ЗАПИСКИ ГЕРЦОГА ЛОЗЕНА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Автор этих мемуаров, герцог Лозен родился в 1747 году, умер в 1794 году. Первые годы своей жизни он провел в гостиной маркизы Помпадур, а кончил ее на плахе, от руки палача, и в мемуарах его мы видим перед собой целый калейдоскоп женских лиц, наряду с описанием множества битв и сражений, в которых он участвовал.

Благодаря своему происхождению, богатству, уму и приятной внешности, он сразу занял выдающееся место при Версальском дворе и обратил на себя внимание королевы, но в скором времени его сумели очернить в ее глазах, и он немедленно перешел на сторону ее врагов и добился огромной популярности среди них.

В продолжение всей своей жизни Лозен встретил только одну вполне честную и благородную женщину, которую он, однако, ненавидел и презирал — это была его жена. Их обвенчали, когда им не было еще и двадцати лет, и они прожили вместе еще двадцать пять лет, почти не встречаясь у себя дома. Ж. Ж. Руссо с восторгом отзывается о молодой герцогине Лозен, урожденной Буффлер. Своими идеальными воззрениями на жизнь, своей чистотой и непорочностью и бесконечной своей добротой, она завоевала себе симпатии всех своих современников. Подобная добродетель не могла, конечно, придтись по вкусу молодому герцогу, жаждавшему любовных приключений, и он тотчас же после свадьбы стал изменять жене, нисколько не стесняясь проделывать это открыто у нее на глазах. Она безропотно и терпеливо переносила все унижения, но когда он начал безумно растрачивать ее приданое в 150000 франков, ради которых, [4] главным образом, и женился на ней, терпение ее истощилось, и она приняла решительные меры, чтобы обеспечить себе свое состояние.

Лозен, оскорбленный поступком жены, впавший как раз в это время в немилость у королевы, решил искать других развлечений на поле битвы и, благодаря своим связям, добился разрешения отправиться в Америку сражаться под знаменами Вашингтона, но там военные его лавры, добытые им раньше на Корсике и на африканском берегу, сильно поблекли, и он вернулся во Францию после заключения мира, на чем собственно и оканчиваются его мемуары.

В этот период жизни, в самом расцвете лет и сил, в своем блестящем гусарском мундире, аристократ с головы до ног, красивый, изящный, остроумный, одинаково хорошо владеющий шпагой и искусством красноречия, Лозен выделялся среди своих современников и пользовался огромной популярностью, благодаря также своей беззаветной храбрости, которую он не раз проявлял на поле битвы. Несмотря на это, при дворе его приняли очень холодно и так как материальное положение его было тоже далеко не блестяще, он, на время, совершенно удалился от света и посвятил себя всецело своим мемуарам, в которых не щадил себя и не старался казаться лучше, чем он был на самом деле. Какой-нибудь системы или предвзятого плана в его мемуарах нет, он записывал все события в таком порядке, как они ему вспоминались, и главную роль, конечно, в них играли женщины, которыми полна была его жизнь. В этих мемуарах отражается вся современная жизнь, развратная и бесстыдная, невольно вызывающая порицание всему французскому обществу, находившемуся накануне революции.

Все. это относится, однако, только к первым трем четвертям мемуаров; последняя четверть является полной противоположностью первым: здесь и речи нет о любовных приключениях, о которых только и говорилось раньше.

В жизни Лозена происходит переворот: он встречается с мадам де-Коаньи, перед которой потом благоговел всю жизнь, и под ее влиянием он совершенно изменяется и превращается в человека серьезного, помышляющего только о том, как бы загладить грехи своего прошлого и принести посильную помощь в деле спасения своей родины.

