ВИЛЬЯМ ХОВАРД РАССЕЛ

МОЙ ИНДИЙСКИЙ ДНЕВНИК

В 1858-9 гг.

III.

Прочь возмутительные сцены! Далее от нас изнанку войны, без которой не проходит ни одно столкновение, даже между армиями самых цивилизованных народов! Лагерь сэр-Колина занят не свирепствами Сейков, даже не упорством бесстрашной королевы, современной Пентесилеи, решившейся защищать Лакнов до последней крайности. 10-го марта пришло известие о том, что магараджа Йонг-Багадур, с своими Гуркасами, находится в одном переходе от города, и на следующий же день намерен с торжеством присоединиться к осаждающим. По правде говоря, в вспомогательной армии Йонг-Багадура большой надобности не оказывалось: она собиралась в путь так долго, что горячее время осады прошло без нее, да сверх того и главнокомандующий очень мало уважал, в военном отношении, всех индийских радж, магарадж и багадуров. Офицеры и высшие чины лагеря имели скорее скверное нежели хорошее понятие о магарадже, как о человеке; нижние чины и туземцы из походной челяди видели в Гуркасах непобедимых соперников по части военной поживы. Одни лишь гражданские члены правления и генерал-губернатор из Калькутты настаивали на [905] том, чтоб Йонг-Багадура встретить с великим почетом, предоставить ему видную роль в осаде, обходиться с ним как с принцем царской крови. Лорд Джордж Каннинг начинал свою политику примирения европейской власти с ее вассалами, и осуждать его трудно, хотя магараджа Йонг-Багадур в частной своей жизни был действительно человеком жестоким, жадным и развратным в высшей степени.

Само собою разумеется, не политические соображения и не оценка достоинств Йонг-Багадура занимали собой лагерь осажденных в день, назначенный для торжественной встречи магараджи. «Хлеба и зрелищ!» — с девизом этим легко вести самую тяжелую войну, а британский воин, всегда превосходно накормленный, более всякого другого падок на даровые спектакли. Кто только был свободен и мог получить дозволение, тот вышел на дорогу встречать процессию. Старшие офицеры и наш корреспондент остались в главной квартире, надели полную парадную форму и сошлись около особливой палатки главнокомандующего, которая нарочно возилась за штабом, на случай торжеств, подобных настоящему. Всюду блистало золото, пестрели ковры, дорогие занавеси; военное знамя (Union Jack) гордо развевалось над местом свидания; почетный караул из Шотландцев, другой от кавалерии и музыка целого горского полка (дудочки и волынки) ждали могущественного гостя. Полукружие из кресел и скамеек шло, начиная от входа в палатку; перед самым входом находились места, особенно почетные. По пути, которым должен был следовать магараджа к палатке, линией тянулась пехота в красных кафтанах новой формы. Пробило четыре часа, а непальский владетель не показывался. Прошло еще четверть часа, на передовых подступах давно уже разгаралась сильная пальба, потому что в этот день назначено было взять штурмом Бегум-Коти, один из важнейших пунктов по всей оборонительной линии. Сэр-Колин, заложа руки за спину, прохаживался в угрюмом молчании, мысленно посылая к черту Йонг-Багадура. Наконец, в толпе зрителей произошло смятение; «на плечо!» скомандовали офицеры почетных караулов, а затем целая волна из золота, пышных нарядов, шалей и дорогих каменьев, обозначилась по дороге, тихо направляясь к палатке. Впереди многочисленной ватаги из принцев крови, [906] полководцев и гуркасских сановников, медленными шагами выступал блистательнейший экземпляр исчезающей породы ост-индских деспотов. Бледный, стройный станом, магараджа Йонг-Багадур весь сиял алмазами, на груда его красовалось что-то в роде панцыря из сапфиров, рубинов, бриллиантов, изумрудов. Но ярче всех каменьев, говорит Россель, светились глаза магараджи: тигровые, жестокие, проницательные, они сверкали холодным блеском, как два шара, скатанные из фосфора. «Из всех повешенных и не повешенных бездельников, сказал кто-то между штабными, это должен быть самый проклятый». В свите повелителя, отличались более других два брата магараджи и капитан Меткальф, резидент-представитель Компания, которого искусному поведению более всего должна быть приписана непоколебимая преданность Йонг-Багадура, Остальная свита состояла из людей воинственного вида, коротких, калмыко-образных богатырей с выгнутыми ногами (Гуркасы превосходные наездники), одетых в нечто среднее между европейским и восточным костюмом. Шлемы с алмазными перьями, эполеты, панцыри, шали, широчайшие панталоны, шарфы, кривые сабли, все было перемешано в беспорядке, иногда нелепом, но чаще живописном до крайности.

