Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

АРТУР ЮНГ

ПУТЕШЕСТВИЯ

ПРЕДПРИНЯТЫЕ В 1787, 1788 И 1789 ГОДАХ ДЛЯ ПОЗНАНИЯ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ, БОГАТСТВА И НАЦИОНАЛЬНОГО БЛАГОСОСТОЯНИЯ ФРАНЦУЗСКОГО КОРОЛЕВСТВА

TRAVELS, DURING THE YEARS 1787, 1788, AND 1789:

UNDERTAKEN MORE PARTICULARLY WITH A VIEW OF ASCERTAINING THE CULTIVATION, WEALTH, RESOURCES, AND NATIONAL PROSPERITY, OF THE KINGDOM OF FRANCE. BY ARTHUR YOUNG

ДНЕВНИК

1789 год

Июля 16-го. В Нанси на всех домах устроены водостоки, благодаря чему хождение по улицам не только удобно, но и приятно. Кроме того, таковые приспособления составляют еще один предмет торговли, что полезно также в политическом отношении. И сей город, и Люневиль освещаются на английский манер, а не посредством подвешивания фонарей поперек улицы, как в других французских городах. В заключение хочу остеречь неосмотрительного путешественника от «Hotel d'Angleterre», если, конечно, он не большой вельможа, не знающий куда девать деньги; за дурной обед здесь берут 3 ливра. Пинта вина и одно горячее блюдо стоят 20 су противу 10 в Меце, и, кроме того, мне так не понравилась прислуга, что я переехал в «Hotel de Halle» («Гостиница у рынка» (франц.).), где за табльдотом собиралось приятное общество офицеров и подавали две перемены блюд с десертом и бутылкой вина за 36 су. Комната обходится в 20 су, хотя сам дом, где помещается «Hotel d'Angleterre», много лучше и вообще оная гостиница почитается первой в городе. Вечером выехал в Люневиль. Окрестности Нанси приятны. – 17 миль.

Июля 17-го. В Люневиле живет отец почтенного моего друга г-на Лазовского 122, и поелику уведомлен он был о моем путешествии, явился я к нему поутру с визитом. Он принял меня не только любезно, но и выказал величайшее гостеприимство, таковое вообще, как я стал уж думать, отсутствует в сей части Королевства. Начиная от Марея мне не встречались знаки внимания подобного рода, и теперь они пробудили во мне целый рой приятных чувствований. Меня заставили занять приготовленную заранее комнату и выразили надежду, что я пробуду у них несколько дней. Я был представлен всему семейству и особливо аббату Лазовскому 123, который с любезной готовностью взял на себя обязанность показать мне все достойное внимания. Во время прогулки перед обедом мы осмотрели сиротский дом, содержащийся в отличном порядке. Люневиль нуждается в подобных заведениях, ибо из-за отсутствия промышленности народ очень беден. Жизнь здесь дешева. Повару платят два, три или четыре луидора; служанке, которая убирает волосы,–три или четыре, а простой прислуге – один луидор. Парень, работающий по хозяйству, получает три луидора. Хороший дом сдается за шестнадцать-семнадцать луидоров, квартира из четырех-пяти комнат – за девять. После обеда отправились к г-ну Во 124, прозванному Помпоном, близкому приятелю моего друга. Здесь я также встретил гостеприимство, соединенное с любезностью, и меня столь настоятельно уговаривали отобедать у них завтра, что я должен был бы задержаться хотя б ради одного удовольствия беседовать с чувствительным и образованным человеком, который, несмотря на [166] преклонные годы, обладает талантом сделать свое общество для всех приятным. Однако пришлось отказаться от сего, ибо весь день чувствовал я себя нездоровым. Вчерашняя жара сменилась холодной ночью, а в комнате у меня не затворили окна, и кости мои ясно свидетельствовали о приобретенной простуде. Я схожусь с незнакомцами легко и скоро, но оказаться среди них больным было бы слишком ennuyante (Докучливым (франц.).), не говоря уже об излишней претензии на внимание и сочувствие. Сие понудило меня отказаться от обязательных предложений обоих г-д Лазовских, г-на Помпона, а также одной прехорошенькой и милой американки, с которой я познакомился в доме сего последнего. Обстоятельства ее жизни и необычайны, и в то же время вполне естественны. В девичестве она была мисс Блейк и жила в Нью-Йорке; что занесло ее на Сан-Доминго, сие мне неизвестно, однако цвет лица у нее от южного солнца нимало не испортился. После захвата острова один французский офицер, г-н Тибалье 125, завладел ею, но и сам принужден был сдаться, ибо, влюбившись, женился на ней 126. Он привез ее во Францию и поселил в своем родном городе Люневиле. Поелику полк, где он служил майором, стоял в одной из дальних провинций, она видела своего супруга не более шести месяцев за два года. Здесь жила она уже около четырех лет и, пользуясь обществом лишь троих своих детей, смирилась с сим новым для себя образом существования. У г-на Помпона, коего почитает она одним из лучших в свете людей, каждый день собираются гости, скорее для ее удовольствия, нежели по его прихоти. Сей джентльмен являет собой, наравне с упомянутым уже мною майором, еще один пример привязанности к родным местам. Он родился в Люневиле, попал ко двору короля Станислава 127 и служил при особе самого монарха, потом жил в Париже, где близкими его друзьями были первейшие министры. Однако любовь к natale solum (Родной земле (лат.).) привела его обратно в Люневиль; тут и живет он уже много лет, пользуясь любовью и уважением, среди прекрасного собрания книг, в числе коих не забыты и поэты, да и сам он обладает немалым талантом переложения приятных чувствований в изысканные стихи. Например, сочинил он куплеты к портретам своих друзей. Я с превеликим удовольствием провел бы несколько дней з Люневиле, тем паче что для меня открыты были два дружественных и приятных дома; однако превратности путешествия иногда не дают пользоваться минутами наслаждения.

Июля 18-го. В Эмин, по непривлекательной местности. – 28 миль. [167]

Июля 19-го. В Саверн, это уже Эльзас. Здешние женщины носят соломенные шляпы, такие же большие, как у англичанок; они закрывают лицо и могли бы сохранить свежесть юных деревенских красавиц, каковых, впрочем, я до сих пор еще не встречал. Выезжая из Фальсбурга, приметил несколько жалких лачуг, но все-таки с окнами и дымоходами, хотя обитатели их в крайней степени нищеты. От сего города до Саверна дорога идет по заросшей дубами горе с крутым и извилистым спуском. Саверн по всем видимым признакам являет собою настоящую Германию. Всего за два дня пути множество перемен – здесь даже один человек из сотни не знает ни слова по-французски. Комнаты обогреваются печами, кухонный очаг имеет три или четыре фута высоты; множество прочих мелочей показывает, что это другой народ. Разглядывая карту Франции или читая историю Людовика XIV, никогда не поймешь завоеваний сего монарха так, как это дает путешествие. Пересекши большую гряду гор, оказываешься на равнине, где обитают совершенно отличные от французов люди со своими обычаями, языком и суевериями, что производит впечатление несправедливости куда большее, чем оно было бы от чтения, – настолько сильнее действие самих вещей сравнительно со словами. – 22 мили.

Июля 20-го. В Страсбур, по местности, являющей зрелище богатейшего во всей Франции земледелия, с которым соперничать может одна только Фландрия. Я приехал в сей город не ко времени и уже думаю, что мне не сносить головы. По одну сторону стоял отряд конницы с трубами, по другую – пехота при бьющих дробь барабанах. Вопящая толпа народа перепугала мою французскую кобылку, и лишь с большим трудом удержал я ее от наезда на господ из tiers etat. Приехав в гостиницу, услышал интересное известие о восстании в Париже. Guardes Francoises (Французская гвардия (франц.).) перешла на сторону народа, на остальные войска мало надежды. Бастилия взята; учреждено milice bourgeoise (Городское ополчение (франц.).); одним словом, полное низвержение старого правления. Сейчас решается судьба буквально всего, Королевство полностью в руках Собрания, которое обладает властью принять новую конституцию. Сие явится в наш просвещенный век величайшим зрелищем для всего света, когда представители двадцатипятимиллионного народа будут обсуждать устройство нового и лучшего порядка, какового еще не видывала Европа. Посмотрим, возьмут ли они себе за образец английскую конституцию, освободив ее от изъянов, или же попытаются создать нечто, основанное на отвлеченных умствованиях. Первое будет благом для страны, второе может привести к смутам и [168] гражданским войнам, если не теперь, то уж, несомненно, в будущем. Ничего не слышно об отъезде Собрания из Версаля. Ежели останутся они там в окружении вооруженной черни, то придется им ставить такое правительство, которое ублажало бы толпу. Полагаю, у них достанет ума переехать в какую-нибудь из провинциальных столиц, например, Тур, Блуа или Орлеан, где они были бы свободны в своих решениях. Однако мятежный парижский дух быстро распространяется; он уже здесь, и солдаты, едва не сломавшие мне шею, используются для присмотра за народом, который выказывает признаки замышляемого бунта. Уже разбиты окна у нескольких ненавистных магистратов, а сейчас собирается большая толпа, требующая с превеликим шумом мяса по 5 су за фунт. У них уже есть боевой клич, каковой может завести весьма далеко, – Point d'impots et vive les Etats (Долой налоги, и да здравствует Штаты (франц.).). Посетил г-на Германна 128, профессора естественной истории в здешнем университете. У меня были к нему рекомендательные письма, и он ответил на некоторые мои вопросы, а в остальном адресовал меня к г-ну Циммеру 129; сей последний, занимаясь отчасти практическими делами, обладает достаточным разумением предмета, дабы снабдить меня кое-какими ценными сведениями. Осматривал публичные здания и пересек Рейн, после чего углубился на недалекое расстояние в Германию, но не приметил никакой разницы. Эльзас – это уже Германия, однако большие перемены начинаются лишь по ту сторону гор. Внешний вид собора хорош, колокольня отменно легка и красива, она почитается одной из высочайших в Европе и царит над богатой долиной 130; Рейн, благодаря множеству островков, похож более на цепь озер, нежели реку. – Памятник Саксонскому маршалу 131 и т. д., и т. д. Я в затруднении относительно поездки в Карлсруэ, резиденцию маркграфа Баденского 132. У меня давно было намерение побывать там, если только окажусь на расстоянии ста миль, поелику я был наслышан о сем государе, который предоставил большую ферму г-ну Тэйлору 133 из Бифронса в Кенте, чье хозяйство описал я в своем «Восточном путешествии» 134. Oeconomistes (Последователи учения школы «экономистов» (франц.).) много говорили об его опытах в своих пустых физиократических писаниях 135. Г-н Германн рассказал мне также, что послал человека в Испанию за особливыми приспособлениями для улучшения шерсти. Надеюсь, выбрал он достаточно понимающего, ибо сам, будучи профессором ботаники, навряд ли разумеет сие дело. Г-н Германн не знает в Карлсруэ никого другого и посему не может снабдить меня рекомендательными письмами, так как сам г-н Тэйлор уже уехал оттуда. А как явлюсь я, никому не известный, в резиденцию владетельного князя? Препятствие, по всей видимости, непреодолимое. – 22½ мили. [169]

Июля 21-го. Сегодня утром я провел некоторое время в cabinet litteraire за чтением газет и журналов, сообщающих о парижских делах, а также беседовал с несколькими рассудительными и просвещенными людьми касательно теперешней революции. В различных частях Королевства явился дух возмущения; цена на хлеб повсюду побуждает народ ко всяческого рода насилию; в Лионе и многих других местах столь же яростные беспорядки, что и в Париже; Дофинэ вооружается, вся Бретань восстала. Суть дела в том, что голод толкает людей к революции, и как только найдут они другие способы существования, нежели честный труд, надобно будет опасаться всего чего угодно. Вот сколь важно для каждого государства проводить хлебную политику, основанную на здравом смысле, каковая обеспечивала бы высокие цены для фермеров, а сие, в свою очередь, сохраняло бы народ от голода. Все мои колебания касательно Карлсруэ разрешились – маркграф уехал в Спа, и о поездке туда нечего думать.