Как раз в этот период своей жизни, Лозен получил в наследство титул своего деда, маршала Бирона, и с этого времени начинается его более активная деятельность, направленная против царствующего дома. Он близко сошелся с герцогом Орлеанским и стал его правой рукой, он принимал деятельное участие во всех происшествиях знаменитой ночи 4 [5] августа и, по словам своих современников, 6 октября, вместе с герцогом Орлеанским и Мирабо, много содействовал возбуждению народа против обитателей Тюльери. Но, в противоположность своему другу, герцогу Орлеанскому, отправившемуся ради своей безопасности на время в Англию, Бирон до конца оставался на своем посту. Несмотря на то, что ему даже предложили теперь место коменданта острова Корсики, которого он раньше так добивался, он предпочел принести свое честолюбие в жертву дружбе и остался в Париже, где, однако, одно время держался выжидательной политики, которая многими истолковывалась не в его пользу. Тогда он, по поручению национального собрания отправился сначала в Мец, где ознакомился с настроением войска, а потом в Лондон, куда поехал вместе с Талей-раном. Вернувшись обратно во Францию, он получил в командование северную армию, после того как члены национального собрания убедились в том, что он будет беспрекословно исполнять все предписания собрания. И действительно, преданный исключительно своей идее, он старался только о том, чтобы доблестно исполнить свой долг до конца, не помышляя о собственной славе и почестях; так, например, по первому приказание национального собрания, он беспрекословно поступил со всем своим войском в распоряжение генерала Жюстина, служившего перед тем под его начальством. Поступок этот вызвал общее одобрение со стороны его современников. Вскоре, вслед затем, его отправили на южную границу командовать войсками, расположенными в Альпах. Он искал здесь случая отличиться, но ошибся, — враги его, боясь возрастающей его популярности, добились его перевода в Вандейский округ, где под его начальством очутились, совершенно недисциплинированные войска, командование которыми являлось крайне ответственным и тяжелым делом. И тут впервые в Бироне проснулось недоверие к собственным силам, и он начал разочаровываться в своих надеждах относительно блестящего будущего своего народа. Он видел вокруг себя борьбу партий, борьбу страстей, со всех сторон он был окружен шпионами; агитаторы самых различных направлений возбуждали солдат против офицеров и восстановляли офицеров против высших властей. Каждый день почти он посылал отчаянные депеши в военное министерство, с требованием выслать ему еще солдат, доставить нужный провиант, снабдить войско оружием; ему отвечали на это постоянным отказом, ссылаясь на то, что и так уже Вандейский округ стоит очень дорого правительству. Он поспевал объезжать всегда лично весь свой округ, следил положительно за всем и выказал себя прекрасным администратором и великолепным стратегом и оставался на своем посту [6] до конца, хотя вера его в дело была уже подорвана и жертва, принесенная им республике, казалась ему напрасной, так как она не достигла своей цели. Он считал, что настало время стране успокоиться, и не мог примириться с тем, что инсургенты продолжали свое разрушительное дело, которое должно было привести к гибели всю страну. Чтобы спасти ее, он предложил воспользоваться военной силой и положить конец этой междоусобной войне, но прежде надо было организовать армию и дисциплинировать войско, чтобы можно было рассчитывать на его поддержку в этом последнем решительном акте кровавой революции. Враги Бирона, преследовавшие личные цели и стремившиеся к полной анархии, воспользовались первым попавшимся предлогом, чтобы обвинить его в измене и немедленно предать суду. А между тем, трудно было найти человека, более преданного своему делу, более ненавидевшего монархический образ правления и более демократа, — чем он. В июле месяце 1790 г., он, один из первых, добровольно отказался от всех своих титулов и стал называться просто — Арман Гонто.

