы и воспользовались этими тремя днями чтобы пуститься в поход за древностями, которыми столица Пенджаба изобилует не менее других городов Индии. Лахор один из древнейших и знаменитейших городов северного Индостана, но и самый жаркий. Это пекло, настоящая духовая печка Индостана. Он расположен на левом берегу реки Рави, под 31° сев. широты. Не взирая на близость Гималайских хребтов, в продолжение семи месяцев в году, благодаря сухости климата и соседству песчаных пустынь Синда, от жары здесь у Европейцев кожа дает трещины и лопается... Но к ноябрю жара спадает; вечера и утра прохладные; а к декабрю река в некоторых местах даже льдом покрывается. В это время года туземцы шныряющие при 40° градусах в тени, как живчики в воде, впадают в спячку, еле двигаются и начинают замерзать как мухи. Так было и теперь. В то время как мы просто не знали куда деваться от ноябрьского солнца, наши спутники и чичерони, различные синги, кутались в коляске в меха и шали, а наши кучера и скороходы дрожали под стегаными одеялами, заменяющими шали для простонародья...

Во времена оны Лахор был в несколько раз обширнее, и его история связана с историей каждой из магометанских династий северной Индии. Величие этой столицы было воспеваемо во дни древности как бардами, так и прозаическими летописцами страны. Но теперь город не более одной мили в длину и трех в окружности. Говорю, конечно, о «Черном Городе», ибо «кантонемент» брезгливых Бриттов расстилается на необъятное пространство. Его сады и аллеи, стискивая город словно боа-констриктор в своих удушающих кольцах, окружает его со всех сторон. И вероятно чтобы белому «кантонементу» было удобнее наблюдать за поведением своего черного питомца через головы изображенных на древней городской стене богов, эту стену с 30 футов понизили до 15, для вящей вентиляции, если верить гиду. Как бы то ни было, а древнюю стену крепко попортили... [604]

В этой стене ворота, а на северной стороне цитадель, ныне переделанная под станцию железной дороги. Глубокие рвы некогда окружавшие городскую стену завалены и на них разбиты великолепные сады...

Начало Лахора теряется во мраке глубочайшей древности. Современные английские историки, положительно страдающие какою-то антикофобией во всем что касается древностей Индии, чрезвычайно было обрадовались не найдя имени Лахора в сказаниях греческих историков времен Александра Македонского. Но так как историки походов великого завоевателя были только историками описывавшими маршрут сына Филиппа, а не всеобщую географию Индостана, то этот факт ровно ничего и не доказывает. С другой стороны оказывается следующее: в летописях Джуллундера, города в 80 милях от Лахора, куда Раджпуты эмигрировали из Мультана 1.400 лет до нашей эры, упоминается о посещении в V столетии до Р. X. царем Лах-Авара своего деверя царя «двенадцати Махаллов», или Джуллундера, состоящего из 12 крепостей. А Лах-Авар и есть Лахор, хотя бы по очевидной этимологии своего имени, разобранной и доказанной санскритистами. Местное предание приписывает основание Лахора и Кашура (развалившийся городок возле первого) двум сыновьям царя Рамы, обоготворенного Индусами героя Рамаяны: Лаху и Кашу. Лах выстроил крепость и назвал ее своим именем: Лах-Авар т. е. «крепость Лаха». Туземные пандиты (ученые) доказывают что Лахор ровестник древнейшим городам основанным на западе Индии Раджпутами. Верно одно: в VII столетии христианской эры мусульмане нашли Лахор цветущим, богатым городом, как это и показано их историками. В 1241 году он был взят и разорен дикими ордами Чингис-хана, снова отбит и затем опять отвоеван от Раджпутов в 1397 г. Тимуром «бичом вселенной»; в 1436 взят приступом Белол-хан-Лодием, одним из афганских вождей; а афганской династии был положен конец императором Бабером в 1524 году, с которого времени он и основал Могульскую империю. До 1767 года каждый из последующих императоров: Хумайюн, Акбар, Джегангир, Шах-Джеган и Аурунгзебе, соперничал со своим предшественником в усилиях украсить Лахор, обессмертить имя свое в постройках великолепных мечетей, памятников и крепостей... [605]