Главнокомандующий вышел из парадной палатки, сделал несколько шагов вперед, взял магараджу за руку и ввел его в изготовленное помещение. Начались поклоны, саламы, прикладывание рук к сердцу и ко лбу, по мере того как Йонг-Багадур представлял сэр-Колину сперва своих братьев, а потом старших сановников. После поклонов пошли длинные приветственные речи, давшие много труда капитану Меткальфу, исправлявшему для обеих сторон должность переводчика; к счастию для него, вторая или третья речь прервалась неожиданным развлечением. Запыхавшийся адъютант, присланный генералом Менсфильдом, подошел к главнокомандующему. «Бегум-Коти взята. Перебито до пяти сот неприятелей. Наша потеря ничтожна, но Годсон опасно ранен». Новость тут же передали магарадже, который и выразил свое удовольствие. «Дурбар (Совещание сановников.), пишет Россель, с самого начала был нелеп и скучен, но когда заиграл хор [907] военных волынщиков, дела пришли в отчаянное поможете, а между тем никто не смел сойдти с места». Все радостно вздохнули, когда главнокомандующий встал, представил высокому гостю английских офицеров и подвел его к слону, роскошно изукрашенному и мало того — расписанному правками но голове и хоботу. Парадный слон, как и парадная палатка, составлял непременную принадлежность главной квартиры; при слоне, само собою разумеется, состоял целый обоз украшений да целая рота людей, обязанных пещись о благосостоянии вверенного им гиганта. Свидание кончилось поздно: уже было так темно, что нельзя было видеть свежие следы приступа в Бегум-Коти, но корреспондент наш встал рано утром и поторопился по возможности загладить свой непроизвольный промах. Главный штаб сидел уже на конях, собираясь в одну сторону с Росселем. Через парки, сады, остатки стен и покинутые траншеи, группа любопытных добралась до большого строения, окопанного глубоким рвом, украшенного золочеными шпилями, минаретами, шарами, каменными болванами, одним словом, всею прелестью ост-индской архитектуры. Бегум-Коти, дворец бегум (королевы), открылся во всем величии, но Боже мой, как ужасно глядел этот бывший приют неги, после нескольких дней бомбардировки и вчерашнего приступа! В глаза кидались полузасохшие лужи черной крови на открытых. площадках, окна дворца, наскоро заложенный кирпичом, с пробитыми бойницами, ров, до половины наполненный мертвыми мятежниками, которых лагерная прислуга таскала за ноги и скидывала в одно место! В довершение всего, мертвые тела медленно тлели, испуская дым самый зловонный: бумажная материя, из которой были сшиты туники мятежников, легко загаралась от пыжей, от выстрела в упор, а гасить ее на мертвом никто не думал. Комнаты дворца тоже были наполнены мертвецами, дымом и смрадом; солдаты и Сейки, участвовавшие в штурме, искали добычи, покуривали трубочки и показывали места самых упорных схваток. Только в саду было немного свежее, а глазу легче после возмутительного зрелища. Там завтракал генерал Легард, сидя под тенистым деревом. Одному из своих адъютантов он приказал сопровождать любопытных, потому что окрестности замка и даже, кажется, отдаленные его комнаты еще не были совершенно очищены от сипаев. [908]

Если читатель имеет под рукой карту города Лакнова (а эту карту легко отыскать во многих сочинениях об индейском восстании 1857 года), то ему станет совершенно понятно отчаянное положение мятежников после 11-го марта. С одной стороны, за рекою Гумти Оутрам завладевал мостами и переправами, с другой сэр-Колин, почти не теряя людей, брал один за другим все самые крепкие пункты оборонительной линии. Еще несколько успехов со стороны главного корпуса осаждающих, и перед Англичанами остался бы один беззащитный город, никому не страшный, при всем его громадном населении. Баррикад, уличной борьбы, сэр-Колин не боялся, да наконец в его власти было, в случае упорства, выжечь Лакнов, заморить его голодом, или просто оставить под надзором небольшого блокадного корпуса. Большая часть мятежников вполне понимала все вышесказанное (Уже после взятия Бегум-Коти, толпы мятежников, а также городских жителей, замешанных в восстании, стали выходить из города. Не составляя регулярных полков, не имея при себе тяжестей, они легко могли уходить небольшими партиями. Стоило кинуть ружье, снять с себя суму, и вчерашний бунтовщик превращался в мирного странника, к которому нельзя было привязаться.), одна только новая Пентесилея, королева Гузрут Мегул, неутомимо поддерживала их упорство. Последний крепкий пункт осажденных заключался в так называемом Кайзербаге, дворце королей аудских. Это строение, великолепнейшее во всем городе, стояло на крепкой позиции, несколько отдельных зданий, павильйонов, мечетей, к нему примыкавших, служили как бы передовыми фортами этой твердыне.