Явившись перед революционным трибуналом, он совершенно спокойно, даже с улыбкой, выслушал свой смертный приговор. Весь этот день он был тоже спокоен и ровен, так же как и на следующее утро; он спал и ел хорошо, как всегда. Лицо его нисколько не изменилось и оставалось бесстрастным и холодным до самого конца. Когда к нему вошел палач, он только что начал дюжину устриц. — «Гражданин» — сказал он, — позвольте мне докончить эту дюжину, — и, подавая ему стакан вина, добавил, — выпейте этого вина, так как вам необходимо запастись мужеством при вашем ремесле», — и затем совершенно спокойно пошел на казнь. Он умер, 1 января 1794 г. от руки палача, все таким же республиканцем, каким был всю свою жизнь, не осуждая ни единым словом ту новую, созидающую силу, жертвой которой он пал и не выражая никакого сожаления по поводу гибели царствующего дома, хотя некоторые современники и приписывали ему громкую фразу, будто сказанную им в защиту последнего.

В последние годы своей жизни, Бирон не раз выказывал поползновение помириться с своей женой, достоинства которой он оценил только после того, как остепенился сам, но их разделяли теперь уже не только личные счеты, но и политические воззрения, так как жена его была до конца своей жизни ярой монархисткой и не могла примириться с образом мыслей своего мужа. Она окончила свою жизнь тоже на эшафоте, шесть месяцев спустя после смерти мужа, причем говорят, произошла роковая ошибка, благодаря которой ее имя было случайно внесено в обвинительный акт, составленный уже заранее для многих. [7]


I.

1744 — 1777.

Личные воспоминания. — Герцог Гонто — отец Лозена и маркиза Помпадур. — Детство Лозена. — Его семья. — Шоазели. — Увлечения молодости. — Мадам д'Эспарбес и графиня де-Стэнвиль. — Женитьба Лозена. — Разные приключения. — Леди Бенбюри.

В жизни моей было так много странных приключений, с самого детства я был свидетелем стольких важных событий, что считаю себя вправе оставить после себя мемуары для близких мне людей. Написаны они мною исключительно для них, так как потребовалась бы еще самая тщательная обработка, раньше чем они могли бы сделаться достоянием читающей публики. Я буду придерживаться только одной правды и в моем повествовании я часто буду возвращаться к одному и тому же предмету, не соблюдая постепенности, как я никогда не соблюдал ее и в моем поведении; я попеременно буду являться в них фатом, игроком, человеком политики, военным, охотником, философом, а часто — и тем, и другим — вместе.

Прежде всего, я должен сказать несколько слов своим читателям о моем отце, герцоге де-Гонто. Это был в высшей степени честный, добрый и сострадательный человек, на которого вполне можно было положиться. Он не отличался большим умом или образованием, но обладал здравым смыслом, неподкупностью и в совершенстве знал все правила светских приличий и придворного этикета. Благодаря его выдержанности, его благородной и приятной манере говорить, его природной веселости и отвращению к интригам — его все любили и уважали. Довольно серьезная рана, полученная им в сражении при Эттингене, дала ему возможность выйти в отставку. В чине генерал-лейтенанта он пристроился ко двору и сделался близким другом мадам де-Шатору, а следовательно, находился в постоянном общении с королем. Многочисленные услуги, оказанные им своему другу в болезни, от которой она потом и умерла, еще более расположили к нему короля. С мадам де-Помпадур он сумел войти в такие же дружеские отношения, как и с ее предшественницей. Своим положением при дворе, он, однако, пользовался только для того, чтобы делать добро другим, и я положительно не встречал никогда людей, у которых было бы так мало врагов, как у моего отца.

Первые годы моей жизни протекли, таким образом, при дворе — я вырос почти на руках мадам де-Помпадур. Не зная, где бы найти мне подходящего гувернера, отец мой решил взять для этой цели лакея моей покойной матери, умевшего читать и писать [8] довольно прилично; чтобы придать ему более важности, его стали величать после этого камердинером. Впрочем, кроме того, ко мне пригласили еще всевозможных учителей, бывших тогда в моде, но мой воспитатель — его звали мосье Рох — не был в состоянии руководить их занятиями или дать возможность извлечь пользу из их уроков.