В Лахоре, однако, эти обращики восточного зодчества весьма пострадали. В конце прошлого столетия, во время долгой борьбы с магометанами, которая и окончилась взятием города приступом Рунджит-Сингом, обе непримиримые армии оставили неисправимые следы своего зверского фанатизма. В знак обоюдного презрения, заявляемого в перемежающихся победах, пока одна армия резала священных коров в пределах храмов Сикков, чем оскверняла на веки пагоды и пруды, другая побивала свиней, обмазывая их кровью стены мечетей и затапливая ею гробницы правоверных. Вследствие этого, во время необходимой переделки и процесса «очищения», как храмы так и мечети сильно попортились. Но есть еще между ними вполне достойные посещения... Таковы, например: у Делийских ворот мечеть Вазир-хана, построенная над останками какого-то газнивидского святого, в 1634 году; Сонери-Месжид или Золотая Мечеть, воздвигнутая в 1753 году Бикхвари-Ханум, царицей лахорской, царствовавшей по смерти мужа; четвероугольник Джамы Месжид, пред входом куда Аурунгзебе выстроил в 1674 году широкую лестницу из разноцветных дорогих плит из камня известного в Кабуле под именем абри; наконец, затем прелестнейший сад Газури-Бхач где находится мавзолей самого Рунджит-Синга, превратившего было Джаму-Месжид, великолепнейшую из мечетей Лахора, в амбар.

Мавзолей великого царя Пенджабского, смесь индийского и сарацинского стилей, самая куриозная, хоть и совсем современная постройка. В центре саркофага возвышается мраморная площадка, посреди которой красуется натуральной величины лотос, в сердцевине которого хранится прах сожженного Старого Льва, а этот лотос окружен одиннадцатью другими лотосами поменьше, которые как и первый служат погребальными урнами и содержат в себе прах. В четырех из священных цветков пепел четырех сатти, добровольно испепиливших себя живыми четырех жен махараджи, а в остальных пепел семи прелестных невольниц, молодых девушек из зенаны (гарема) приговоренных к костру ради этикета и последних почестей царю Лахорскому. Будем надеяться что и эти сожгли себя добровольно, так как об этом история умалчивает. Впрочем, сопровождавший нас почтенный старец Сикк, великий [606] почитатель обычаев древности и уверявший нас что он сам был очевидцем церемонии в 1839 году, рассказывал нам что горе по Рунджит Синге было столь велико что еслибы не закон, то все они до одного человека бросались бы за своим любимым царем на костер. «А невольницы, добавил старец, они прыгнув как газели на погребальное ложе, уселись за своими господами у ног царского трупа, и в то время как одна играла на бвине (Род гитары.), другие пели песни ликования о соединении в мокше, пока дым разгоравшегося костра не прервал их голосов на веки, а пламя не превратило их юных тел в пепел!...

Но не все жены Старого Льва отправились за супругом в ту —

Долину вечного молчанья
Где нет ни слез ни воздыханья...

Главная из них, обожаемая Рунджит-Сингом рани (царица) Чинда из любви к сыну отказалась от блаженства cymmu и осталась в сей юдоли плача сражаться за него и защищать сыновние права на престол... Грустно кончила эта знаменитая в современной истории завоеваний Англии женщина. Ее сын, которого она так любила, из-за корысти и трусости первый вошел в заговор с врагами против нее, предав и мать и страну... Он до сих пор здравствует, растолстел и проводя большую часть года в своем имении Эльведен-Голл (Дулин-Синг жил прежде в Шотландии.) в Англии, среди своим закадычных друзей, лорда Грея (сына вице-короля маркиза Рипона), лордов Гентигфильда, Дакра, Лейстера и Гартингтона, предается своей страсти к охоте, являясь настоящим английским помещиком. Она же жила и мучилась много лет в одиночестве и изгнании в глухом уголке Кензингтона, где безвыходно в своей комнате со старою преданною ей служанкой последовавшею за нею из Индии, провела весь остаток дней своих до дня конечного освобождения, смерти.