Вечер. Мне случилось быть свидетелем сцены, любопытной для иностранца, но ужасной всякому французу, занимающему Хоть какое-то положение. Когда я проходил через ратушную площадь, толпа разбивала каменьями стекла, несмотря на присутствие отряда кавалерии. Народ не только прибывал, но и становился с каждой минутой все смелее; посему я посчитал уместным остаться в качестве наблюдателя и расположился на крыше низкой конюшни, стоявшей прямо против осаждаемого здания, и мог с удобством все видеть. Поняв, что солдаты ограничиваются только угрозами, толпа стала свирепеть и пыталась разнести в щепки дверь, пользуясь для сего ломами; кроме того, они уж приставляли к окнам лестницы. Через четверть часа, в течение коих собравшиеся ратманы успели скрыться через задний ход, зачинщики, подобно потоку, ворвались внутрь под общие клики зрителей. И сразу же со всех этажей длинного здания, протянувшегося на семьдесят или восемьдесят футов, дождем, посыпались оконные переплеты, рамы, ставни, стулья, столы, диваны, книги, бумаги и картины, за коими последовали черепица, плинтусы, перила и вообще все, что человеческая сила способна сдвинуть с места. Солдаты же оставались спокойными наблюдателями. Сначала их было слишком мало, а потом дело зашло уж слишком далеко, и они ограничились тем, что не пускали никого на площадь, но позволяли всякому уходить со своей добычей. Правда, была выставлена охрана у всех церквей и общественных зданий. Я оставался на площади два часа, переходя с места на место, чтобы не попасть под летящие предметы, и видел, как зашибли насмерть четырнадцатилетнего мальчика, когда он передавал что-то женщине, вероятно его матери, судя по выражению ужаса на ее лице. [170] Среди грабителей я заметил несколько солдат с белыми кокардами, кои подстрекали толпу, не стесняясь присутствием офицеров. Тут же были и порядочно одетые люди, на которых: я смотрел с немалым удивлением; они уничтожали архивы. Все улицы на изрядном расстоянии вокруг были покрыты бумагой. Это бессмысленное злодеяние – сколько семейств будет теперь разорено 136.

Июля 22-го. В Шелештадт. В Страсбуре и всей соседней местности женщины носят волосы таким манером, что спереди начесывается локон, а на затылке кругом укладывается коса трехдюймовой толщины; все это имеет такой вид, будто они весьма редко употребляют гребень. Я не мог не представить их как nidus (Гнездо (лат.).) живых колоний, которые хотя и не приближались ко мне (они не обременены излишней красотой), но вызывали на моей голове ощущение зуда. Как только вы оказываетесь за пределами большого города, сразу же попадаете в окружение всего немецкого; в трактирах одна большая общая комната, много столов, которые охотно накрывают скатертью и за которыми обедают отдельно дворяне, отдельно люди малодостаточные. Кухня тоже немецкая: schnitz – это копченая грудинка с грушами и по виду прямо-таки дьявольское месиво, однако на вкус оно съедобнее, чем можно было подумать. В Шелештадте я имел удовольствие встретить графа де Ларошфуко, чей полк (Шампанский), где он служит майором, стоит здесь. Трудно представить более внимания, нежели я встретил с его стороны; это было возобновление тех многочисленных доказательств дружественности, которые я уже привык видеть от сего семейства. Кроме того, он познакомил меня с одним достаточным фермером, от которого получил я потребные мне сведения. – 25 миль.

Июля 23-го. Приятный тихий день, проведенный с графом де Ларошфуко; обедал в обществе офицеров его полка, среди коих был и полковник граф де Ломени, племянник кардинала де Ломени 137. Ужинал на квартире моего приятеля, тут же сидел и некий голландец, долго живший в Ост-Индии и говорящий по-английски. В этот день я отдохнул душою. Общество сведущих и любезных людей было разительной противоположностью sombre (Мрачной (франц.).) тупости табльдотов.

Июля 24-го. В Изенгейм. Местность повсюду совершенно плоская, по правую руку совсем рядом Вогезские горы, а Швабские – слева; на большом отдалении к югу виднеется еще одна гряда. [171]

Забавные новости за табльдотом в Кольмаре. Королева составила заговор, чтобы взорвать на воздух Национальное Собрание, ввести в Париж войско и перерезать всех жителей. Сидевший тут же французский офицер решился возражать, но его заглушило множество голосов: об этом написал депутат, они сами видели письмо, и не может быть и тени сомнения. Я энергически протестовал, говоря им, что это безумие и наглый вздор, чистое измышление только ради того, чтобы опорочить лиц, кои, может быть, и виновны, но совсем в другом. Однако и сам Архангел Гавриил, спустившись с небес и заняв место за столом, не смог бы поколебать их убеждений. Так всегда в революциях– один подлец напишет, а сотни тысяч глупцов верят ему.– 25 миль.

Июля 25-го. От Изенгейма местность переменяется на приятные виды и возвышенности, улучшаясь до самого Бельфора, однако нигде не видать ни отдельных домов, ни огораживаний. Большие беспорядки в Бельфоре: вчера вечером толпа черни и крестьян потребовала у магистрата раздать им три или четыре тысячи ружей. Получив отказ, они стали буйствовать и угрожали поджечь город, так что пришлось запереть ворота; сегодня туда прибыл для охраны Бургундский полк. Сегодня же в сопровождении 50 всадников проехал на пути из Базеля в Париж г-н Неккер. Его встречали музыкой и почетным караулом. Впрочем, он уже пережил самый блестящий период своей жизни: за время, протекшее от возвращения его к власти и до открытия Штатов, он держал в руках судьбу Франции и Бурбонов. И каковы бы ни были следствия нынешней смуты, потомство все равно отнесет оные на его счет, ибо он несомненно обладал властью дать Штатам устройство по своему усмотрению: с одной, двумя или даже тремя палатами. Он мог бы сделать так, чтобы в конце концов дело пришло к английской конституции; ему представлялась величайшая возможность политического зодчества, которой когда-либо обладал человек; у великих законодателей древности никогда не было такового преимущества. По моему мнению, он ничем этим не воспользовался, а лишь оставил на волю ветров и волн то, чему мог дать жизнь и движение. У меня были рекомендательные письма к г-ну де Беллонду 138, исправляющему должность commissaire de Guerre (Военного комиссара (франц.).); я застал его одного, он пригласил меня к ужину и обещал познакомить с некоторыми особами, могущими сообщить мне нужные сведения. Он представил меня г-же де Беллонд и еще дюжине дам и трем-четырем молодым офицерам, сам же поехал к какой-то принцессе, которая спасалась бегством в Швейцарию. Мысленно я послал всю сию компанию к самому дьяволу, ибо с первого взгляда понял, какого рода сведения можно [172] от них получить. В одном из углов комнаты собралась небольшая coterie (Котерия, кружок (франц.).), слушавшая рассказ офицера с подробностями его отъезда из Парижа. Сей господин далее объявил, что граф д’Артуа и все принцы крови, кроме королевского брата, равно как и герцог Орлеанский, все Полиньяки 139, маршал де Брольи и превеликое множество знатнейших фамилий, уже бежали из Королевства и каждый день за ними следуют другие. Кроме сего, будто бы король, королева и все августейшее семейство находятся в Версале под сильной угрозою и окружены ненадежными войсками, так что могут почитаться чуть ли не пленниками. Вот революция, происшедшая как бы по волшебству; все власти в Королевстве устранены, кроме власти Общин; теперь посмотрим, какими окажутся они архитекторами в перестройке того здания, которое столь блистательно рассыпалось на части. Объявили, что ужин подан, и все общество направилось в столовую; поелику не проталкивался я вперед, то оказался позади в совершенном одиночестве. Меня несколько озадачило таковое, положение; улыбнувшись, взял я свою шляпу и твердой поступью вышел из сего дома. Меня, однако, догнали, но я стал оправдываться делами, развлекательной прогулкой и уж не знаю еще чем и поспешил к себе в гостиницу. Можно было бы и умолчать о сем происшествии, ежели бы не случилось оно в таковое время, которое само служит для него оправданием: голова джентльмена полна озабоченностью и возбуждением от происходящего, а что касается прекрасного пола, то какое дело французским дамам до человека, который путешествует' ради пользы земледелия? – 25 миль.

Июля 26-го. На протяжении двадцати миль до Л’Иль-сюр-ле-Ду местность почти такая же, как и прежде; однако потом до Бом-ле-Дам везде горы, скалы и лес, множестсво приятных видов на текущую внизу реку. Вся округа в величайшем возбуждении. Когда я проезжал через какой-то маленький городок, меня спрашивали, почему я не ношу кокарду третьего сословия. По их мнению, таков приказ, и если я не аристократ, должен исполнять его. «Но предположим, я аристократ, что тогда, друзья мои?» – «Что тогда? – с твердостью ответствовали: мне. – Тогда на виселицу, ибо это как раз то, чего вы заслуживаете». Тут было уже не до шуток – начали собираться мальчишки и девчонки, верный знак близких неприятностей; и если бы я не объявил себя англичанином, ничего не ведающим о приказе, мне не удалось бы так легко отделаться. Я сразу же купил себе кокарду, но мне так небрежно прикрепили ее, что она слетела в реку, пока я ехал в Л'Иль, и поэтому опять я оказался в опасности. Ссылаться на свою национальноть не имело ни малейшего смысла. Я, несомненно, был аристократ, да еще, [173] может быть, переодетый, и, совершенно очевидно, превеликий мошенник. К счастью, на улице появился кюре, несший письмо. Люди сразу же столпились вокруг него, и он громко прочел некоторые известия из Парижа с заверениями, что положение народа будет улучшено. После этого он стал убеждать их воздерживаться от буйства и не предаваться надеждам на отмену налогов. Когда кюре удалился, они опять окружили меня, ибо я тоже слушал чтение, и стали угрожать мне, выражая множество подозрений. Таковое положение не могло не быть для мёня весьма неприятным, особливо когда я услышал, что меня надобно задержать до тех пор, пока кто-нибудь не засвидетельствует мою личность. Я стоял на ступенях гостиницы и попросил позволения сказать несколько слов. Заверил их, что я английский путешественник, в доказательство чего могу объяснить принципы наших налогов, каковые послужат в некотором смысле возражением на сказанное г-ном аббатом. Он утверждал, что налоги должны взиматься, как и прежде. Платить их, конечно, нужно, но совсем не обязательно по-старому, поелику можно сделать как у нас в Англии. Господа, в Англии неимоверное множество всяких налогов, о коих французы даже не слыхивали! Но третье сословие, бедные люди, не платит их; они распространяются только на богатых; надо платить за каждое окно в доме, но лишь при условии, что их более шести; синьёр, владеющий большим поместьем, платит и vingtiemes (Двадцатину (франц.).) и tailles (Талью, подать, оброк (франц.).), но с маленького сада ничего не взимается. У богатого берут налог на лошадей, кареты, слуг и даже за право стрелять собственных куропаток, что совершенно не касается бедного фермера. Больше того, у нас в Англии есть налог в пользу бедных, который платят опять же только богатые. Посему утверждение г-на аббата, что существующие налоги должны быть сохранены, отнюдь не доказывает, что и раскладывать их надо по-прежнему. Наша английская система, по всей очевидности, много лучше. Они одобрили каждое слово в моем рассуждении и, кажется, посчитали меня честным малым, что я поспешил подтвердить, выкрикнув: «Vive le tiers, sans imposition» (Да здравствует третье сословие, свободное от налогов! (франц.).). Мой жалкий французский язык мало чем уступал их диалекту. Я раздобыл еще одну кокарду и озаботился как следует прикрепить ее. Мне совсем не нравится путешествовать в столь беспокойное время, когда не знаешь, что с тобой будет через час. – 35 миль.