Рассчитывая, что первые дни после взятия Бегум-Коти будут посвящены необходимому бомбардированию остальной линии, Вильям Россель стал чаще ездить из главного лагеря по соседним отрядам, на пункты, почему-либо стоившие внимания, даже пробовал удить рыбу в реке Гумти. Почти всякая поездка сопряжена была с опасностию. Около дорог бродили будмаши, по нашему мародеры или просто разбойники; неприятельские стрелки, неизвестно откуда являвшиеся, открывали огонь по проезжим туристам; иногда нашему корреспонденту случалось почти натыкаться на разъезд неприятельских соваров (конных воинов), весьма страшных [909] по виду, махающих саблями, подзадоривающих своих прекрасных коней... и быстро обращающих тыл при первом подозрении отпора. 43-го марта, переночевавши и отобедав у генерала Оутрама, Россель приехал опять в главный штаб, не ожидая никаких особенных событий. К ночи сэр-Колин посетил его палатку и рассказал, что мятежники небольшими кучками уходят из Лакнова, что дела идут успешно, но что, по всей вероятности, пройдет еще довольно времени до взятия Кайзербага. Старик-генерал не хотел терять людей, он видимо гордился малым числом убитых за все время осады. По его приказанию, все подступы производились сапой, что требовало времени, и без предварительного действия брешь-батарей не дозволялось делать ни одного приступа. Случилось однакоже так, что пылкость подчиненных начальников восторжествовала над медленностью главнокомандующего. Утром четырнадцатого марта, когда Россель и штабные офицеры курили сигары после завтрака, вдруг раздался жесточайший ружейный огонь, который продлился несколько минут и потом замер. Адъютанты бросили свои рапорты и донесения, все повскакали с мест, ожидая чего-то необычайного. Прискакал ординарец с лоскутком сложенной бумаги, соскочил с лошади, понес бумагу в одну из палаток. Затем на улице показался старший из офицеров, состоявших при главнокомандующем. «Что случилось, Норман? закричал ему наш корреспондент: — уж не взяли ли Имамбарру?» (Имамбарра — укрепленная мечеть, впереди королевского дворца, наиболее выдававшийся пункт оборонительной линии.) — «Какая тут Имамбарра, ответил Норман, — наши уже в Кайзербаге!»

Весь лагерь заколыхался, из конца в конец по нем пробежала нежданная новость. Прислуга забегала туда и сюда, у последнего туземного челядинца сильнее забилось сердце: Кайзербаг, полный царскими сокровищами, славен по всей Индии! Главнокомандующий вскочил на лошадь и поскакал вперед, за ним тронулись все, кто имел на то позволение, конечно и Россель в числе прочих. Вдоль стен и траншей, через сады, парки, покинутые улицы, летела блестящая кавалькада. За Бегум-Коти стали показываться грустные следы едва конченного подвига, первые носилки (dhoolies) с ранеными. Какой-то офицер Гуркасов или Сейков, в [910] ярко-красном, выложенном золотом кафтане, раненый в обе ноги, медленно тащился с места боя, опираясь на двух воинов своего племени. Едва раненый поравнялся с штабом, взлетное ядро из Кайзербага, перелетев через стену, ударило бедняка, и они упал с раздробленным черепом. Когда показалась брешь в толстой стене Имамбарры, сэр-Колин слез с лошади, а войска, толпившиеся в бреши, встретили его приветственным криком. При входе во внутренность мечети, открывалась обычная сцена разрушения: каменный пол вершка на три был покрыт мелкими кусками зеркал, хрусталя, лампад, висевших с потолка: нога уходила в массу этих дребезгов, а солдаты все еще бегали, разбивая все, что лишь попадалось им под руку («Это бессмысленное, бесполезное и ненужное разрушение напомнило мне про Керчь», замечает Россель.). На дворах здания, открывавшихся с плоской кровли мечети, сплошное грудой лежали перебитые канделабры, ружья, клочки сипайских мундиров, сумы, рога с порохом, щиты, туземные пищали и тульвары (сабли). Шотландские горцы и Сейки, вечно передовые во всяком деле, с радостными криками волочили несчастных неприятелей, не успевших убежать вовремя и попрятавшихся по разным закоулкам.