Он ограничился тем, что выучил меня писать и научил меня читать громко и бегло, что в те времена считалось еще редкостью во Франции. Эти таланты способствовали потом тому, что я сделался почти необходим мадам де-Помпадур, которая постоянно заставляла меня читать ей или писать за нее, а также иногда за короля. Мы стали после этого посещать чаще Версаль, и я еще более забросил свои занятия. Впрочем, детство мое проходило так же, как у всех моих сверстников одного со мной положения — в свете нас одевали роскошно на показ, а дома мы голодали и ходили чуть не голыми. Двенадцати лет от роду, я уже поступил в гвардейский полк, причем король обещал мне скорое повышение, и я уже знал, что обладаю огромным состоянием и мне предстоит самая блестящая карьера, без всякого старания с моей стороны.

Граф де-Стэнвиль и мой отец женились на двух родных сестрах (моя мать была старшая и умерла при моем рождении) и это способствовало их сближению между собой. Дружеские отношения моего отца к мадам де-Помпадур дали ему возможность выхлопотать своему свояку место посланника сначала в Риме, потом в Вене, затем он добился для него титула герцога, Шоазеля и сделал его министром иностранных дел; благодаря своему уму и многочисленным талантам, он быстро завоевал себе симпатии маркизы, а вслед затем и расположение короля. У герцога Шоазеля была сестра, канонисса в Ремиремонте; состояния у нее никакого не было, и она пользовалась доходами с церковного имущества. Она обладала чисто мужским складом характера и была способна совершать великие подвиги или затевать великие интриги; брат взял ее к себе. Она была некрасива, но это не мешало ей нравиться всем, и ее смело можно было назвать обаятельной женщиной. Она в скором времени приобрела огромное влияние на брата, но, чтобы придать себе еще больше веса и отклонить какие бы то ни было подозрения на свой счет, она решила выйти замуж, но так, чтобы ни в чем не стеснять себя и не зависеть от мужа. Выбор ее пал на герцога Граммона, человека бесхарактерного и жившего уже несколько лет вдали от света, в небольшом домике, близ Парижа, где он и проводил свое время среди музыкантов и девиц легкого поведения. Все это как нельзя более подходило в данном случав, так как при первом признаке неповиновения со стороны [9] герцога Граммона, его легко можно было выслать опять на прежнее место; отец мой принял горячее участие в этом деле, способствовал тому, что Граммону разрешили жить в Париже, что ему было раньше запрещено, и свадьба эта состоялась.