Июля 27-го. Местность гористая, скалы, лес, дорога над рекой; несколько превосходных видов. Не прошло и часа от моего приезда, как я увидел проскакавшего мимо крестьянина [174] и офицера гражданской гвардии, каковая насчитывает здесь 1.200 человек, из коих 200 под ружьем. За ними следовал отряд пехоты и конницы. Я спросил, почему милиция заменяет королевские войска. «По той простой причине, – отвечали мне, – что на солдат нападут и побьют их, а сопротивляться милиции не посмеют». Этот богатый крестьянин попросил защиты – в их деревне грабят и жгут. Происходящие по всей стране беспорядки многочисленны и возмутительны. Множество замков сожжено, другие разграблены, сеньёров травят, как диких зверей, и бесчестят их дочерей, жен, сжигают бумаги и дипломы, а собственность уничтожают. Сие происходит не только с одиозными личностями, известными прежним своим дурным поведением, но есть следствие неразличающей слепой страсти к грабежу. Разбойники, галерные рабы и негодяи всех мастей, собравшись в шайки, подстрекают крестьян ко всяческим зверствам. За табльдотом мне рассказали, что в письмах из Масонуа, Лионэ, Оверни, Дофинэ и других мест сообщается о повсеместных волнениях и беспорядках; ожидают распространения их на все Королевство. Отсталость Франции в получении и передаче новостей и известий просто невероятна. От самого Страсбура я не имел возможности видеть хоть одну газету. Здесь я спросил про cabinet litteraire. Нет такого. Газеты? В кофейне. Легко ответить, но не столь просто отыскать. Ничего, кроме«Gazette de France», за которую теперь всякий здравомыслящий человек не даст и одного су. Был в четырех кофейнях. Некоторые вообще не держат газет, даже «Mercure». В Cafe Mititaire («Военной кофейне» (франц.).) нашел Courier de l’Europe двухнедельной давности. Пристойно одетые люди рассуждают о новостях, получившихся две, а то и три недели назад, и по услышанному разговору очевидно полное их неведение происходящего. Во всем городе Безансоне не нашлось ни одного листка Journal de Paris и никакой другой газеты, которая сообщала бы подробности государственных дел. И это столица провинции величиной с полдюжины английских графств, в которой обитает 25.000 душ и куда почта приходит три раза на неделю. В провинции полагают, будто их депутаты посажены в Бастилию, даже не подозревая, что сия последняя уже сметена с лица земли. Толпы грабят, жгут и ломают, ничего не зная и ни о чем не рассуждая. И при всей этой массе невежества находятся люди, которых распирает восторг от ПЕРВОЙ НАЦИИ ЕВРОПЫ! ВЕЛИЧАЙШЕГО НАРОДА ВСЕЛЕННОЙ! Как будто народ – это политические клички или литературные салоны. Несомненно, в этом ужасающем всеобщем невежестве относительно самых животрепещущих событий виновато старое правление. Любопытно заметить, что если в других провинциях за дворянами охотятся так же, как и во Франш-Контэ, а это навряд ли [175] подлежит сомнению, значит, целое сословие поставлено вне закона и дает убивать себя, не предпринимая даже малейших попыток к сопротивлению. А ведь в их руках 150.000 солдат, и хотя часть войска может взбунтоваться, но достаточно вспомнить, что из сорока, а может быть, и целых ста тысяч французских дворян, при единстве и осведомленности можно было бы набрать более половины полков из единомышленников и сотоварищей по несчастьям; но они не собираются и не объединяются; нет сообщества военных, дворяне не вступают в полки, чтобы защитить свое сословие. Во Франции отсутствует тот всеобщий круговорот сведений и известий, который у нас передает малейшее чувство опасности со скоростью электрического тока из одного конца Королевства в другой и который связывает общими узами людей одного положения и одинаковых интересов. Посему можно сказать, что низвержение короля, двора, аристократии, дворянства, армии, церкви и парламентов объясняется отсутствием быстрой передачи сведений, иначе говоря, есть следствие того рабства, в котором сами они держали народ; и посему это скорее возмездие, нежели кара. – 18 миль.

Июля 28-го. Вчера вечером за табльдотом некий человек рассказал мне, что был остановлен в Салене, т. к. не мог показать паспорт, и претерпел от этого величайшие затруднения. Посему я посчитал необходимым обзавестись какой-нибудь бумагой и отправился вBureau (Бюро (франц.).), каковое оказалось в доме г-на Беллами 140, адвоката. С ним последовал приводимый мною далее диалог:

Mais, Monsieur, qui те repondra de vous? Est ce que personne vous connoit? Connoissez vous quelq'un a Besancon?

– Non personne, mon dessein etoit d'aller a Vesoul d'ou j'aurois eu des lettres, mais j'ai change de route a cause de ces tumultes.

– Monsieur, je ne vous connois pas, et si vous etes inconnu a Besancon, vous ne pouvez avoir de passeport.

– Mais voici mes lettres; j'en ai plusieurs pour d'autres miles en France, il у a en meme d'adressees a Vesoul et a Arbois; ouvrez et lisez-les, et vous trouverez que je ne suis pas inconnu ailleurs, quoique je le sois a Besancon.

– N'importe, je ne vous connois pas, il n'y a personne ici qui vous connoisse; ainsi vous n'aurez point de passeport.

– Je vous dit, Monsieur, que ces lettres vous expliqueront.

– Il me faut des gens, et non pas des lettres pour m'expliquer qui vous etes; ces lettres ne me valent rien.

– Cette fagon d'agir me paroit assez singuliere; apparemment que vous la croyez tres honnete; pour moi, Monsieurt j'en pense bien autrement.

– Eh, Monsieur, je ne m'en soucie de ce que vous en pensez. [176]

En verite, void се qui s'appelle, avoir des manieres gracieuses envers un etranger; c'est la premiere fois que j’ai eu a faire avec ces Messieurs du tiers etat, et vous m'avourez qu’il n'y a rien ici qui puisse me donner une haute idee du caractere de ces Messieurs la.

– Monsieur, cela m'est fort egal.

– Je donnerai a mon retour en Angleterre le detail de mon voyage au publique, et assurement, Monsieur, je n'oublirai pas d'enregistrer ce trait de votre politesse, il vous fait tant d'honneur, et a ceux pour qui vous agissez.

– Monsieur, je regarde tout cela avec la derniere indifference

(– Но, сударь, кто же будет ответстдвенен за вас? Кто-нибудь вас знает? Или вы кого-нибудь здесь, в Безансоне?

– Нет, никого, я намеревался ехать в Везуль, откуда у меня были письма, но пришлось переменить путь из-за этих беспорядков.

– Сударь, я не знаю вас, и если вы неизвестны в Безансоне, то не сможете получить паспорт.

– Но вот мои письма в разные города Франции, есть в Везуль и Арбуа, прочтите их и убедитесь, что там я известен.

– Это не имеет значения, мне вы неизвестны, здесь никто вас не знает, и паспорта вы не получите.

– Я сказал вам, сударь, что вы найдете объяснение в этих письмах.

– Мне нужны люди, а не письма, чтобы узнать, кто вы. Письма ничего не стоят.

– Такое поведение мне кажется довольно странным; вы, вероятно, почитаете его весьма порядочным, но я, сударь, думаю совсем по-другому.

– Сударь, мне безразлично, что вы думаете.

– Вот это называется любезным обращением с иностранцами! Я в первый раз имею дело с этими господами из третьего сословия, и вы согласитесь, ничто не свидетельствует в их пользу.

– Сударь, для меня это совершенно все равно.

– По возвращении в Англию я опубликую описание моего путешествия и, будьте уверены, сударь, не забуду ваш обязательный прием, делающий вам столько чести, как, впрочем, и тем, кому вы служите.

– Сударь, я смотрю на это с полнейшим безразличием (франц.)).

Манеры этого господина были оскорбительнее его слов; он расхаживал взад-вперед среди своих фолиантов с видом veritablement commis de bureau (Истового чиновника (франц.).). Эти паспорта не что иное как новые выдумки новых людей новой власти, которые показывают, что не намерены пользоваться своим положением с излишней мягкостью. Итак, не рискуя разбить себе голову о стенку, я не могу поехать в Сален или Арбуа, куда у меня есть письма г-на Бруссонэ; надобно попытаться елико возможно скорее добраться до Дижона, где меня знает президент де Верли 141, который несколько дней гостил в Брэдфилде, если, конечно, tiers etat не разбило ему голову, как президенту и аристократу.

Вечером в театре; жалкие артисты; арка, отделяющая подмостки от зала, похожа на вход в пещеру; линия амфитеатра [177] извивается угрем 142. Мне не нравятся ни вид, ни манеры здешних людей, и я согласился бы жить в этом городе только после землетрясения, которое поглотило бы весь Безансон. Музыка, крики и скрипы жалкого «L'Epreuve Villageoise» («Деревенского состязания» (франц.).) Гретри не могли, конечно, привести меня в лучшее расположение духа 143. Однако же я не распрощаюсь с сим местом, куда не намерен никогда возвращаться, не сказав, что у них великолепный променад, а землемер г-н Арто 144, к коему я обратился за сведениями, несмотря на отсутствие у меня каких-либо рекомендательных писем, был любезен, обязателен и вполне удовлетворил мое любопытство 145.

Июля 29-го. До Орешана местность каменистая и обрывистая, с лесами, но, тем не менее, не радующая глаз, подобно тому как мы все-таки не можем любить некоторых людей, обладающих несомненными достоинствами. Да и земли здесь плохо обрабатываются. При выезде из Сен-Витэ прелестный вид на реку, извивающуюся по долине; он оживляется деревней и поодиночке разбросанными домами. Красивейший ландшафт из виденных мною во Франш-Контэ. – 23 мили.

Июля 30-го. Мэр Доля 146 сделан из той же материи, что и безансонский нотариус. Он не пожелал выдать мне паспорт и не утрудил себя при сем какими-либо отговорками или любезностями. Я решил обойтись без него и, дабы избежать встречи с часовыми, объехал вокруг города. До Осонна приятная местность. За Осонном переехал Сону; прекрасная река, текущая среди красиво зеленеющих лугов, на которых могут пастись большие стада; все это затоплено, и стога стоят под водой. Местность до Дижона хороша, но безлесна. У городских ворот потребовали мой паспорт, а за отсутствием такового два мушкетера из гражданской гвардии препроводили меня в hotel de ville, где подвергли допросу, но, обнаружив, что я известен в Дижоне, отпустили в гостиницу. Удача не сопутствовала мне: г-н де Верли, на рекомендации которого в Дижоне я сильно рассчитывал, уехал в Бурбон-ле-Бэн, а знаменитый химик г-н де Морво 147, у коего, как я надеялся, будут письма для меня, не получил таковых; правда, после того, как представился я в качестве его собрата по Лондонскому Королевскому Обществу, принял он меня весьма любезно и пригласил к себе на следующее утро, но чувствовал я себя крайне неловко. Рассказывают, что здешний интендант 148 сбежал, а губернатор Бургундии принц Конде в Германии. Тут без дальнейших церемоний говорят, что ежели они появятся здесь, то оба будут повешены; подобные мысли не свидетельствуют о законопослушании [178] среди milice bourgeoise, коль скоро их и учредили для того, чтобы предотвращать убийства и грабежи. Впрочем, они слишком слабы для поддержания порядка.

Своеволие и грабеж, о которых я столько слышал, проезжая Франш-Контэ, распространились, хотя и не в такой мере, на Бургундию. В нашей гостинице «La Ville de Lyon» (Дворец Штатов (франц.).) живет дворянин с женой, семейством, тремя слугами и грудным ребенком; они бежали ночью из подожженного замка полураздетые. Вся их собственность, кроме земли, уничтожена. А эти люди пользовались уважением соседей, и многие их добродетели привлекали любовь бедняков, не говоря уже о том, что они никогда никого не притесняли. Столь отвратительные деяния вызывают омерзение своей бессмысленностью – Королевство могло бы преобразоваться на началах свободы без помощи огня, меча, грабежа и кровопролития. Каждый день три сотни вооруженных горожан безвозмездно несут в Дижоне конную охрану; при них шесть пушек. Здешнее дворянство в качестве единственного средства безопасности присоединилось к ним, и в рядах гражданской гвардии можно видеть крест Св. Людовика. Здешний Palais des Etats (Дворец Штатов (франц.).) – обширное и великолепное здание. Повсюду видишь герб принцев Конде, а большая зала называется Salle a manger de Prince (Обеденная зала Принца (франц.).). Какой-то дижонский художник изобразил битву при Сенефе и самого Великого Конде 149, сброшенного с лошади. Гробница герцога Бургундского 150, 1404 год. В картезианском монастыре 151 картина Рубенса 152. Я много слышал о доме г-на де Монтиньи 153, однако сейчас там живет его сестра, и он недоступен для обозрения. В общем, Дижон – красивый город. Улицы хоть и старые, но широки и изрядно вымощены; кроме того, на них устроены trottoirs (Тротуары (франц.).), что во Франции редкость.– 28 миль.