В Имамбарре наш автор оставался недолго: сильная пальба слышалась впереди, пальба кипела за рекой, со стороны Оутрама, отряды европейских пехотных полков быстро тянулись к месту битвы, глотая густую пыль, изнемогая поде лучами палящего, полдневного солнца. «Воды, воды, воды!» слышалось со всех сторон в наступавших колоннах. Россель приметил вдали генерала Менсфильда и подбежал к нему с вопросом: «точно ли Кайзербаг за нами?» — «Напир и Гарнесс обошли внутреннюю линию обороны, отвечал начальник штаба, но пока идет эта перепалка, нельзя еще сказать, что дворец в нашей власти!»

Новая прогулка вперед, под пулями, в пыли, в адском зное. Все тело обливалось горячим потом, страшная слабость, почти доходившая до обморока, овладевала членами. На носилках пронесли смертельно раненого офицере, который узнал Росселя и приветствовал его слабою улыбкой. То был капитан Да-Коста, только что успевший, вследствие [911] тысячи просьб, покинуть свою покойную стоянку в Алумбаге и прикомандироваться к какому-то полку под Лакновом, даже не европейскому, а пенджабскому. Двигаясь вдоль стены, дававшей хоть некоторую защиту от солнца, Россель с своим верным другом Стюартом наконец уперлись в огромный земляной вал, прорезанный амбразурами. Бока амбразур, выложенные досками, и платформы, на которых стояки орудия, были объяты огнем, а из красного столба пламени грозно выглядывали жерла двух пушек, может быть еще заряженным картечью. Не находя ни пользы, ни славы в стоянии перед жерлом накаливавшихся орудий, наблюдатели мирно вернули влево, миновали какую-то зубчатую стену, прошли широкий корридор под сводами; и следуя за хвостом небольшой колонны саперов, деятельно расчищавших дорогу, очутились на каком-то дворе, между строениями в италиянском стиле, посреди статуй, цветов, апельсинных деревьев, фантастических павильйонов... Они были в Кайзербаге, знаменитом дворце королей аудских.

Вообразите себе собрание причудливых зданий, собрание, по огромности своей, равное Версалю, Лувру, Тюльери и Зимнему Дворцу, слитым воедино, да сверх того украшенное древними, огромными садами, и вы получите некоторое понятие о размерах дворца, представившегося Росселю. Италиянский стиль преобладает в постройках, с прибавлением нелепейших, бестолковых, но эффектных украшений. Десятки красивых, но непрочно выстроенных зданий, с позолотой и фресками, составляют собой бывшее жилище королей, их жен и царедворцев; посреди этих зданий; сообщаясь между собой, идут дворы и дворики, отделанные со всею роскошью, обычною в тех странах, где жизнь на воздухе первая необходимость, где люди только спят или сохраняют свои пожитки в духоте комнат, между четырьмя стенами. Каждый двор и дворик своего рода сад, с фонтанами, дорогими деревьями, статуями и беседками. Куда только ни обращается глаз, везде тянутся колоннады, линии огромных канделябров, крытые галлереи, расписанные al fresco, павильйоны с матово-золотыми кровлями, ряды статуй мраморных и гипсовых; превосходных и отвратительных; вывезенных из Европы и высеченных ост-индскими скульпторами. Иные статуи чудовищно безобразны, другие возмутительно неблагопристойны.Перед глазами зрителя проносятся воспоминания из Тысячи [912] Одной Ночи, ум отказывается верить, что все, поражающее здесь глаза, не греза и не бред расстроенного воображения.