Мне тогда было четырнадцать лет и я был довольно красивый ребенок. Герцогиня де-Граммон приняла меня под свое особое покровительство, с намерением, как я думаю, со временем подготовить себе будущего любовника, который всецело принадлежал бы ей и ни в чем бы не стеснял ее: ее влияние или, вернее, ее власть над герцогом де-Шоазелем усиливалась с каждым днем; герцогиня де-Шоазель, страстно любившая своего мужа, стала ревновать его и, несколько месяцев спустя, обе женщины ненавидели уже друг друга. Мой отец, со свойственной ему корректностью, сумел себя поставить так, что не принял сторону ни той, ни другой, и был дружен с обеими. Я был настолько счастлив, что в этом случае последовал его примеру, но, к стыду своему, должен признаться, что в душе, следуя влечению своего сердца, я был всецело на стороне герцогини Граммон, которая была мне за это очень благодарна. Как раз в это время, она отвезла меня в Меннар, к мадам де-Помпадур, проводившей много времени в своем любимом замке, отличавшемся необыкновенной архитектурой и великолепными садами. У герцогини де-Граммон была камеристка, мадемуазель Жюли, пользовавшаяся неограниченным доверием своей госпожи, и решившая, по-видимому, что то, что госпожа ее бережет для себя, может пригодиться и ей: она осыпала меня ласками и была очень предупредительна со мной, но не достигла своей цели, так как я был еще слишком невинен в то время, хотя, несмотря на, это, охотно проводил у нее целые часы и наслаждался бессознательно ее обществом; но мосье Рох очень быстро сообразил в чем дело и очень решительно, хотя и спокойно, запретил мне всякое сношение с Жюли, что меня крайне огорчило. Но в скором времени случилось событие, заставившее меня если не забыть ее, то, по крайней мере, сильно развлекшее меня в моем горе. Герцог де-Шоазель, получивший в это время как раз пост военного министра, выхлопотал своему младшему брату, графу Стэнвилю, чин генерал-лейтенанта и пристроил его при дворе. Состояния у него не было, но положение его брата и милостивое расположение к нему короля обеспечивали ему хорошую партию; выбор пал на m-lle де-Клермон-Рейнель, обладавшую прелестным личиком и огромным состоянием, которой в то время исполнилось только что пятнадцать лет. Все это было устроено и налажено, пока де-Стэнвиль находился еще в армии, где служил до этого времени, и когда настала зима, ему послан был приказ явиться ко двору и, шесть часов спустя после приезда [10] его в Париж, состоялась его свадьба. Я увидел мадам де-Стэнвиль в первый раз в день ее свадьбы, и она произвела на меня впечатление, которое никогда потом не могло уже изгладиться, — я сразу влюбился в нее. На мой счет, конечно, стали подсмеиваться, и весть об этом дошла до нее. Она была этим очень польщена, но герцогиня де-Шоазель зорко следила за тем, чтобы ее молодая невестка не увлеклась бы никем. Мадам де-Граммон, не любившая своего младшего брата и опасавшаяся, чтобы молодая женщина не слишком понравилась герцогу де-Шоазелю, который уже стал засматриваться на нее, ничего не имела против того, чтобы та завела себе любовника. Она в этом не видела никаких препятствий, угрожающих ее собственным планам, так как рассчитывала на то, что всегда сумеет заставить меня вернуться к ней, когда ей это будет удобно. Вследствие этого, она заметно покровительствовала нашей зарождающейся любви и часто приглашала нас к себе вместе.

Мадам де-Стэнвиль объявила мне как-то, за обедом у де-Шоазель, что на следующий день мы приглашены с ней оба обедать к герцогине Граммон и можем провести у нее целый день. Я был, конечно, вне себя от радости, но г. Рох, пронюхавший как-то об этом и строго следивший за моей нравственностью, захотел на другое утро непременно вести меня в церковь, так как это было воскресенье. Я стал возражать ему, и мы поспорили; он пригрозил мне пожаловаться отцу, которого я очень боялся, и мне пришлось уступить, несмотря на все мое отчаяние. Он повел меня к обедне, — и я от ярости и горя лишился вдруг чувств и очнулся только на паперти, окруженный какими-то старухами. Меня отвели домой, и я чувствовал себя так плохо, что меня уложили в постель. Тогда меня приехала навестить герцогиня де-Граммон и привезла с собой мадам де-Стэнвиль. Я рассказал ей все, что произошло со мной; она рассмеялась, поехала к отцу, добилась того, что тот выбранил моего воспитателя, и получила от него разрешение увезти меня обедать к себе, чтобы окончательно способствовать моему выздоровлению. Этот день остался одним из лучших дней в моем воспоминании — я провел его почти весь наедине с избранницей своего сердца; она ясно дала мне понять, как ее трогает мое чувство к ней и охотно допускала те небольшие фамильярности, которые, я, по своей невинности, позволял себе с ней. Я целовал ее руки, она клялась мне, что будет любить меня всю жизнь, и я больше ни о чем не мечтал в эту минуту.