Июля 31-го. Сделал визит г-ну де Морво, который, на мое счастье, только сегодня утром получил от г-на де Верли рекомендующее меня письмо, а также четыре письма от г-на де Бруссонэ. К сожалению, г-н Водрэ 154, коему адресовано одно из них, сейчас в отъезде. Наша беседа касалась интересующеговсех философов флогистона; г-н де Морво решительно отрицает его существование и убежден, что последнее сочинение г-на Пристли далеко от истины. Он полагат сей спор делом уже решенным, как и установление свободы во Франции. Также показал он мне часть своей статьи «Воздух» для Новой Энциклопедии 155, каковая скоро должна появиться на свет. В оной статье [179] неопровержимо, по его мнению, доказывается истинность учения французских химиков о несуществовании флогистона. Я получил от г-на де Морво приглашение прийти к нему вечером, чтобы быть представленным какой-то ученой и приятной даме. Также взял он с меня слово обедать у него завтра. После сего визита отправился я на поиски кофеен, но, поверит ли кто-нибудь, в столице Бургундии нашлась только одна, где можно прочесть газету. В жалком тесном заведении на городской площади я получил ее, прождав целый час. Повсюду люди жаждут новостей, но лишь в редких случаях могут удовлетворить таковое желание. О всеобщем неведении касательно происходящего можно заключить хотя бы из того, что в Дижоне не встретилось мне ни единого человека, кто слышал бы про бунт возле страсбурской ратуши. Я рассказал это какому-то господину и собравшимся по сему поводу вокруг меня людям; никто ничего не знает, хотя прошло уже девять дней. Но если об истинных происшествиях узнают они с большим опозданием, то самые невероятные слухи распространяются весьма быстро. Сейчас все говорят и вполне сему верят, будто королева замыслила отравить короля и его брата, посадить на регентство графа д’Артуа, поджечь Париж и взорвать Пале-Рояль миной! Почему партии в Штатах не печатают газет, которые выражали бы собственные их чувства и мнения? Для того, чтобы ни единый человек в государстве не получал тех сведений, на коих мог бы основывать свои суждения. Королю созетовали принять различные меры противу Штатов, но никто из министров не предложил выпускать газеты, которые открывали бы людям глаза на то, что его враги представили в ложном виде. Когда публикуются разные газеты, противостоящие друг другу, народу приходится брать на себя труд выяснения истины, и таковое разбирательство само по себе просвещает, отчего люди уже не столь легко поддаются обману. За табльдотом только трое – я и двое дворян, выгнанных, судя по их разговору, из своих поместий, хотя они ничего не говорили про поджоги усадеб. Рассказ их о состоянии той части провинции, откуда они приехали, то есть по дороге от Лангра до Грая, ужасает; число сожженных замков невелико, но три из каждых пяти разорены, а владельцы изгнаны и едва остались живы. Один из этих господ, весьма рассудительный и сведущий человек, полагает, что теперь во Франции нет уже ни чинов, ни званий, а вожди Национального Собрания, сами ничего или почти ничего не имеющие, решились покуситься на собственность и требовать равного раздела. Сего ждут очень многие в народе, но, независимо от того, случится это или нет, он почитает Францию невозвратно пропавшей. Я возразил ему, что в суждении своем заходит он слишком далеко, ибо уничтожение чинов еще не означает совершенную погибель. «Погибелью я называю всеобщую гражданскую войну или же расчленение Королевства, – отвечал [180] он, – а, по моему мнению, неизбежно и то, и другое; может быть, не в этом году и не в следующем, но никакое правительство, опирающееся на закладываемый ныне во Франции фундамент не сможет выдержать тяжких потрясений. Оно будет сметено как успешной, так и проигранной войной». В своем рассуждении выказывал он изрядное знание истории и немалую проницательность. Крайне редко встречал я таких людей за табльдотом. Как легко догадаться, помнил я и о приглашении г-на Морво. Он ничуть не преувеличил – г-жа Пикардэ 156 столь же приятна в беседе, сколь и образованна. Она переводила с немецкого Шееле 157 и кое-что из Кирвена с английского. Это истинное сокровище для г-на де Морво, ибо она беседует с ним не только по химическим предметам, но и по любым другим, которые могут быть приятны или поучительны. Во время вечерней прогулки она рассказала мне, что брат ее, г-н де Пуле 158, великий фермер, засевает большие пространства своих земель эспарцетом, коим откармливает быков. К сожалению, сейчас он по горло занят муниципальными делами и никак не может свезти меня на свою ферму.

Августа 1-го. Обедал у г-на де Морво в обществе г-на профессора Шоссэ 159 и г-на Пикардэ 160. Для меня это был необыкновенный день благодаря самому г-ну де Морво, не только первому химику Франции, но и одному из величайших в Европе. Самым же привлекательным было отсутствие у такого человека всяческой аффектации, того вида превосходства, каковым иногда отличаются знаменитости, равно как и той сдержанности, под коей часто скрывают не только свои таланты, но и изъяны. Г-н де Морво – живой, разговорчивый и красноречивый человек, который приятен в любом обществе. Даже сейчас, среди треволнений революции, беседа наша вращалась почти исключительно вокруг предметов химических. Я старался побудить его, как ранее неоднократно д-ра Пристли, а также г-на Лавуазье, хотя бы в небольшой мере обратить свои исследования на сельскохозяйственную науку, где есть прекрасное поле для опытов, каковые не замедлят привести к открытиям. Он согласился с этим, но посетовал на отсутствие потребного для сего времени. Я понял, что мысли его заняты исключительно несуществованием флогистона и отчасти введением новой системы наименований. Пока мы обедали, принесли ему пробный оттиск из Новой Энциклопедии, химическая часть коей печатается в Дижоне единственно для удобства самого г-на де Морво, Я взял на себя смелость заметить ему, что человек, способный не только ставить, но и прилагать к делу опыты, разрешающие проблемы науки, должен полностью отдаться таковым опытам, и, будь я королем или министром Франции, то сделал бы так, чтобы освободить его от всего прочего. Он рассмеялся и спросил мое мнение как адвоката опытов и [181] противника писательства о друге моем д-ре Пристли. И при сем объяснил двум другим гостям приверженность сего великого философа к метафизике и поклонение божеству спора. Впрочем, г-н М. говорил с полным уважением о талантах сего доктора производить опыты, да и кто в Европе может отрицать это? – Впоследствии я размышлял о том, как сосчетается недостаток времени у г-на де Морво для химических опытов применительно к сельскому хозяйству и его многочисленные писания в столь обширном журнале, как Панкуков 161. Я почитаю непреложным правилом, что ни один человек ни в одной отрасли опытной философии не может сохранить свое имя для потомков, не занимаясь опытами; и чем более он работает и меньше пишет, тем лучше для его сочинений, во всяком случае, от этого репутация его только выигрывает 162. Но многие пожертвовали ею ради выгод писания (все, кто знает г-на де Морво, поймут, что я никак не имею его в виду). Сжатие существенного ради ясности, краткость, которая направляет полученные сведения к соответственным заключениям; – все сие несовместимо с принципами любой компиляции. Для компиляций в любой стране найдутся способные и почтенные люди, а гениальные экспериментаторы должны числить себя в совершенно другом разряде. Ежели бы я был государем и обладал возможностью награждать заслуги, то, едва узнав о человеке истинно гениальном, занятом таковым делом, незамедлительно платил бы ему вдвое против книготорговца, лишь бы не отвлекался он ни на что другое. Некоторым может показаться странным таковое суждение человека, который издал столько книг, но я надеюсь, сие будет признано вполне натуральным для того, кто пишет, не ожидая получить ни пенни, и у кого есть более сильные побуждения к краткости, нежели искушения занудливого многословия. Вид лаборатории сего великого химика свидетельствует о его непраздности: она состоит из двух больших комнат, великолепно обставленных. Здесь шесть или семь разных печей (среди них макёрова печь 163 самая большая) и такое разнообразие аппаратусов, какового я нигде не видывал, а также ящики с образцами из всех трех царств природы. Тут же повсюду расставлены небольшие письменные столики с перьями и бумагой, равно как и в библиотеке, что весьма удобно. Теперь он производит обширные опыты с газами, для чего употребляет эдиометры Вольты 164 и Фонтана 165, и полагает оные приборы вполне надежными. Азотистый воздух содержится в четырех перевернутых бутылках, которые закрыты обыкновенными пробками. У него есть парижские весы, которые при нагрузке в 3.000 гранов 166 дают отклонение стрелки лишь на двенадцатую часть одного грана; также воздушный насос со стеклянными цилиндрами, один из них сломан и сейчас чинится; зажигательные линзы по системе графа де Бюффона 167; поглотитель и испаритель. Кроме того, еще множество новых [182] и хитроумных приспособлений для облегчения опытов, относящихся до новой философии воздуха. Последние составляют величайшую заслугу г-на де Морво. Ежели последовал бы он примеру д-ра Пристли и опубликовал устройство своих приспособлений, он не только возвысил бы еще более свою по праву заслуженную репутацию, но и способствовал бы исследованиям в сей области других ученых. Г-н де Морво был столь добр, что сопровождал меня после обеда в Академию Наук, где есть красивый зал с бюстами прославившихся дижонцев: Боссюэ 168, Феврэ 169, де Бросса 170, де Кребийона 171, Пирона, Буйе 172, Рамо 173 и, наконец, Бюффона. Нет никакого сомнения в том, что будущий путешественник увидит здесь также изображение того человека, который не уступает ни одному из них, – самого г-на де Морво. Вечером мы опять встретились с г-жою Пикардэ и сопровождали ее на прогулке. Во время беседы о теперешних беспорядках мне было приятно услышать мнение г-жи де Морво 174, что жестокости, совершаемые крестьянами, проистекают от недостатка просвещения. В Дижоне всем приходским священникам велено хоть как-то наставлять их в своих проповедях касательно политических дел, но напрасно, ни один не пожелал отойти от привычного нравоучения. Не полезнее ли была бы одна газета, нежели дюжина священников? Я спросил г-на де Морво, правда ли, что замки грабят и жгут одни крестьяне, а не те шайки разбойников, о которых говорят с таким страхом? Он уверял, будто произвел строжайшее расследование сего дела и пришел к заключению, что все зверства в сей провинции совершены только крестьянами. О разбойниках много слухов, но ничего достоверного. В Безансоне мне говорили, что их 800, но как такая толпа может пройти через целую провинцию и не оставить после себя несомненных свидетельств?

Августа 2-го. В Бон. По правую руку гряда холмов с виноградниками и плоская долина налево, совершенно обнаженная. В незначительном городишке Нюи каждодневно сорок человек несут конную стражу, а в Боне целая армия. У меня есть паспорт от дижонского мэра и сверкающая кокарда с цветами tiers etat, что даег надежду избежать неприятностей, хотя из-за устрашющих слухов о бесчинствах крестьян кажется невозможным безопасно путешествовать. Остановился в Нюи, чтобы расспросить о здешних виноградниках, славящихся не только во Франции, но и по всей Европе. Осматривал Clos de Veaugear – огороженное поле в 100 моргов 175, принадлежащее бернардинским монахам 176. Видел ли кто-нибудь, чтобы эти приятели выбирали себе дурные места? – 22 мили.

Августа 3-го. Выехав из Шаньи, свернул я с большой Лионской дороги и ехал вдоль канала Шоле, который обретается [183] в дурном состоянии: будучи предприятием истинно полезным, он по сей причине и остается недостроенным. Если бы дело шло о сверлении пушечных стволов или обшивке медью военных кораблей, все было бы давно уже закончено. До Монсени местность неприятная, но своеобразная. Здесь устроены мастерские некоего господина по имени Weelkainsong 177 для литья и сверления пушечных стволов; я уже описывал одно такое заведение под Нантом. Французы говорят, что сей трудолюбивый англичанин – свойственник д-ра Пристли и, следственно, друг человечества, а сверлить пушки научил он их ради свободы Америки. Мастерские сии весьма обширны, здесь 500 или 600 работников, не считая тех, кто занят под землей. Поставлено уже пять паровых машин, и сооружается еще одна. Я разговаривал с англичанином, работающим в стекольной мастерской; прежде их было много, но теперь осталось только двое 178. Он жаловался на эту страну и сказал, что в ней нет ничего хорошего, кроме вина и водки, коими он, как видно, пользуется в свое удовольствие. – 25 миль.

Августа 4-го. Большая часть пути в Отён по жалкой местности и скверным дорогам. Первые семь или восемь миль посевы и насаждения из рук вон плохи. До Отёна почти везде огораживания, первые за много миль. Перед самым городом обширнейший вид с холма на него и на всю равнину Бурбоннэ. В Отёне видел древний храм Януса, городские стены, собор и аббатство. Здесь опять слухи о разбойниках, по-прежнему множество грабежей и поджогов. Когда в гостинице узнали, что я приехал из Бургундии и Франш-Контэ, ко мне за новостями пришли восемь или десять человек. Слухи увеличили силу разбойников до 1.600. Слушатели мои были весьма удивлены, что я ничему этому не верю, а все зверства суть дело рук крестьян, жаждущих добычи. Для них сие было совершенно внове, а при перечислении сожженных замков оказалось, что сведения эти не имеют под собою основания. – 20 миль.

Августа 5-го. От страшной жары вчерашнего дня у меня лихорадка. Утром проснулся с больным горлом и намеревался уже пожертвовать одним днем ради своего здоровья и остаться здесь. Но все мы по глупости пренебрегаем самым ценным. В голове человека путешествующего en philosophe (Как философ (франц.).), как это делаю я, на первом месте забота о времени и напрасных расходах. До Мэзон-де-Бургонь чувствуешь себя в совершенно ином мире – великолепная гравийная дорога, местность огороженная, покрыта лесом, с множеством некрутых холмов, приятно оживляемых иногда прудами. С начала августа погода ясная и обжигающе жаркая, так что в середине дня уже не [184] ощущаешь совершенной приятности, но поскольку нет мух, я не жалуюсь. Сие последнее обстоятельство может почитаться пробным камнем. В Лангедоке и прочих местах испытанная мною жара сопровождалась мириадами насекомых и была истинной пыткой. Вечером в Люзи, где следующая дрянная почтовая станция. По всей Бургундии женщины носят мужские колпаки с отвислыми полями, которым куда как далеко до хорошеньких соломенных шляпок эльзасок. – 22 мили.