Но посреди всей этой сказочной обстановки происходили сцены, достойные ада во всем его ужасе. Бой кончился, и за удачным приступом наступила пора бешеного, неудержимого, невыразимого неистовства. Люди опьянели от грабежа, обезумели при виде добычи, о которой мог грезить разве какой-нибудь флибустьер в самую золотую пору флибустьерства. Мы оставили Росселя на одном из дворов, охваченном с четырех сторон зданиями и колоннадами; двор этот был наполнен толпой шотландских и сейкских солдат, посреди которых бегали европейские офицеры, ругаясь, угрожая, выбиваясь из сил и тщетно пытаясь остановить грабеж, кипевший во всем разгаре. Только малое число людей слушалось офицеров, объяснявших им, что неприятель не совсем еще вытеснен; все остальное не обращало никакого внимания ни на приказы, ни даже на пули мятежников, производивших слабую пальбу с кровель и из отдаленных окон. Под цветущими апельсинными деревьями валялись убитые сипаи, белые статуи были забрызганы кровью, в двух шагах от Росселя, прислонясь к улыбающейся Венере, сидел английский солдат, простреленный навылет и истекавший кровью. Сейки, Шотландцы, люди линейных полков взламывают двери строений, окружающих дворик, бегают по блестящим корридорам, на ходу колют какого-нибудь встречного мятежника; всюду слышны выстрелы, звон разбиваемых стекол, струйки порохового дыма клубятся сквозь спущенные жалюзи огромных окон. Перед всякою, еще не взломанною дверью целая жадная толпа, рвущаяся поскорее к спрятанным сокровищам; она колотит дверь прикладами, стреляет по замку из ружей, а между тем из соседних дверей, уже разбитых, выбегают на дворик другие толпы людей с добычей. Иной, совершенно одурев, выносит фарфоровую вазу и разбивает ее о пьедестал статуи, другой тащит зеркало и с размаху кидает его на каменные ступени. Кучка любителей, более опытных, выбивает драгоценные камни из сабельных оправ, пистолетов, чубуков, щитов, срывает их с седел и ружейных прикладов. Там смуглый и бородатый Сейк, весь в белом, тащит медный горшок, считая его золотым; далее, Англичанин-солдат показывает всем кучу хрустальных [913] подвесок от люстры, восклицая: «Глядите сюда, сколько дорогих каменьев!» Мало-по-малу, к толпе грабителей, все-таки с боя добывших себе право грабить, присоединяются лагерные челядинцы, слуги, мародеры, как шакалы, прибежавшие по волчьему следу. Их ругают, выталкивают, бьют прикладами, и потом оставляют в покое, потому что на каждом шагу вперед является новая добыча, и добычи этой хватит на целую армию!

По всем дворам, галлереям, колоннадам, лестницам и дворикам, куда только в этот день ни пробирался Россель, раскидывалась одна и та же картина неудержимого, безграничного хищничества. На один длинный и узкий двор были вытащены дворцовые экипажи на европейский манер, раззолоченные кареты, линейки, паланкины, седла, чепраки, дорогая сбруя. Солдаты сложили на полу костер и стали выжигать золото из дорогих занавесей, украшений, нарядов. По соседству открылась целая кладовая с вазами, посудой, чашечками и фигурами из твердого, дорогого агата: несколько ударов прикладами — и не стало изделий, бесценных по материалу, а еще более по работе! Около замкнутой еще двери, в двух шагах около корреспондента нашего остановился солдат-Англичанин. «Эй, Билль! закричал он, — валяй сюда, здесь еще никто не был». На зов являются три или четыре бандита в военной форме, выпачканные порохом, в крови, с награбленными вещами во всех карманах. Дуло штуцера приложено в замку двери, раздается выстрел, и замок отлетает. С криком бросились вперед бандиты, новые радостные возгласы дают знать, что пожива превзошла их ожидания. Груды оружия, обделанного в золото, ящики с браслетами и ожерельями, какие-то сундуки и сундучки заманчивого вида вынесены в беспорядке. Один солдат отбил крышку серебряной коробки и вытащил оттуда браслет в виде цепи, с такими жемчугами, алмазами и изумрудами, что Россель усомнился в их подлинности. «Хотите купить, ваше благородие (your honour)? спросил счастливец, приметивши внимательный взгляд туриста. — Давайте сто рупий, и дело кончено».

Увы! у корреспондента не было ни рупии. В Индии никто не носит денег с собой, деньги хранятся обыкновенно у старшего из служителей. Россель пригласил продавца зайдти вечером в главный штаб и получить деньги. «А черт [914] знает, где еще я буду вечерен? ответил тот без церемонии. — Давайте два золотых и бутылку рому, теперь же». Но ни золотых, ни тем более рому налицо не оказалось, и солдат засунул в карман цепь, за которую в последствий один ювелир дал 7.500 фунтов (почти 50.000 рублей серебром на наши деньги)!

Уходя, однакоже, бандит счел долгом позволить себе любезность, делающую честь его сердцу. Он поднял разбитую коробку, в которой, кроме цепи, находилось еще немало драгоценностей, и сказал, подавая ее Стюарту и Росселю: «Ну, джентльмены, надо и вам что-нибудь от меня на память. Берите поскорей, когда-нибудь сочтемся».