Эта слабая, крошечная женщина, только двенадцатью годами старее своего сына, взлелеянная в роскоши, страстно любимая столько насолившим Англии Старым Львом Пенджабским, по смерти своего махараджи явилась героиней, смелость которой затмила все подвиги Сикков. Одна, [607] окруженная изменой, ради сына она решилась на все. Взбунтовав против замыслов Ост-Индской Компании огромную партию в Пенджабе, она стала во главе своей армии и, как говорят, сражалась не хуже храбрейшего из своих Сикков. Суеверные Пенджабцы до сих пор твердо уверены в том что в этом тщедушном теле сражался сам махараджа-сааб. Взятая в плен Англичанами, она была отправлена в форт-Чунар, грозную крепость в 40 милях от Бенареса. Но не прошло и года как она оттуда бежала. Одна, безо всякой помощи, она достигла Непаля, Бельгии, Индии, где явилась неприкосновенною для своих врагов. Но пока рани Чинда томилась в крепости, ее сын Дулин-Синг уж успел обратиться в христианство и был отправлен с семейством в Шотландию. Мать не знала о его измене вере отцов и родине и сильно тосковала о сыне. Воспользовавшись ее материнскою любовью, агенты компании, уверив ее что она увидит любимого сына если только отправится в некий городок на границе Непаля, заманили бедную женщину в приготовленную ими западню и схватив отправили ее в Англию. Там она впервые узнала об обращении (в ее понятиях страшном совращении) махараджи Дулин-Синга в христианство, «в веру палачей ее народа и родины», говорила она. Она чуть не умерла от горя. Не раз в последствии преданная мать выражала свою глубокую тоску изъявлением горького раскаяния в том что не предала тела своего самосожжению на костре мужа. «Я пренебрегла священным обычаем, говорила она, — отказалась от блаженства сделаться сатти (Сожигающим себя вдовам дают название сатти, а действие самосожжения называется сутти.) и вот боги наказали меня за это». Она умерла в Кенсингтоне (Лондоне) отказываясь до последней минуты не только жить или есть с сыном, но даже дотронуться до него или внуков...

Чрезвычайно любопытен фасад стены крепости Акбара. Она тянется на протяжении почти 500 шагов от востока к западу и сплошь покрыта мозаичными украшениями и рисунками из какого-то необычайно ярких красок изразца или эмали. Рисунки представляют воинов, лошадей, слонов, символические картины всех знаков зодиака и [608] даже ангелов, охраняющих, согласно персидской мифологии, каждый месяц и день года: доказательство довольно веское что эта работа не мусульман, считающих представление человеческих фигур за величайший грех, а выходцев из Персии еще до времен Магомета.

В Анаркуле, здании против центрального музея, мы познакомились со знаменитою в истории Сикков пушкой по имени Земзамах. Вылитая в Индии в 1716 году, эта громадина была отбита у Ахмед-шаха до его бегства в Кабул. В 1802 году она попалась в руки Рунджит-Синга; но до того времени находилась в плену у могущественных амритсирских бханги (нечто в роде феодальных баронов) которые и прозвали пушку Бхангиан-вали-топ, то есть шапкой (также горой) Бхангиев, взирая на нее как на талисман Сиккской империи, вследствие того что каждый раз как магометане вывозили эту пушку против Сикков, последние непременно побивали своих наследственных врагов.

Но интереснее всех других древностей явились пред нами сохранившиеся живые обращики старины: принцы и раджи Индии. Кто побывал при дворах этих маленьких владетелей, которым позволено играть в царствование на веревочке у их политических резидентов, и кто познакомился с их обычаями и нравами, тот видел Индию как она вероятно была и за 3.000 лет тому назад. В этой, как бы застывшей на месте стране, где какие ни есть нововведения скорее привиты мусульманским нежели европейским элементом, все своеобразно и чудно. Особенно здесь, в Пенджабе, и в при-Гималайских маленьких владениях, еще никто и ничто не успело англизоваться.