Августа 6-го. Дабы избежать жары, выехал в четыре часа утра на Бурбон-Ланси. Все та же местность с огораживаниями, но земледелие отвратительно, хотя здесь поразительные возможности для улучшений. Будь у меня тут достаточно земли, мне не понадобилось бы много времени, чтобы разбогатеть; все благоприятствует: климат, цена, дороги, все, кроме образа правления. От Отёна до Луары везде благодатное поле для деятельности; не надобно даже заниматься дорогостоящими унавоживанием и осушением, а лишь найти подходящие для сей почвы культуры. Когда я вижу такое ведение хозяйства, коим занимаются голодающие metayers, а не жирные фермеры, у меня пропадает чувство сострадания к сеньерам, сколь бы велики ни были теперешние их беды. Я вполне откровенно разговаривал с одним из них; он претендовал на знание сельского хозяйства по «Cours complete» (Имеется в виду «Cours complete d'agriculture» («Полный курс сельского хозяйства»).– Примеч. переводчиков.) аббата Розье и был уверен, что здесь можно выращивать только пшеницу. Я спросил его, знают ли они вкупе с аббатом Розье, каким концом втыкать плуг в землю. Переехав на пароме Луару, оказался в Бурбоннэ; все та же местность с огораживаниями и прекрасная гравийная дорога. В Шевань-ле-Руа г-н Жоли 179, aubergiste (Трактирщик (франц.).), рассказал мне о продающихся трех владениях (фермах) поблизости от его дома. В своем воображении я сразу стал примериваться, как купить и его гостиницу под фермерский дом, а сажать здесь можно репу и клевер. Он предложил мне пойти за конюшню и посмотреть два дома; по его словам, цена будет около 50 или 60.000 ливров (2.625 ф.). Будь я лет на двадцать моложе, может быть, и подумал бы о такой покупке, но, не имея никакой опытности, непременно разорился бы. А теперь опытность у меня есть, но я слишком стар для начинания подобных дел. – 27 миль.

Августа 7-го 180. Мулен похож на плохо выстроенный, жалкий городок. Зайдя в «Belle Image» («Прекрасную картину» (франц.).), я нашел ее столь дурной, [185] что, не задерживаясь, перешел к «Lyon d'or», оказавшейся много хуже. Гостиницы в этой столице Бурбоннэ, стоящей на большой почтовой дороге в Италию, еще более скверные, чем в маленькой деревушке Шавани. Я пошел посмотреть газеты в кофейню мадам Буржо 181, лучшую среди остальных, где стоит двадцать столов, но что касается газет, то с таким же успехом я мог бы спросить себе слона. Вот свидетельство национальной отсталости, неравенства, тупости и оскудения: в столице большой провинции, резиденции губернатора, в тот момент, когда Национальное Собрание голосует за революцию, нет ни единой газеты, дабы оповестить людей, кто сейчас на троне – Ла-файет 182, Мирабо или Людовик XVI. В кофейнях набирается достаточно посетителей, чтобы занять двадцать столов, но у них недостает любознательности выписать одну газету. Какова наглость и глупость! Глупость клиентов и наглость хозяйки не иметь их! Разве способен такой народ на революцию или на то, чтобы стать свободным? Никогда, даже через тысячу веков. Все сделала просвещенная парижская толпа, пользующаяся сотнями газет и прочих изданий. Я спросил в кофейне, почему у них нет газет. «Они слишком дороги». Зато с меня взяли 24 су за чашку кофе с молоком и кусочек масла величиной не более грецкого ореха. Жаль, г-жа Буржо, что не забрела в вашу кофейню шайка разбойников.

Среди многих рекомендательных писем, коим обязан я г-ну Бруссонэ, лишь немногие оказались для меня столь полезны, как то, которое я имел для аббата Барю 183, президента коллегии в Мулене. Он с разумением и одушевлением вникнул в предмет моего путешествия и сделал все зозможное, дабы снабдить меня достоверными сведениями, а для сего познакомил с графом де Гримо 184, директором муленского Сельскохозяйственного Общества, который оставил нас обедать. Судя по всему, это человек весьма состоятельный, сведущий и приятный в обращении. Он беседовал со мною о теперешнем положении Бурбоннэ и утверждал, будто имения чаще всего отдаются внаем, а не продаются, a metayers столь бедны, что не могут вести правильное земледелие. Я начал было говорить о том, чем следовало бы заняться, но во Франции все подобные разговоры лишь пустая трата времени. После обеда г-н Гримо отвез меня в свой загородный дом с красивым видом на долину Алье. Письма из Парижа содержат одни лишь тревожные вести о насилиях, творимых по всему Королевству, особливо в окрестностях столицы. Возвращение г-на Неккера, с коим связывали надежды на всеобщее успокоение, не произвело никакого действия. В Национальном Собрании есть крайняя партия, которая стремится довести все до последней крайности. Эти люди всплыли благодаря смутам и распрям и, естественно, будут [186] всячески стараться помешать установлению порядка и мира, которые явились бы для них смертельным ударом. Буря выталкивает их на поверхность, но они тонут при тихой погоде. Среди других особ представил меня аббат Барю и маркизу де Гутту 185, chef d'escadre (Командиру эскадры (франц.).) французского флота, который был пленен адмиралом Боскавеном 186 при Луисбурге в 1758 году 187. Потом попал он в Англию, где научился по-английски, от чего сохранились и теперь кое-какие остатки. Я сказал аббату Барю, что в Англии одна состоятельная особа просила меня присмотреть какую-нибудь выгодную покупку во Франции. Аббат упомянул о сем маркизу, который намеревается продать одно из своих поместий. Г-н де Гутт описал мне его, и хоть у меня было мало времени, я решил, что есть смысл осмотреть оное владение, поелику оно всего лишь в восьми милях от Мулена, и хозяин любезно предложил отвезти меня туда на следующий день в своей карете. Как и было договорено, мы поехали с маркизом и г-ном аббатом в замок Рьё, расположенный посреди имения, назначенного для продажи на таких условиях, что у меня еще никогда не было большего соблазна самому заняться сим делом. Тем паче и лицо, поручившее мне эту комиссию, несомненно, уже давно отказалось по причине возникших беспорядков от намерения устроить увеселительную резиденцию. Но, в общем, это была бы невиданно выгодная покупка, подтверждающая слова г-на Гримо, что имения здесь скорее отдаются даром, нежели продаются. Замок обширен и прекрасно выстроен. В нем две большие комнаты, каждая может вместить тридцать человек, и три меньших на первом этаже; на втором– десять спален, еще выше благоустроенные мансарды, некоторые хорошо обставлены. Возле замка всяческого рода службы добротного строения, приспособленные к нуждам большого семейства, включая совершенно новые амбары для снопов и обмолоченного зерна; также давильный пресс и вместительные винные погреба. Все это расположено на косогоре с приятной перспективой окружающей местности, в одной из лучших французских провинций. Рядом с замком пять или шесть арпанов земли, половина отгорожена под сад, в коем выращиваются всяческого рода плоды. Есть еще двенадцать прудов, меж ними небольшой ручей, вращающий две мельницы, которые сдаются внаем за 1.000 ливров (43 ф. 15 ш.) годовых. Из прудов на стол владельца в избытке идет благородный карп, линь, окунь и угорь; кроме сего, они приносят 1.000 ливров дохода. 20 арпанов виноградников с домами работников дают превосходное белое и красное вино. Для снабжения замка дровами в округе достаточно леса. И, наконец, девять ферм, отдаваемых внаем испольникам за половину урожая, что в деньгах составляет 10.500 ливров (459 ф. 7 ш. 6 п.), а следовательно, [187] общий доход от ферм, мельниц и рыбоводства достигает 12.500 ливров. Сколь можно заключить из осмотра и сделанных мною заметок, земли здесь в общей сложности свыше 3.000 арпанов, или акров. Вся она составляет одно целое и расположена вокруг замка. Расходы владельца доходят до 4.400 ливров (192 ф. 10 ш.): всяческие починки, guard de chasse (Егерь (франц.).), лесник (здесь сохраняются все сеньориальные права, haute justice и пр.), управляющий, вина и т. д. Следовательно, чистый годовой доход более 800 ливров (350 ф.). За имение просят 300.000 ливров (13.125 ф.), но в сию цену входит вся обстановка замка, строевой лес, который, если брать только дуб, стоит 40.000 ливров (1750 ф.), все стадо, а именно: 100 овец, 60 коров, 72 быка, 9 кобыл и множество свиней. Имея в виду, что под залог сего имения можно получить все требуемые для покупки деньги, я с трудом поборол в себе это искушение, прежде чем оборотиться к нему спиной. Лучший во всей Франции, а может быть, и Европе, климат; красивая и здоровая местность, превосходные дороги; судоходство до самого Парижа; вина, дичь, рыба и все, что только может появляться на столе, исключая разве дары стран тропических; добротный дом, прекрасный сад, удобные рынки для любых продуктов и плодов; и, самое главное, 3.000 акров огороженной земли, на которой без особых затрат можно в короткое время учетверить доход; все сие составляло такую картину, каковая могла ввергнуть в соблазн даже человека, имеющего двадцатипятилетнюю практику хозяйствования на земле. Однако состояние правления, возможность того, что вожаки парижского народоправства могут додуматься до отмены не только чинов и званий, но и собственности, отвратила меня от сего де,да, ибо, скорее всего, здесь можно купить лишь свою долю в гражданской войне. Я все-таки просил у маркиза оставить за мной право первого выбора, ежели отыщет он покупщика. При сделках такого рода навряд ли найдешь лучшего продавца, чем маркиз де Гутт. Мне приятно его лицо, непринужденность и любезность французской нации соединяются в нем с величайшей порядочностью и чувством чести. Как отпрыск древнего и почтенного рода он держится с большим достоинством, но сие нимало не уменьшает приятности его обращения. Мне он представляется тем человеком, коему можно довериться в любом деле. Я мог бы провести целый месяц в Бурбоннэ, осматривая продающиеся имения. Здесь во всей округе одинаковые почвы и одинаковое хозяйствование. По соседству с г-ном де Гуттом еще одно поместье, продающееся за 27.000 ливров. Аббат Барю, договорившись с владельцем, отвез меня осмотреть замок и часть земель. Имение состоит из восьми ферм, где содержатся коровы и [188] овцы; есть также пруды, дающие постоянный доход, составляющий сейчас в целом 10.000 ливров годовых (437 ф. 10 ш.). Стоимость имения 260.000 ливров (11.375 ф.) и 10.000 ливров за лес. Возле Сен-Понсена продается еще одно владение за 400.000 ливров (17.500 ф.), где 450 акров леса приносят ежегодно 5.000 ливров, а также 80 акров под виноградниками, дающими столь хорошее вино, что его возят в Париж. Земля годна для пшеницы, каковую и сеют в большом количестве. Замок новой постройки, avec toutes les aisances (Со всеми удобствами (франц.).). Слышал я и о многих других имениях. Есть основания полагать, что сейчас в Бурбоннэ можно объединить лучшие французские поместья. Говорят, будто теперь по всей стране продается 6.000 имений. Ежели все так и продолжится, то речь будет уже не о покупке поместий, а целых королевств, и сама Франция пойдет с молотка. Но мне больше нравится то правление, доверие к которому позволяет ценить землю и которое дает людям спокойствие в их владениях; тогда продажа имения – это последнее, что может прийти в голову. Возвратился в Мулен. 30 миль.

Августа 10-го. Распростился с Муленом, где имения и фермерские хозяйства настолько завертели мне голову, что забыл я и про Марию, и про тополь 188. Не осталось времени и на гробницу Монморанси 189. Уплатив непомерную цену в «Lyon d'Or» за глиняные стены, покрытые паутиной, и неаппетитные запахи, направил я мою кобылку по Овернской дороге в Шатонеф. Текущая рядом река приятно разнообразит окружающую местность. Гостиница оказалась полной и гудящей от оживления – здесь монсеньер епископ 190, едущий на праздник Св. Лаврентия. Когда я спросил про известное commodite (Удобство (франц.).), меня пригласили идти для сего в сад. Подобное во Франций приключилось со мною дважды или трижды. До сего я не примечал, чтобы они здесь столь заботились о почве. После обеда, для приготовления коего собрали поваров со всей округи, епископ и тридцать жирных священников, несомненно, в изобилии удобрят огурцы и салаты г-на почтмейстера. В Сен-Пон-Сен. – 30 миль.