Россель выбрал маленькое кольцо (какие вдеваются в нос) — с бриллиянтом, его товарищ — брошку, в виде бабочки, с алмазами и опалом.

Пальба между тем затихла, по крайней мере, во дворце: последние его защитники были перебиты. Офицеры, выбившись из сил, уже не брались водворять порядок, бой еще длился за рекой Гумти и впереди Кайзербага, генералам некогда было думать о прекращении грабежа, кончившегося лишь на другой день поутру. Поглядевши еще несколько времени на дележ добычи, Россель счел за благо отправиться назад едва не падая от изнурения. По дворам, наполненным драгоценностями, для перечисления которых потребовался бы лист печати, по галлереям, где были наскоро сложены тела убитых, мимо сцен, напоминавших Дантов Ад, в чаду костров, порохового дыма, под палящим солнцем, наш наблюдатель кое-как выбрался из дворца, прошел сквозь толпу трусливой челяди, робевшей идти на грабеж, пока во дворце не все успокоилось, и наконец, полумертвый, добрался до своей палатки. В лагере уже начался торг награбленными вещами, и Росселев слуга, Симон, уже огребал хорошие деньги, только взвешивая серебро и золото, предназначаемое в продажу.

Ввечеру Россель, обедая у главнокомандующего, приметил следы заботы и какую-то молчаливость в сэр-Колине. Быстрое взятие страшнейшего изо всех пунктов обороны служило ему как бы упреком или протестом против медленности операций; но главнокомандующий не был славолюбив, и сердиться на успех подчиненных не имел привычки. Преждевременное взятие Кайзербага повредило его [915] стратегическим планам, основательность которых через несколько дней поняли самые нетерпеливые офицеры. Сэр-Колин, осаждая столицу Аудского королевства, имел в виду не одно взятие города, но полное истребление мятежной армии: корпус Оутрама, перекинутый за реку Гумти, предназначался не для одной угрозы путям отступления, но для завладения ими. В день взятия Кайзербага, два моста на Гумти еще были в рукам мятежников, берега реки против самого города находились в безопасности от английских войск, и потому, вопервых, толпы, бежавшие из Кайзербага, не погибли при отступлении, а вовторых, весь лакновский гарнизон мог по частям оставить город, не страшась западни, не успевшей закрыться. Нечаянное взятие Кайзербага испортило все расчеты: случись оно хотя двумя днями позже, Оутрам успел бы занять оба моста, разместить наблюдательные отряды вдоль всего берега, и, распорядившись таким образом, забирать руками все неприятельские отряды, выходившие из города.

Как бы то ни было, промах случился, и только одна чрезвычайная быстрота дальнейших операций могла загладить его до некоторой степени. Целые две ночи, после взятия королевского дворца, из города выходили воины и жители, боявшиеся в нем остаться; эти нестройные толпы, пораженные паническим страхом, могли оправиться, занять какую-нибудь крепкую позицию, и составить зерно новой мятежной армии через несколько дней. Еще один какой-нибудь день бездействия, и весь лакновский гарнизон мог уйдти безнаказанно. Но едва занялось утро 17-го марта, как главнокомандующий подал сигнал к новому наступлению. Оутрам повел главную атаку, занял ближайший, железный мост на Гумти, расставил на нем артиллерию, и по узким улицам, между укрепленных зданий, бросился наперерез неприятелю, отступавшему к стороне второго, каменного моста. Другие полки пошли прямо от Кайзербага, Йонг-Багадур со своими Гуркасами подступил к южной сторон города. Повидимому, борьба в тесных улицах предвещала большие потери в людях, но за исключением немногих пунктов, защищаемых довольно дружно, все места, удобные для обороны, были покидаемы после нескольких выстрелов. Сипаи потеряли последнюю бодрость, их начальники не знали что делать, их движения были стеснены массой спасавшихся [916] жителей, все бежало или гибло не защищаясь, сама лакновская Пентесилея уже не имела силы возбуждать своих воинов. Россель, сопутствовавший Оутраму с утра, взобрался на минарет большой мечети, и оттуда был свидетелем последних минут мятежной армии. Ружья были побросаны, пушки оставлены на произвол победителя, укрепленные здания были покидаемы одно за другим, и несметная масса бегущего народа направлялась к каменному мосту на Гумти. Но тут несчастных ждали артиллерия Оутрама и тучи штуцерных, придвинутых заблаговременно к железному мосту. Картечь и пули дождем сыпались на каменный мост, на открытые места перед мостом; тела убитых лежали грудами, и от штуцерных пуль, как от дождя, вся река рябилась кружками.