Съехавшимся на поклон новой верховной власти потентатам был отведен для их лагерей огромный пустырь за городом, целый оазис. Там каждый из великих как и малых раджей и навабов имел свой отдельный лагерь на все время дурбара, где каждый из них и держал двор с собственными визирями, деванами, кучей телохранителей, придворных чиновников, астрологов, магов, конницы, слонов и целым роем паразитов. В иных случаях, впрочем, туземные телохранители были удаляемы на время и заменяемы почетным караулом из Европейцев.

Лагери разбиты с математическою правильностью. Каждый отделен от соседнего высокою стеной из вышитой, [609] разукрашенной парусины, иногда из дорогих ковров и имеет свои улицы, особый вход и ворота с часовыми... Царская палатка, всегда во глубине двора, прямо против главного триумфального входа, монумента вышитых материй и китайских цветных фонарей, а пред фасадом каждой дурбарной (Кроме главного вице-королевского дурбара, главные раджи имеют привилегию держать свои дурбары в лагерях.) палатки лужайка, часто с временно устроенными на ней фонтанами, рядами фонарных столбов и, о боги браминов! рядами газовых рожков!.. Налево лагери раджей первого ранга: Кашмира, Путтиалы, Бахавальпура, Набба, Джинда, Алувалии, Манди, Маллер-Котли и других махараджей. Направо огороженные лагери раджей второго разряда, Кальзеа, Даджана, Фаридкота и проч. Все это владетели территории которых входят в район Пенджаба и Кашмира. Ни принцы Раджпутские, ни раджи из южной и центральной Индии не присутствуют на дурбаре северных провинций. Нескольким афганским вождям и мусульманским принцам было учтиво отказано в позволении явиться для представления вице-королю... на этом дурбаре...

За лагерями нескончаемые ряды конюшень под открытом небом. Целые табуны лошадей, слонов, верблюдов теснятся между раскинутыми на огромном пространстве шатрами солдат и прислуги. Все это лишь издали напоминает европейский лагерь. Приблизтесь, и вы будете поражены невиданными, странными формами, яркими цветами и позолотой, богатыми восточными костюмами свиты и телохранителей, развевающимися коврами, флагами и значками; фантастически разукрашенными лошадьми и слонами; читтами (Читта, род леопарда дрессированного для охоты за кабанами и дикими козами. Их держат как собак для охоты.) в вышитых бархатных полонах и шапках с намордниками; соколов в капюшонах на золотых целях; всевозможной породы охотничьих горских собак с ошейниками утыканными полуаршинными, страшными иглами и теми тысяча и одной затеями которыми раджи и деспоты Индии окружают себя теперь, как они то делали и во времена Александра Македонского...