Затем, в продолжение шести месяцев, ей пришлось высидеть дома, так как у нее сделался коклюш. Меня к ней, конечно, не пускали и мы только изредка, урывками, виделись с ней и то всегда в присутствии мадам де-Шоазель. Доктора послали ее [11] на воды в Коттере; ее отвезли туда весною, а зимой она вернулась обратно совершенно здоровая. Она стала очень много выезжать с герцогиней де-Шоазель, танцевала она великолепно. Она имела огромный успех на балах, ее окружали, за ней ухаживали и ей стало неловко, что выбор ее пал на такого ребенка, как я. Она немедленно стала третировать меня свысока и увлеклась мосье де-Хокур. Я ревновал, возмущался, приходил в отчаяние — ничто не помогло, она осталась безжалостной ко мне.

Мой отец в это время устроил мою свадьбу с m-lle де-Буффлер, внучкой и наследницей вдовы маршала де-Люксембург, — а следовательно, великолепной партией.

Я был очень огорчен этим выбором отца, так как находился под влиянием герцогини Граммон, ненавидевшей, и не без причины, бабушку моей невесты и наговорившей мне много худого про нее. Решено было, что я должен познакомиться со своей будущей женой и мне приказано было явиться на бал к жене маршала де-Мирпо. Я должен был придти заранее, так как m-lle де-Вуффлер должна была обедать у нее, и действительно, ровно в четыре часа я был уже там и увидел очаровательную особу, которая мне чрезвычайно понравилась и которую я и принял за свою невесту. Но, к несчастью, я ошибся, это была m-lle де-Рот. Меня эта ошибка огорчила еще более, когда, наконец, из будуара хозяйки дома вышла m-lle де-Буффлер, которая очень теряла, в сравнении с очаровавшей меня девушкой.

На этом балу были также мадам и m-lle де-Бово; трудно было бы найти в ком-нибудь больше грации, природного ума и прелести, чем в этой красавице. Я встречался с m-lle де-Бово на всех балах, я часто видел ее также у герцогини де-Граммон, которая была очень дружна с ее матерью. Я старался ей понравиться, она относилась к моему ухаживанию очень благосклонно и во всех отношениях гораздо больше подходила мне, чем m-lle Буффлер. Я решил жениться на ней и сказал об этом герцогине де-Граммон, которая одобрила мое решение. Но когда я сказал об этом отцу, он отнесся ко мне очень сурово и заявил, что им уже дано слово и он сдержит его, во что бы то ни стало. Я решил в глубине души, что, несмотря на это, все же не позволю женить себя насильно. Моя привязанность к m-lle де-Бово очень нравилась ее матери и, уезжая на долгое время в Лоррен, она выразила мне желание, чтобы мечты мои сбылись и она, с своей стороны, готова способствовать браку моему с ее дочерью. М-llе де-Бово даже обещала, время от времени, вспоминать обо мне. Но путешествие их длилось очень долго, а потом, перед самым приездом в Париж, мадам де-Бово заболела ветряной оспой и умерла. M-lle де-Бово вернулась в Париж, несколько месяцев спустя, и ее поместили в монастырь [12] Пор-Руаяль. Я искренно сожалел о кончине мадам де-Бово и нисколько не переменил своих намерений по отношению к ее дочери, но мне хотелось узнать, как она теперь относится ко мне. Я написал ей письмо и отправил его тайком в монастырь. Привожу его здесь целиком:

— «Я не хотел, мадемуазель, увеличивать ваше горе своим, но вы отдадите мне должную справедливость, допуская мысль, что я утратил столько же, как и вы. Мой отец хочет меня женить, но чем больше я думаю о той чести, которую оказывает мне m-lle де-Буффлер, тем больше я сознаю, что недостоин ее, тем больше я убеждаюсь в том, что мы не подходим друг к другу. Для меня возможно только одно счастье — способствовать вашему счастью, которым вы осчастливите и меня. Я не смею просить своего отца сделать предложение от моего имени вашему отцу, пока не узнаю, не имеете ли вы чего-нибудь против этого. Дело идет о вечном союзе и мне кажется, что вы, не стесняясь, можете принять или отказать мне в моем предложении.