Августа 11-го. С раннего утра выехал в Риом, это уже Овернь. Возле сего городка примечательная местность: по левую руку прекрасная лесистая долина, со всех сторон ограниченная горами. Риом кое-где в меру привлекателен, стоит на вулкане и построен из добываемой в каменоломнях лавы, каковая весьма любопытна для натуралиста. С плоской равнины, которую проехал я по дороге в Клермон, начинается знаменитая овернская Лимань, почитаемая за самую плодородную во [189] всей Франции. Однако сие есть заблуждение, я видел лучшие земли во Фландрии и Нормандии. Долина сия столь же ровная, как тихое озеро. Все горы вулканического происхождения. Проехал оросительное сооружение, ласкающее глаз всякого фермера. Через Мон-Ферран в Клермон. Риом, Ферран и Клермон стоят на скалах. Клермон расположен в середине любопытнейшей местности, чисто вулканической. Он выстроен и замощен лавой; большая часть состоит из таких домов, хуже коих я и не видывал; под стать им и улицы – нечто невообразимо грязное и вонючее; они похожи на каналы, прорытые через кучи нечистот. Сегодня ярмарка, в городе множество народа, табльдот переполнен. – 25 миль.

Августа 12-го. Клермон нельзя обвинить в том, на что я жаловался касательно Мулена и Безансона. Здесь г-н Боварэ 191, книготорговец, содержит salle a lecture (Залу для чтения (франц.).), где можно получить газеты и журналы. Но в кофейне я напрасно спрашивал оные, хотя мне и сказали, что здесь все великие политики и каждый раз с нетерпением ждут прибытия курьера. Как следствие сего, тут не было беспорядков, ибо к ним более всего склонны самые невежественные люди. Только что получены важные известия из Парижа касательно отмены феодальных прав охоты на дичь, кроликов, голубей и т. п., встреченной с величайшей радостью всем народом, однако двое или трое из весьма рассудительных людей, с кем мне удалось поговорить, горько жалуются на несправедливость и жестокость подобных нововведений, не подкрепленных какими-либо правилами и установлениями. Аббат Арбр 192, которому я представился вместе с письмом г-на де Бруссонэ, не только снабдил меня всеми сведениями касательно прелюбопытной местности вокруг Клермона, кои получены благодаря собственным его изысканиям, но и познакомил с г-ном Шабролем 193, большим любителем сельского хозяйства. Он ответил с величайшей готовностью на все мои вопросы.

Августа 13-го. В Ройа, около Клермона. Это деревня среди вулканических гор, получившая за последнее время большую известность благодаря источникам, каковые путешественники-философы почитают самыми лучшими и изобильными во всей Франции. Чтобы осмотреть их, равно как и превосходнейшие, как говорят, ирригационные сооружения, я нанял для себя путеводителя. Рассказ человека, не сведущего в том, о чем он говорит, всегда преувеличен. Орошение здесь – это лишь обращенный в луг склон горы, но сработано все грубо и без понимания дела. Таковое же усовершенствование в долине между Риомом и Ферраном несравненно лучше. Источники любопытны и изобильны. Они прорываются из скалы четырьмя или [190] пятью ручьями, каждый из которых может вертеть мельницу, и все стекают в пещеру немного пониже деревни. Полулигой выше есть еще много других, и в таком количестве, что они пробиваются почти из каждой скалы. Оказалось, однако, что вместо совершенного знания окрестностей этот человек на самом деле полный невежда. Посему мне пришлось нанять женщину, которая знала путь к горным источникам. По возвращении ее арестовал солдат гражданской гвардии (таковая есть даже в сей жалкой деревушке) за то, что она указала дорогу неизвестному. Ее отвели к груде камней, которая называется у них замком. Мне было сказано, что я им не нужен, но женщину следует научить большей осторожности в будущем. Поелику несчастная оказалась из-за меня в опастности, я посчитал своим долгом пойти с ними, чтобы удостоверить ее невинность. За нами шла толпой вся деревня, в том числе и дети этой женщины, горько плакавшей от страха. В замке некоторое время мы ждали, потом нас привели в комнату, где собрался комитет; выслушав обвинения, эти люди пришли к единодушному и мудрому мнению, что в теперешнее опасное время, когда, как ведомо всему свету, королева плетет против Франции опаснейшие заговоры, показывать дорогу неизвестному человеку, да еще задающему множество подозрительных вопросов, – величайшее преступление. Сразу же было решено, что женщину следует взять под стражу. Я заверил их в полнейшей ее невиновности, ибо, осмотрев нижние источники, пожелал видеть и те, кои находятся в горах, а она лишь хотела заработать несколько су для своего бедного семейства. Тогда они обратили следствие против меня и спрашивали, если я интересуюсь только источниками, то почему задавал вопросы касательно всяческих цен, а также стоимости и плодородия земель. Какое отношение это все имеет к источникам и вулканам. Я ответствовал, что сам занимаюсь обработкой земли в Англии, отчего и проистекает интерес к этим делам, и, наконец, стоит им послать кого-нибудь в Клермон, и там несколько уважаемых особ подтвердят правдивость моих слов. Посему я надеюсь, что они отпустят эту женщину, совершившую, может быть, некоторую неосторожность, но никак не преступление. Сначала в этом было отказано, но под конец их смягчило мое заявление, что раз нужно арестовать ее, то пусть делают то же и со мною, а потом отвечают за это. Они согласились отпустить несчастную, ограничившись внушением, и я ушел, отнюдь не удивляясь такому невежеству, когда воображают, будто королева плетет заговоры против их гор и скал. Я увидел свою путеводительницу посреди толпы, которая расспрашивала ее обо мне с не меньшим интересом, нежели я об их урожаях. Преобладало два мнения: одно – что я комиссар, прибывший расследовать убытки, причиненные градом; по словам других, меня подослала королева, которая хочеть взорвать всех миной, а уцелевших [191] отправить на галеры. Какие же старания нужно было приложить к тому, чтобы сделать сию государыню столь ненавистной народу; и повсюду никакая бессмыслица не вызывает ни малейших сомнений.

Вечером – в театре. «Оптимист» 194 хорошо сыгран. Должен заметить, что в Клермоне пять раз обедал за табльдотом, где сидело двадцать-тридцать человек – коммерсанты, торговцы, офицеры и проч., и мне даже трудно передать всю незначительность и пустоту разговора. В минуту, когда каждое сердце должно волноваться лишь общественными интересами, ни слова о политике. Невежество или глупость этих людей превышают всякое вероятие. В Англии не проходит ни единой недели, каковая не изобиловала бы событиями, составляющими предмет разговоров для плотников и кузнецов. Отмена dimes (Десятин (фрнц.).) и соляной пошлины, уничтожение феодальных прав – вот, к примеру, те французские новости, которые сообщаются по-английски в течение недели, а их следствия и всевозможные комбинации оных оживляют беседу лавочников и сапожников во всех английских провинциальных городах. Но среди французов это не почитается достойной темой, разве что в стенах собственного дома, ибо для домашних рассуждений не надобно знать столько, как на людях. Поэтому, полагаю, они и молчат. Но сколько людей и сколько предметов, где чем больше невежества, тем более слов! Объясняйте это как хотите, но у меня нет ни малейшего сомнения на сей счет.

Августа 14-го. В Иссуар. Местность все время интересная благодаря поднимающимся со всех сторон коническим горам; на некоторых вершинах городки, иногда остатки римских крепостей. Мысль о том, что все это произошло от действия подземного огня, хотя и в веках, слишком отдаленных для какого-либо свидетельства, все время удерживает внимание. Г-н де л'Арбр снабдил меня письмом в Иссуар к г-ну Брэ 195, доктору физики. Я нашел его в hotel de ville среди собравшихся там почти всех горожан, желавших узнать из газет о замене dimes. Он отвел меня в сторону и усадил возле себя. Я заметил, сколь внимательны слушатели, средь коих находились и люди из простонародья. Все, очевидно, были весьма довольны тем, что касалось dimes и монахов 196. Г-н Брэ, рассудительный и просвещенный человек, прошел со мною на свою ферму в полулиге от города, расположенную на превосходнейшей почве. Как и на всех других фермах, здесь хозяйствует metayer. Ужинал у г-на Брэ в приятном обществе за весьма оживленной политической беседой. Обсуждались последние новости; их одобряли с большим жаром. Я же возразил, что Национальное Собрание не имеет регулярной и хорошо продуманной системы, а, похоже, [192] одержимо страстью разрушения и нимало не стремится к переустройству; что если и дальше будут они идти по тому же пути, Королевство окажется в такой смуте, что уже и самим им не удастся возвратить мир и порядок; и, наконец, таковое положение по самой своей природе приведет к пропасти банкротства и гражданской войны. Я осмелился также заявить свое мнение касательно необходимости верхней палаты для хорошей и прочной конституции. По сим пунктам у нас произошло разногласие, но мне приятна была сама возможность честного спора и то, что из присутствовавших шести или семи персон двое осмелились согласиться со столь не модной теперь системой, как моя. – 17 миль.

Августа 15-го. Интересная местность до Бриуда. На вершинах Овернских гор множество старых замков, городков и деревень. По большому одноарочному мосту переехал реку к деревне Ламд. В сем месте отдал визит г-ну Грэйфье де Талера 197. Он – avocat (Адвокат (франц.).) и subdelegue (Субделегат (франц.).). Для него у меня было рекомендательное письмо, и я получил любезные ответы на все мои вопросы касательно здешнего сельского хозяйства; сам же г-н Грэйфье весьма интересовался лордом Бристолем 198, и ему понравилось, что я из тех же мест. Мы выпили за здоровье милорда крепкого белого вина, которое четыре года выдерживали на солнце и которое очень хвалил лорд Бристоль. – 18 миль.

Августа 16-го. Выехал в Фикс рано поутру, чтобы избежать докучающего мне жара. Переправился вброд через реку рядом со строящимся мостом и стал постепенно подниматься вверх. Местность продолжает быть интересной для глаза натуралиста благодаря своему вулканическому происхождению; здесь все или переворочено, или сотворено огненной стихией. Проехал Шоме и на спуске видел наваленные кучей вдоль дороги базальтовые столбы. Они невелики и имеют правильную шестиугольную форму. По левой руке на равнине расположен Пулаже. Остановился в Сен-Жорже, где нанял мулов и путеводителя, чтобы осмотреть базальтовые столбы Шийяка, зрелище коих не вознаграждает, однако, затраченные труды. Зато в Фиксе видел поле превосходного клевера – удовольствие, коего был я лишен с тех пор, как выехал из Эльзаса. Мне захотелось узнать, кому принадлежит оно. Оказывается, г-ну Кофье 199, доктору медицины. Я отправился в его дом с расспросами, кои он любезно удовлетворил, и не только пригласил прогуляться по его ферме, но и презентовал мне бутылку [193] превосходного овернского vin blanc mousseux (Пенящегося белого вина (франц.).). Я справился о том, как попасть мне на сурьмяной рудник, находящийся в четырех лигах отсюда, но он сказал, что вся округа сейчас словно enrage (Взбесилась (франц.).) и никоим образом нельзя туда проехать. Местность сия, судя по климату и соснам, должна быть весьма высока. Уже три дня как я расплавляюсь от жары, но сегодня, несмотря на яркое солнце, тепло вполне умеренное, похожее на летний день в Англии. Меня уверяют, будто здесь никогда не бывает жарче, но зато зимой очень холодно; в этом году на равнине выпало шестнадцать дюймов снега. Особливый интерес сообщает всему вулканическая природа: все дома и стены построеы из лавы; лавой и базальтом чинят дороги. Вся наружность сей местности указывает на ее происхождение от подземного огня. Урожаи посредственны, а часто и вовсе плохи, но при этом надобно брать в соображение высокогорье. Нигде не видывал я таких великих гор, как здесь. Повсюду выращивают зерно, даже на таких вершинах, где в других местах только скалы, деревья или вереск (erica vulgaris). – 42 мили.