Вот лагерь его светлости, махараджа Ранбир-Синга, [610] Бахадура, великого командора достославного ордена звезды Индии, компаньйона Индийской империи, советника императрицы Индия, почетного генерала императорской армии, главы Джамму и все-таки подозреваемого и находящегося под надзором всех англо-индийских полициантов повелителя кашемирского!.. Он привез с собою 35 сирдарей и столько войска сколько ему позволили. Двор лагеря полон воинов. Одни в блестящих кирасах, в кот-де-маль и железных латах, в шлемах с высоким развевающимся плюмажем и пунцовых бархатных штанах; другие, инфантерия, в малиновых тюниках, голубых с серебром узких брюках, белых ботинках и в медных шапочках со шипцом, на конце которого восседает четверорукий божок. Лагерь разделен вдоль центра широкою улицей, с фонарными столбами по бокам, за которыми тянутся длинные ряды палаток красных, голубых, зеленых, всех цветов радуги и с полубатареей артиллерии по обеим сторонам. В глубине улицы большой сквер окруженный ханатами из ярко-красного сукна, нижние стены которого украшены полосами золотисто-желтой материи вышитой чорными узорами кашемирского фасона. В этот сквер мы входим чрез род портика, громадную шамеану из того же материала, и пред нами в центре сквера возвышается дурбарная палатка самого махараджи, великолепный обращик передвижного дворца. Вся палатка из ярко-малинового бархата с полосами вышитыми золотом и представляет вид двухэтажной китайской пагоды с загнутою по краям крышей. Стены подбиты шоколатного цвета сукном, сплошь зашитого словно кашмировая шаль узорами. Колонны поддерживающие внутри палатку серебряные и увешены канделябрами и дорогими лампами; а на стенах зеркала в рамках в персидском вкусе. Под входным навесом род передней залы, земля мягко устлана дорогими коврами, среди которых красуется толстейший бархатный ковер яркопунцовый и весь затканый девизами из черного шелка и золота. А внутри, средняя огромная комната застлана драгоценнейшими белыми коврами, по которым разбросаны кучи подушек, подобные которым не красовались и на Парижской выставке. Во глубине комнаты, на тронном месте и под балдахином, стоят два круглые кресла, с драгоценнейшею и быть может уже слишком [611] изобильною инкрустацией из частого золота самых фантастических узоров, которыми так славится «счастливая долина» Кашемира. Подушки сидений из золотистой кожи, до такой степени густо зашитые золотом что ее почти и не видно из-за вышивки. Две такие же скамейка пред креслами-тронами, а по обеим сторонам расставлены кресла из частого серебра с позолоченными украшениями. За этими второй ряд просто серебряных, но все с такими же великолепно вышитыми сиденьями; а за этими креслами следуют ряды стульев покрытых превосходным вышиванием никош, которым так славится Кашемир. На этих тронах во время частного дурбара будут заседать сам махараджа и с ним радом вице-король. Кресла в первых рядах золоченые, будут украшены разными английскими сановниками, а за ними, на просто серебряных скромно воссядут, поджав ноги, подвластные им раджи и владетельные сирдари, тогда как на стульях поместится разная мелюзга...

Возле лагеря владыки Кашемирского расположен лагерь семилетнего махараджа Путтиальского. Упоминаю, ради назидания русской публики, вереницу имен и титулов коими украшен сей юный принц. «Его светлость махараджа Ражиндар-Синг, Мохиндар-Бахадур, Фарзанд-и-Хас, Даулат-и-Ин-глишия, Мансур-и-Заман, Эмиль-уль-Умра, махараджа Дхирадж, Раджашар, Раджган, владыка Путтиалы». Не взирая на свой юный возраст, маленький потентат отличается замечательным великодушием. Он только что пожертвовал, и «так прямо от себя», уверяют нас газеты, и без малейшего на то намека со стороны своего резидента, 50.000 рупий на «патриотический фонд». Этот фонд предназначен для вспоможения раненым в последнем походе на Афганистан. И хотя с каждого фунта стерлинга не придется и шиллинга на долю туземного английского войска, в Индии однакоже с подпиской обращаются преимущественно к туземцам, быть может потому что Англичане ничего не дают, предпочитая получать, а не отдавать заработанные в Индии капиталы.

Лагерь этого щедрого bebe чрезвычайно красив и оригинален, и вместо двора к его палатке ведет прелестный у кого-то занятый сад. Его палатки пунцовые с черными и белыми полосами, а дурбарная палатка в виде огромного двойного купола. За принцем следуют пятьдесят слонов [612] и батарея артиллерии, пушка которой все кроме одной забиты. Далее тянутся лагери махараджей Наббы и Джинда...