Как ни ужасна казалась сейчас набросанная нами картина но побоище на улицах было еще ужаснее. На каменном мосту люди гибли от чугуна и свинца, между тем как в улицах, к нему прилегавших, человек убивал человека холодным оружием, очень часто имея всю возможность дать пощаду без всякой для себя опасности. Сейки и Гуркасы, одноплеменники несчастных бунтовщиков, резали стариков, безоружных жителей, грабили в домах, расстреливали сипаев, бросавших оружие; никакая сила не могла остановить их буйства: они вели войну по своему; по их понятиям, истинный воин и не мог действовать иначе. Россель и кто-то из офицеров отняли у Сейков старого факира, которого они хотели зарезать, но едва защитники отвернулись — факир уже лежал с размозженною головой. Сейк счел полезным повиноваться N прихоти Европейца, но Европеец отошел, стало быть почему же не зарезать факира? Сейк был в своем праве, его отцы и деды всегда резали побежденных. Но какими словами, какими соображениями оправдать воинов-Европейцев, извергов, рожденных под кротким скипетром королевы Виктории, детей Англии и Шотландии, в этот кровавый день, шестнадцатого марта, опозоривших себя безжалостными делами? Таких дел было несколько, они были совершены немногими отдельными лицами, при криках негодования соотечественников; но почему ж это не большое число европейских извергов не было арестовано немедленно после преступлений, отчего крики негодования остались криками, а [917] не повели к удару штыком или пуле из револьвера? Росселю рассказывали, что один европейский офицер фузелерного полка застрелил мальчика, который подвел к нему слепого старика и кинулся в ноги, прося пощады. Солдаты закричали: стыд, срам (shame, shame)! и когда мертвый ребенок упал на землю, разразились бешеными ругательствами...

Грабеж домов, прилегавших к Гумти и к укреплениям впереди королевского дворца, продолжался до поздней ночи. Тут тешились не столько солдаты, изнуренные трудами дня, сколько лагерная челядь вместе с туземною сволочью. Страшный день шестнадцатого марта был, собственно говоря, последним днем лакновской осады, хотя в лагере и не произошло ничего такого, что обыкновенно бывает в Европе при покорении большого города. Никто не приносил ключей на бархатной подушке, депутации не являлись к главнокомандующему с изъявлением покорности, кой-какие стычки иногда затягивались около города и в самых его улицах. Но на такие мелочи никто уже не обращал внимания: генерал Оутрам сдал свой корпус для того, чтобы принять высокую должность коммиссионера в Аудском королевстве, а сэр-Колин уже стал готовиться к новому походу против отрядов, занимавших Рогильконд и соседние ему области.

Так кончилась знаменитая осада Лакнова, продолжавшаяся невступно две недели, с третьего по шестнадцатое марта 1857 года. Хорошо укрепленный город с полутора миллионами враждебного населения, охраняемый стопятидесятитысячною армией и большим количеством артиллерии, был осажден и взят европейским корпусом в восьмнадцать тысяч человек, из которых около половины не принимало никакого участия в осаде. Этот факт ясно говорит о том, до какой степени ошибочны были предположения французских англофагов и многих европейских публицистов относительно непрочности британского владычества в Индии.

Никогда еще, за пределами Европы, ни одно восстание не имело в свою пользу тех шансов, какими обладало ост-индское восстание. Целая армия, обученная по-европейски, испытанная во многих походах, с огромными запасами провиянта, денег, снарядов, послужила оперой бунта и кадрами для новых ополчений. Мятеж охватил собою области необъятного пространства, он начался в самые убийственные месяцы убийственного ост-индского климата. [918] До прибытия первых подкреплений из дальней родины, военные силы Англичан были до того слабы, что партии в триста Европейцев вручались генералам и действовали на основании самостоятельных отдельных отрядов. Между мятежниками еще не показывалось следов тех несогласий, которые проявились в последствии; напротив, под влиянием ненависти к Френгистанцам даже религиозные распри утишились, а мусульмане, забывши вековую свою нетерпимость, тесно сблизились с поклонниками Брамы и Вишну.