Августа 17-го. Весь путь на протяжении пятнадцати миль до Ле-Пюи необычайно интересен. Природа, создавая сию местность в том виде, как она теперь предстает перед нами, должно быть, использовала совсем другие способы, нежели во всех прочих местах. Повсюду вздымающиеся формы, подобные бурному океану. За горой встает новая гора, и все это в бесконечном разнообразии, притом не темное и мрачное, как на такой же высоте в других странах, но даже с земледелием (хотя и слабым) вплоть до самых вершин. Зажатые меж ними долины радуют глаз прелестной зеленью. Ближе к Ле-Пюи ландшафт еще более поразительный благодаря совершенно необычным, нигде не виданным скалам. Замок Полиньяк, давший титул герцогам сего имени, построен на огромной и крутой скале 200. Она имеет кубическую форму и нависает прямо над расположившимся внизу городком. Род Полиньяков претендует на весьма древнее происхождение, не то от Гектора 201, не то от Ахилла 202, я запамятовал, от кого именно, но никто не почитает его за что-либо большее, нежели как за одну из первейших французских фамилий. Может быть, нигде нет подобного сему замка, который в такой степени воплощал бы в себе гордость рода. Навряд ли найдется хоть один человек, кто не испытывал бы ни малейшего тщеславия от того, что его имя носит столь необычайное и импозантное место. И ежели оно находилось бы в моей собственности, навряд ли я променял бы его даже на целую провинцию. Строение сие столь древнее, и расположение его столь романтично, что в воображении, словно по [194] волшебству, проходят все феодальные века; вы видите обиталище гордого барона, который в далекие времена, хотя и варварские, но достойные большего уважения, чем наши, был верным защитником своего края от вторжений и тиранства Рима 203. Дать свое имя замку, стоящему в таком месте, где нет ни возвышенности, ни какого-либо природного своеобразия, посреди, например, богатой долины, это уже совершенно другое дело и не может быть столь же лестным для наших чувств. Древность родов восходит к векам великого варварства, когда внутренние смуты и войны сметали жителей таких мест. Бретонцы с равнин Англии были изгнаны в Бретань, но тот же самый народ удержался среди гор Уэльса и остается там до сего дня. На расстоянии пушечного выстрела от Полиньяка есть подобная же скала, не столь большая, но не менее примечательная. А в Ле-Пюи еще одна, чрезвычайно высокая, похожая на башню. На ее вершине стоит церковь Св. Михаила. Гипс и известняк в изобилии, вся местность вулканического происхождения, даже луга и те на лаве. Одним словом, все здесь или произошло от огня, или было снесено и переворочено им. В Ле-Пюи ясный день, табльдот и, как обычно, неосведомленность. Много кофеен, среди коих есть даже изрядные, но нигде ни единой газеты. – 15 миль.

Августа 18-го. При выезде из Пюи дорога в Костеру идет вверх по холму на протяжении четырех или пяти миль, и с нее открывается вид на город куда более живописный, чем Клер-мон. Дорога великолепная, замощена лавой. Склоны горы образуются скалами пяти- и шестиугольной формы. Вдоль дороги в качестве столбов поставлены базальтовые камни. Трактир в Праделле содержится тремя сестрами Пишо 204; он один из самых худших виденных мною во Франции. Заразные болезни, нищета, грязь и темнота. – 20 миль.

Августа 19-го. В Тюйте я предполагал задержаться целый день, дабы осмотреть расположенную в четырех часах езды гору с кратером, которая изображена на гравюре в книге г-на Фожа де Сен-Фона «Исследование о потухших вулканах» 205. Я стал наводить справки и подыскивать гида с мулом, чтобы отправиться туда завтра утром. Прислуживавшие мне за обедом муж и жена, судя по тем возражениям, которые они поминутно вставляли, не одобряли мое намерение. По всей видимости, их подозрительность была возбуждена моими вопросами о ценах на продукты и прочем. Я хотел раздобыть для себя мула. Последовали новые возражения – надобно брать сразу двух мулов; очень хорошо, давайте двух. Они ушли, но по возвращении объявили, что проводника нет, и удивлялись при этом, почему меня столь интересуют вовсе не относящиеся ко мне горы. Наконец после долгих пререканий они прямо сказали, что [195] мне не будет ни мула, ни проводника. Судя по их виду, дела было совершенно безнадежным. Через час мне принесли любезную записку от маркиза Деблу 206, который, прослышав об остановившемся в трактире англичанине, который интересуется вулканами, просил сделать ему удовольствие и совершить совместную прогулку. Я с величайшей охотой принял сие предложение и сразу направился к его дому, но уже по дороге встретил самого маркиза, коему и объяснил как мои желания, так и возникшие к сему препятствия. Он ответствовал, что из-за моих расспросов у людей появились нелепые подозрения, а поелику теперешнее время слишком опасно для путешественников, не рекомендует мне подобные поездки в сторону от большой дороги. Он и сам охотно проводил бы меня, но не следует забывать об осторожности. Отвечать на подобные рассуждения было нечего, и все же упустить интереснейшие следы вулкана: представлялось мне унизительной обидой. Маркиз показал свой сад и замок, за которым возвышается гора Гравен, тоже потухший вулкан, однако следы кратера различимы на ней с трудом. Из разговора с ним и еще с одним господином о шелковичных деревьях я узнал, что небольшой надел земли приносит только от шелка 120 ливров в год (5 ф. 5 ш.). Поскольку участок этот находился вблизи дороги, мы подошли к нему. Мне он показался слишком небольшим для такого дохода, я стал рассматривать произрастающие там деревья и записал все в свою карманную книжку. Становилось темно; распрощавшись с этими господами, я возвратился в трактир. Действия мои привлекли большее внимание, нежели можно было предположить, ибо в 11 ночи, когда я уже целый час предавался сну, ко мне в комнату явилось человек двадцать гражданской милиции с мушкетами, шпагами, саблями и пиками, и, окружив мою кровать, потребовали у меня паспорт. Воспоследовал диалог, который было бы слишком долго записывать. Пришлось дать им паспорт, а когда сей последний не удовлетворил их, то и прочие бумаги. Они заявили мне, что я, несомненно, соучастник заговора королевы, графа Артуа и графа д’Антрега 207 (владельца здешних земель) и они подослали меня обмерить все здешние участки, дабы потом удвоить налоги. Меня спасло то, что бумаги были писаны по-английски. Эти люди забрали себе в голову, будто я только притворяюсь англичанином, ибо они сами говорят на таком жаргоне, что их уши не могут по моему произношению определить во мне несомненного иностранца. Не обнаружив ни карт, ни планов и ничего иного, что могло бы послужить для составления кадастра по их приходу, они, как видно было по жестам и лицам (ибо разговаривали они только на диалекте), стали склоняться к перемене своего предубеждения. Видя, однако, что они не могут никак успокоиться и все время вспоминают графа д’Антрега, я открыл пакет с запечатанными письмами – вот, господа, мои [196] рекомендации в различные города Франции и Италии, их можно вскрыть и прочесть, они по-французски и свидетельствуют, что я честный англичанин, а не мошенник, за коего вы меня принимаете. Они посовещались между собой и решили дело в мою пользу, даже без прочтения писем. Было только сказано, что многочисленные мои вопросы о землях и обмер поля, в то время как я показывал вид, будто приехал ради вулканов, возбудили большие подозрения, вполне естественные в теперешнее время, когда королева, граф Артуа и граф д’Антрег составили заговор против жителей Виварэ. Затем, к величайшему моему удовлетворению, они пожелали мне доброй ночи и оставили меня на милость насекомых, которые кишели в постели, как мухи около горшка с медом. Я едва уцелел – хорошо было бы мое положе-ни где-нибудь в общей тюрьме или же под стражей, в ожидании, пока они пошлют курьера в Париж, и самому платить тем временем за всю эту музыку из собственного кармана.– 20 миль.

Августа 20-го. Все тот же величественный горный ландшафт до Вильнёв-де-Берж. На протяжении полумили дорога идет среди огромного скопления базальтовой лавы, застывшей в самых разных формах. Сии вулканические произведения являют собой интереснейшее зрелище равно для глаза ученого и профана. Перед самым Обеном, ошибившись дорогой, я должен был возвращаться по склону, где края пропасти почти не огорожены. У моей французской кобылки дурная привычка тянуть назад, когда она трогается с места. К несчастью, она проделала это и здесь, что до крайности опасно, и толкнула коляску назад, вниз к пропасти. Лишь по величайшей удаче скала тут образовывала своего рода естественную преграду. Я выпрыгнул из коляски и благополучно упал; сама коляска перевернулась а кобылка моя завалилась на бок, зацепившись упряжью, благодаря чему не последовало падения с высоты шестидесяти футов. Нам повезло и в том, что лежала она спокойно, не пытаясь высвободиться, иначе вместе с коляской свалилась бы вниз, Я призвал на помощь обжигальщиков извести, коих с трудом удалось заставить исполнять все необходимое. Мы извлекли кобылку целой и невредимой, поставили коляску, после чего с превеликим трудом выехали на дорогу. Это была самая большая из испытанных мною опасностей. Здесь прямо-таки рай для человека, поломавшего себе руку или ногу: заточение на шесть недель или два месяца в «Cheval Blanc» в Обене – трактире, где любая из моих свиней почувствовала бы себя в истинном чистилище. Остаться без родственников, друзей и слуг, и вокруг лишь один из шестидесяти говорит по-французски! О, благость Провидения, спасшего меня! Одна только мысль сделаться [197] узником «Cheval Blanc» вызывает куда больший ужас, нежели падение в зубы пропасти. Перед тем как я снова тронулся в путь, возле меня стояли семь человек; я дал им монету в 3 ливра выпить за мое здоровье, которую они не сразу согласились взять, с простодушной скромностью почитая таковую плату чрезмерной. В Обене починили упряжь, а на выезде из сего места осмотрел я шелковые мельницы, довольно изрядные. Приехал в Вильнёв-де-Берж. Гражданская милиция тут же принялась охотиться за мной. «Где ваше удостоверение? Почему не описаны черты лица и прочие предметы? Ваши бумаги?» Дело весьма важное, сказали они, и по их виду можно подумать, что каждый держит маршальский жезл. Они замучили меня сотнями вопросов и в конце концов пришли к заключению, что я подозрительная личность. Зачем саффолкский фермер путешествует по Виварэ? Это было выше их понимания. Они никогда не слыхивали, чтобы кто-нибудь приезжал разузнать о состоянии сельского хозяйства. Мой паспорт будет доставлен в ратушу, где соберется постоянный совет, а к моим дверям приставят часового. Я отвечал, что пусть делают, как им заблагорассудится, лишь бы не лишали меня обеда, ибо я голоден. С этим они и удалились. Через полчаса явился человек благородной наружности с крестом Св. Людовика и весьма вежливо задал мне несколько вопросов. Он, кажется, не был склонен полагать, что Мария Антуанентта и Артур Юнг составили опасный заговор. Он ушел, выразив надежду, что меня не будут затруднять никакими препонами. Еще через полчаса пришел другой человек отвести меня в ратушу, где я нашел уже собравшийся совет. Мне пришлось выслушать множество вопросов и выражения удивления, что английский фермер заехал так далеко ради сельского хозяйства, – они не слыхивали ничего подобного. Впрочем, все были вежливыми. И хотя мое путешествие казалось им столь же поразительным, как и странствия древнего философа вокруг света на корове, чье молоко служило ему пропитанием, они поверили мне, подписали мой паспорт и, заверив в своей готовности оказать мне любое вспомоществование, отпустили меня с любезностью истых джентльменов. Я рассказал им о том, как обошлись со мною в Тюйте, чему они громко возмущались. Воспользовавшись случаем, я спросил, где здесь тот самый Прадель, сеньёром коего был Оливье де Серр 208, знаменитый сочинитель книг о сельском хозяйстве Генриха IV. Мне тут же указали из окна нашей комнаты на дом, который принадлежал ему, и сказали, что до Праделя всего одна лига. Поелику оное место отметил я еще до приезда во Францию, мне было весьма приятно слышать сие. Мэр представил меня некоему господину, который перевел на французский Стерна 209, но сам не говорил по-английски. Возвратившись в гостиницу, я узнал, что это г-н де Буассьер 210, avocat [198] general (Заместитель прокурора (франц.).) гренобльского парламента. Мне не хотелось уезжать, не повидав того, кто отличился вниманием своим к английской литературе, и я написал ему записку, где выразил желание побеседовать с человеком, благодаря которому неподражаемый наш сочинитель заговорил на языке столь любимого им народа. Г-н де Буассьер незамедлительно явился ко мне и сопроводил к себе домой. Там был я представлен его супруге и нескольким друзьям; поелику меня весьма интересовало все касающееся Оливье де Серра, он предложил прогуляться со мной до Праделя. Легко понять, что я был не в силах отказаться, и на мою долю выпало не так много столь приятных вечеров, как этот. Я взирал на обиталище сего патриарха французского сельского хозяйства, который, несомненно явился одним из первых писателей по сему предмету, с тем благоговением, каковое могут чувствовать лишь всецело посвятившие себя какому-либо одному занятию. Позвольте мне через двести лет воздать должное его памяти – он был превосходный фермер и истинный сын отечества. Ежели бы не имел он заслуженной и потомством подтвержденной репутации, навряд ли избрал бы era Генрих IV главным деятелем при великом начинании культуры шелка во Франции. То время слишком далеко, дабы знать что-либо более существенное касательно его фермы, кроме самых общих понятий. Почву ее составляет известняк; около замка дубовый лес, много виноградников и тутовников, по всей видимости, достаточно старых, чтобы быть высаженными рукою самого достопочтенного гения, прославившего сие место. Имение Прадель приносит ежегодно 5.000 ливров (2.181 ф. 15 ш.). Оно принадлежит теперь маркизу Мирабелю, который получил его в приданое от жены, урожденной де Серр 211. Надеюсь, она навечно освобождена от всех налогов. От человека, чьи труды заложили основу благоустройства всей страны, должны оставаться для потомков какие-то знаки благодарности соотечественников. Когда теперешнему епископу Систеронскому 212 показали ферму де Серра, он сказал, что нация обязана воздвигнуть в его честь статую. Заявленное им чувство не лишено возвышенности, однако относится к разряду салонных мнений. Впрочем, ежели есть у сего епископа благоустроенная ферма, это делает ему честь. Ужинал с г-ном и г-жою де Буассьер и прочими, получил удовольствие от приятной и интересной беседы.– 21 миля.