Между двумя последними существует соперничество еще с первых дурбаров вице-королей Индии, соперничество которое и разыгралось в нынешнем году самым неожиданным образом. Оно состоит в том кто из них перещеголяет другого в роскоши и оригинальности царских затей. До сей поры пальма первенства постоянно доставалась махарадже Наббы. Но в этот год его светлость был неприятно поражен подставленной ему соперником ножкой. Раджа Джиндский появился среди лахорского народонаселения, и толпы разинули рот, да так и остались до конца дурбара... Секретно заказанный им фаэтон оказался весь из чистейшего серебра! Необычайно оригинального и элегантного рисунка этот экипаж поразил всех своими огромными размерами. Девять чистокровных лошадей залитых в серебряные сбруи тащила его тремя тройками, по старой форейторской моде, с постильйоном на спине каждого коренника. Позади восседали в серебряном же, заднем сиденье два фантастические егеря, а сзади на серебряных же запятках качались босые и голоногие чупрасси в голубых бархатных кафтанах с золотым шитьем и длинными серебряными махалками, на концах которых развивались белые хвосты яка, которым туземные слуги отгоняют от саабов мух и комаров.

Сам же махараджа, самодовольно улыбаясь и развалясь на голубых бархатных, вышитых золотыми листьями подушках, с торжеством поглядывал по сторонам. Эффект вышел поразительный!... Дамы верхом останавливались на Малле (Малл Bois de Boulogne Лахора.) и ахали. Тюльбюри Англичан по неволе давали дорогу странному и огромному экипажу, который остановился наконец у музыки, как бы приглашая полюбоваться собой поближе... Все винты, гвозди, рессоры, все металлические части этого фаэтона, покрыты снаружи толстыми пластами золота, даже оси и наружная обшивка колес, тогда как самые спицы из чистого серебра! Так как у раджи Джиндского нет ни войска, ни батарей, ни крепостей, а только несметная куча денег при одной пушке, которая к тому же имеет странную привычку убивать лишь [613] тех кто из нее стреляет, то Англичане очень любят старого Джинда.

Увидав экипаж и произведенный им эффект, махараджа Наббы чуть не умер от удара. Огромные грозди из цельных изумрудов, ниспадающие с его белого атласного тюрбана, тряслись над его носом в продолжение целого часа от волнения; тряслась и его седая борода... Вернувшись домой он тотчас же приказал послать телеграмму в Лондон, справляясь сколько ему будет стоить коляска из чистого золота с серебряными гвоздями и рессорама... Полученный им ответ поверг его в безутешное горе. Ему пришлось бы продать свою столицу для удовлетворения мстительной фантазии!..

Прочие лагери все более или менее копии с двух вышеописанных. Некоторые раджи почему-то сочли нужным приготовить у себя во дворах разные замысловатые машины для гимнастики и поло в честь могущих их посетить английских саабов быть может в тайной надежде что авось Бог милостив, и саабы свернут себе на них шею (Англичане ужасные охотники в Индии до всевозможных гимнастических упражнений и игр где требуются ловкость и смелость. Поло игра в деревянный мяч на лошадях, род скачки с препятствиями, с равным числом наездников на каждой стороне. Она ими перенята у Кашемирцев; ежегодно от восьми до двенадцати человек Англичан бывают убиты в этой опасной игре, сброшенные или задавленные часто падающими лошадьми.).

Мы промешкали в Парусинном городе до самого вечера, разглядываемые туземцами с таким же, если не большим любопытством, как разглядывали мы их сами. Наконец, какофония разнохарактерных «зорей» одновременно предпринятая туземными трубачами заставила нас поспешить к экипажам... Мигом окутали индийские сумерки, словно прозрачным покровом и лагерь, и крепость, и окружающую их огромную поляну. И не успели мы еще усесться, как уже замелькали пред нами сотни костров, заблистали золотисто-красные огоньки, и стала раздаваться у входа каждого лагеря тяжелая поступь британских патрулей, обходящих и охраняющих каждую ночь туземных часовых в «Лагере Независимых Махараджей...»

(Окончание следует.)

РАДДА-БАЙ.

Текст воспроизведен по изданию: Дурбар в Лахоре. Из дневника русской женщины // Русский вестник, № 7. 1881

© текст - Блаватская Е. П. 1881
© сетевая версия - Thietmar. 2017
© OCR - Иванов А. 2017
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русский вестник. 1881