И все эти обстоятельства, так благоприятные восстанию, вместе со множеством других счастливых случайностей, не были способны даже на одну минуту сделать сомнительным положение Европейцев в Ост-Индии. Все пало перед необъятным превосходством европейской расы, перед европейскою предприимчивостью, перед сознанием долга в сильных людях сильного племени. Стройные полки сипаев, без европейских офицеров, оказалась презреннейшим сбродом; армии в пятьдесят тысяч мятежников не удерживали поля против трех или четырех батальйонов с двумя орудиями; укрепленные города сдавались летучим отрядам, и английский офицер со взводом солдат арестовывав вождей королевской крови, посреди города, населенного миллионом возмутившихся жителей. Под гнетем великой беды, в обладателях Ост-Индии обнаруживались все энергические особенности того англо-саксонского племени, которое мы, по странной рутине, зовем расчетливым, лимфатическим, холодным, — между тем как оно, по натуре своей, неукротимо-завоевательно и одним лишь громадным развитием просвещения и гражданственности отвлечено от кровавого пути войн на путь мирного прогресса. Книга Росселя, перенося нас в мир, до сей поры почти незнакомый читателю, рисует нам быт ост-индских завоевателей и, помимо авторской воли, как бы подтверждает собою известные страницы Монталамбера о сходстве современных Англичан с древними Римлянами, в эпоху их могущества. В ней, как в зеркале, отражаются главнейшие, почти несовместимые черты британского воина в Индии: изнеженность рядом с полным презрением к своей и чужой жизни, безмерная предприимчивость в наступлении с каким-то звериным упорством при защите, постоянное чувство долга с капризами своеволия, [919] пренебрежение к подвластным с признаками высшей цивилизации, способность в делу великой доблести и к животности самой холодной. Все это обрисовано нашим автором ярко, отчетливо, увлекательно. Его перо чуть ли не в первый раз показало нам до какой степени вся Великобритания, с ее злом и добром, высказывается во всяком большом или малом собрании ее представителей. Не только лагерь сэр-Колина под Лакновом, но всякий маленький отряд, всякая офицерская месса — полное отражение родной национальности. Всюду силы и оппозиция сил, твердость власти и отпор ее проявлениям, видимое несогласие, на первый взгляд кажущееся безнадежным хаосом, но мгновенно превращающееся в стройный порядок при первой необходимости действия. Возьмем хотя главный штаб, хорошо изученный Росселем: он состоит из двух поколений, повидимому почти враждебных, даже как будто бы родившихся в двух разных странах. Старики суровы и повелительны, молодежь распущенна и смела до дерзости; первые похожи на диктаторов и консулов, вторые на скваттеров и стрелков Нового Света. И те и другие повидимому разделены сильною враждой. Критиковать всякий шаг начальника и, по временам, даже идти наперекор его распоряжениям признается за должное. Сэр-Колин с его двухнедельною осадой — старичишка, Фабий Кунктатор. Оутрама слишком захвалили, он может быть и Баярд, а в самом деле не большой мастер. Все идет скверно. Индия — поганый край; еслибы не хорошее жалованье, то черт бы с ней, с этою Индией! Так проповедует каждый стрелок и скваттер, но ему велят идти вперед, и он идет хотя бы на верную смерть, куря сигару. Понадобилось узнать, ушел ли от реки неприятель — он переплывает реку, зная, что если неприятель не ушел, то придется погибнуть наверное. Фабий-старичишка и Баярд не много понимают в военном деле, но умереть по их приказу велит долг, тот же долг, что предписывает следить за каждым их шагом и обсуждать всю методу ведения войны, — за обедом. На уступку молодежи и старики отвечают уступкой. Горсфорду спустят его безобразную шляпу и перестрелку с евнухом, непослушного мальчика Гавлока выбранят, и все-таки дадут ему крестик. Нужно ли прибавлять, что через двадцать лет скваттеры сами превратятся в [920] консулов, стрелки сделаются диктаторами, а новое поколение новых сорванцов станет их самих ругать за мессой, и беспрекословно пойдет за ними в огонь, как сами они когда-то шли за дрянным старичишкой-Фабием?...

Но пора окончить статью нашу. Взятием Лакнова заключили мы повествование о первой части похождений Росселя в Индии. Если время позволит, и читатель не осудит нашего очерка, мы еще вернемся к талантливому расскащику.

А. Дружинин.

Текст воспроизведен по изданию: Военный корреспондент в Индии // Русский вестник, № 10. 1860

© текст - Дружинин А. 1860
© сетевая версия - Тhietmar. 2018
©
OCR - Иванов А. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русский вестник. 1860