Августа 21-го. Г-н де Буассьер возымел желание воспользоваться моими советами по улучшению своей фермы, расположенной в шести или семи милях от Бержа, как раз на моем пути в Вивье, и сопровождал меня туда. Я посоветовал ему прибавлять каждый год по хорошо обустроенному [199] огораживанию и вообще делать все, что бы он ни начинал, основательно и добротно. Впрочем, боюсь, как бы мнение его homme d'affaire не оказалось весомее советов путешествующего англичанина, Надеюсь, он получил посланные мною семена репы. Обедал в Вивье и переехал через Рону. После отвратительных трактиров Виварэ с их грязью, мерзостью, насекомыми и голодным столом, великолепная гостиница «L'hotel de Monsieur» («У королевского брата» (франц.).). Это подобно приезду во Францию из Испании: контраст поразителен. Я могу поздравить самого себя, что опять попал в христианскую страну. – 23 мили.

Августа 22-го. У меня было письмо к славному натуралисту г-ну Фожа де Сен-Фону, который одарил человечество многими важными трудами о вулканах, воздухоплавании и в других отраслях естественной истории. К моему удовольствию, он оказался в Монтелимаре, а когда я явился к нему с визитом, то мог убедиться, что сей человек выдающихся достоинств занимает прекрасный дом и пользуется всеми благами богатого состояния. Он принял меня с нелицемерной любезностью и тут же представил аббату Беранже 213, который живет поблизости от своего деревенского имения и сам является превосходным земледельцем, а также еще одному джентльмену с не менее похвальными склонностями. Вечером г-н Фожа пригласил меня к своей приятельнице г-же Шенэ, муж которой заседает в Национальном Собрании 214; ежели будет он удачлив и найдет в Версале другую даму, столь же приятную, как и оставленная им здесь, деятельность его окажется не бесплодной, а время лучше употребленным, чем если бы занимался он одним только голосованием. Сия дама сопровождала нас в прогулке по окрестностям Монтелимара, и мне было весьма приятно узнать, что она превосходная фермерша, много занимающаяся хозяйством. Я получил от нее любезные объяснения на многие мои вопросы касательно выращивания шелка и был столь очарован ее naivete и приятностью разговора, что с наслаждением продлил бы здешнее пребывание.

Августа 23-го. Как мы уговаривались, сопровождал г-на Фожа в имение его и ферму в Лориоле за пятнадцать миль к северу от Монтелимара. Он строит там изрядный дом. Ферма имеет 280 сетеров 215 земли и понравилась бы мне еще более, ежели на ней не сидел бы metayer. Г-н Фожа чрезвычайно приятен, веселость и живость воистину составляют флогистон его характера, никогда не переходящий в развязность, фатовство и претенциозность. Он не упускает нить разговора, и [200] видно, что разъяснение какой-либо сомнительности посредством разномыслия идей доставляет ему истинное удовольствие, и не ради одного лишь блеска красноречия, а для лучшего понимания самого предмета. На следующий день приехали аббат Беранже и еще один господин, и мы пошли на ферму аббата. Сам он добродушное существо; будучи cure (Священником (франц.).) здешнего прихода, состоит также президентом постоянного совета. Сейчас его занимает проект возвращения протестантов к церкви, и он с большой горячностью рассказывал, как по случаю всеобщего благодарения за обретение свободы убедил их вознести хвалу Господу и пропеть Te Deum (Начальные слова молитвы «Тебя, Господа, хвалим» (лат.).) в католической церкви. Он твердо убежден, что ежели обе стороны немного, уступят и смягчатся касательно спорных пунктов, их можно примирить. Сие слишком великодушно и, боюсь, непригодно для толпы, которая никогда не управляется разумом, а лишь ничтожными пустяками и внешними обрядами; она тем сильнее привязана к своей религии, чем больше в ней нелепостей. Я нимало не сомневаюсь, что в Англии при отмене символа Св. Афанасия 216 чернь была бы куда более скандализована, нежели весь синклит епископов. Аббат Беранже приготовил для Национального Собрания промеморию, предлагающую сие идеальное соединение обеих религий; в ней содержится также пункт о разрешении священникам иметь жен. Он убежден в необходимости сего ради укрепления морали и дабы духовенство не было каким-то отделенным от интересов и жизни всего народа сословием; до сих пор существование cure, особливо в деревне, очень скучно и однообразно. Зная мою страсть, аббат заметил, что никто не может быть хорошим фермером, ежели из наследства исключаются его дети. Он показал мне свою промеморию, и мне было приятно видеть то глубокое согласие между двумя религиями, которое возникло благодаря таким добрым пастырям. Здесь в округе изрядное число протестантов. Я энергически поддержал пункт относительно женатого духовенства и заверил его, что в настоящее время сие должно почитаться как требование восстановить жестоко, зловредительно и неразумно попранные права человечества. Вчера во время прогулки с г-ном Фожа видели общину протестантов, собравшихся, как друиды 217, под пятью дубами, чтобы возблагодарить великого Отца за счастие и надежду. И разве в здешнем климате сей возведенный всемогущей рукою почитаемого ими божества храм не лучше, чем сооруженный при помощи кирпича и известки? Сегодня прекраснейший день изо всех проведенных мною во Франции: нас потчевали долгим, истинно фермерским обедом; пили на английский манер за успехи ПЛУГА и столько говорили о хозяйственных делах, что я жалел об отсутствии моих [201] саффолкских друзей-фермеров. Ежели г-н Фожа де Сен-Фон приедет в Англию, как он обнадежил меня, я с удовольствием познакомлю его с ними. Вечером возвратился в Монтелимар. – 30 миль.

Августа 25-го. В Шато-Рошмор, на другом берегу Роны, который стоит на почти отвесной базальтовой скале, имеющей все признаки вулканического происхождения. Читатели благоволят справиться в сочинении г-на де Фожа «Recherches» («Изыскания» (франц.).) 218. После обеда в Пьер-Латт, местность по дороге туда бесплодная, неинтересная и не идущая ни в какое сравнение с окресностями Монтелимара. – 22 мили.

Августа 26-го. В Оранж, места ненамного лучше; по левую руку гряда гор, Роны не видно. Здешний городок сохранил остатки большого римского строения семидесяти или восьмидесяти футов высотой, называемого цирком, триумфальной арки, на которой еще видны изрядные украшения, и превосходнейшей по красоте и кладке мостовой, впрочем, много уступающей нимской. Уже несколько дней при ясном небе дует крепкий vent de bize (Биза, или мистраль, северо-восточный ветер (франц.).), умеряющий удушливую жару, которая может быть полезна французам, но для меня это дьявольское мучение. Чувствую сильную вялость, словно заболевая, во всем теле какое-то непонятное ощущение. В четыре или пять утра ужасно холодно, и ни один путешественник не осмеливается выезжать в это время. Я никогда не предполагал, что пронизывающий ветер может настолько иссушать всю внутреннюю влагу организма.– 20 миль.

Августа 27-го. В Авиньон. – Приближался к сему городу с таким интересом и такими ожиданиями, каковые возбуждали во мне лишь немногие места. Возможно, объясняется сие множеством прочитанного мною из истории средних веков или потому, что служил он папской резиденцией 219, а еще более вероятно, вследствие любопытных упоминаний Петрарки 220 в стихах его, которые будут жить, пока существуют итальянское изящество и человеческие чувства. В церкви Кордельеров 221 гробница Лауры, это простой камень среди прочих, устилающих пол, с какой-то полустершейся фигурой и готическими буквами; рядом в стене еще один, на котором герб рода де Садов 222. Сколь велика власть великих талантов, когда употребляются они для изображения страстей, присущих всему роду человеческому! Миллионы женщин, не менее прекрасных, чем Лаура, были любимы столь же нежно, но за отсутствием Петрарки жили и умерли в безвестности. Там же памятник [202] доблестному Крийону 223. Осматривал другие храмы и картины, но в Авиньоне царят Петрарка и Лаура.– 19 миль.

Августа 28-го. Посетил здешнего благочинного, отца Бруйони 224, весьма любезно представившего меня некоторым господам, знающим толк в хозяйстве. Со скалы, где стоит дворец легатов, открывается прекраснейший вид на изгибы Роны и два значительных острова. Долина реки богато орошается, и здесь выращивают тутовники, оливковые и другие плодовые деревья. Границей для нее служат горы Прованса, Дофинэ и Лангедока. Меня поразило сходство здешних женщин с английскими. Сначала не понимаешь, в чем оно, но потом видно, что это их шляпы, совершенно не такие, как у остальных француженок. Еще одна приятная подробность – тут нет деревянных башмаков, как и в Провансе (Мы также были поражены схожестью авиньонских женщин с англичанками, но отнюдь не по той причине, которую вы приводите; нам представляется, что сие происходит от их натурально лучшего, чем у других француженок, цвета лица, а никак не из-за головных уборов, каковые отличаются как от наших, так и от французских. – Примеч. одной приятельницы А. Юнга.). Я часто жаловался на тупое невежество за табльдотом. Здесь, если только сие возможно, оно еще хуже, чем обыкновенно. Любезность французов вошла в пословицу, но она никак не может происходить от манер тех людей, которые обедают в трактирах. Иностранец и единожды: из сорока раз не может рассчитывать хотя бы на малейший знак внимания. При разговорах о политике они твердят только о том, что если англичане нападут на французов, то встретят миллион вооруженных людей. Я задавал кое-какие вопросы, но понапрасну; к примеру: получится ли дельный солдат из bourgeois (Горожанина (франц.).), взявшего кремневое ружье? А в какой из войн у них недоставало людей? И была ли вообще у них иная нехватка, кроме как в деньгах? Разве оснащение миллиона мужчин мушкетами увеличит количество денег? Я спрашивал, не является ли военная служба сама по себе налогом. И возрастет ли способность миллиона, подверженного сему побору, платить другие, более полезные налоги. Я просил ответить, мне, сделало ли вооружение миллионной толпы промышленность более плодовитой, внутренний мир более надежным, а кредит – более устойчивым. И, наконец, я заверил их, что ежели англичане нападут на них сейчас, они будут слабее, чем когда-либо со времени основания их монархии; но, господа, англичане, невзирая на пример, поданный вами же в Американской войне 225, не последуют ему; они сожалеют, что вы хотите установить плохую конституцию, но каковы бы ни были ваши внутренние дела, сосед ваш не будет мешать, ибо желает вам лишь добра. Но все напрасно; они твердо убеждены, что их правительство лучшее в свете; что я выступаю не за [203] республику, а за монархию, каковую предпочитают все англичане, ведь иначе они упразднили бы Палату Лордов. Я предоставил им радоваться обладанию сим счастливым открытием и откланялся. Вечером в Л'Иль, городок, который потерялся рядом с громкой славой Воклюза 226. Трудно представить себе большее изобилие на протяжении этих шестнадцать миль. Орошение великолепно. Расположение Л'Иля не оставляет желать лучшего. За городом начинаются посадки вязов, вдоль обеих сторон прелестные ручьи, текущие по камням; изрядно одетые люди наслаждались прохладой вечера, а это была, как я понял, всего лишь горная деревня. Вроде картинки из волшебной сказки. Сколь противно человеческому чувству оставлять сии прекрасные деревья и воды, чтобы возвратиться в нищий, душный и вонючий город. И какой приятный сюрприз увидеть среди сего восхитительного ландшафта благоустроенную гостиницу! Целый час прогуливался я по берегам сего классического потока, на который взирала луна и который навсегда пребудет в сладкозвучной поэзии. Засим отправился к ужину, состоявшему из восхитительнейших форелей и раков. Завтра к знаменитому источнику. – 16 миль.

(пер. С. Н. Искюля и Д. В. Соловьева)
Текст воспроизведен по изданию: Артур Юнг. Путешествия по Франции 1787, 1788, 1789. СПб. Инапресс. 1996

© текст - Искюль С. Н., Соловьев Д. В. 1996
© сетевая версия - Strori. 2015
© OCR - Андреев-Попович И. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Инапресс. 1996