«Я ожидаю вашего ответа с большим нетерпением и тревогой, чем если бы дело шло только о моей жизни.

С глубоким уважением и почтением остаюсь вашим преданным и скромным слугой.

Граф де-Бирон».

Воспитательница m-lle де-Бово прочла мое письмо, раньше чем отдать его своей воспитаннице. «По настоящему, мне не следовало бы отдавать вам этого письма, — сказала она, — но оно содержит настолько важные для вас вещи, что я не только отдаю его, но и разрешаю вам ответить на него».

М-llе де-Бово прочла мое письмо, вложила его в конверт, за печатала и вернула мне обратно, не приписав ни единого слова; я был оскорблен этим поступком, которого не заслужил, и решил исполнить желание своего отца, но с тем условием, чтобы свадьба состоялась еще через два года, и до тех пор я буду пользоваться неограниченной свободой.

Я в это время увлекался актрисой в Версальском театре; ой было только пятнадцать лет, звали ее Евгения Бобур и она была еще более невинна, чем я, так как я уже прочел несколько дурных книг и искал только случая применить на практике прочитанное. Я решил просветить свою маленькую подругу, которая настолько любила меня и доверяла мне, что готова была исполнить все мои желания. Одна из подруг уступила нам свою комнату или, вернее, крошечную коморку, где она спала, так как там была только постель и два стула. Но в первое же наше свидание мы увидели огромного паука, которого мы смертельно испугались — ни она, ни я не решились убить его. Мы [13] решили расстаться на этот раз, чтобы свидеться при более подходящих обстоятельствах, где уже не будет пауков. Мой отец узнал как-то об этой связи, испугался ее почему-то и, неделю спустя, дочь и мать были уже высланы из Парижа.

Вскоре после того я обратил на себя внимание графини д'Эспарбес, кузины маркизы де-Помпадур, хорошенькой и миловидной женщины. Она всячески выделяла меня и, наконец, мне так польстило ее внимание, что я сам влюбился в нее. Однажды, когда король ужинал в Фонтенебло с мадам де-Помпадур и несколькими приближенными, я ужинал в городе с мадам д'Эспарбес и мадам д'Амблимон, другой кузиной маркизы Помпадур. После ужина, последняя удалилась к себе, под предлогом, что ей надо написать письмо, а мадам д'Эспарбес, ссылаясь на сильную мигрень, прилегла. Я хотел удалиться, но она попросила меня остаться и прочесть ей небольшую комедию, под заглавием «К счастью», которую мы играли с ней как-то вместе, и после которой она всегда называла меня «Мой маленький кузен».

— Послушайте, мой маленький кузен, — сказала она, несколько минут спустя, — мне надоела эта книга; садитесь ко мне на постель и мы немного поболтаем, это меня развлечет». — Она уверяла, что ей очень жарко и старалась раскрыться, как можно больше. Голова моя кружилась, я был весь как в огне, но я боялся ее оскорбить, я не решался отважиться на что-нибудь большее и целовал только ее руки, не спуская глаз с ее белой, прелестной шейки, что, казалось, очень нравилось ей. Она несколько раз уговаривала меня быть умником, чтобы подчеркнуть, что я слишком скромен, но я в точности исполнял ее советы, я покрывал ее всю поцелуями, но не решался на большее. Когда, наконец, она убедилась, что я действительно так наивен, как кажусь, она довольно холодно приказала мне удалиться. Я повиновался ей беспрекословно, но только что я вышел, я стал упрекать себя за свою скромность и обещал вознаградить себя в следующий раз, если представится подходящий случай.

Я увиделся с мадам д'Эспарбес опять в Версале; после ужина, бывшего у мадам Помпадур, я предложил ей руку, чтобы провести ее в ее апартаменты, и как только мы очутились в комнате, она хотела меня выслать вон, но я сказал ей:

— Подождите минутку, моя милая кузина; теперь еще не поздно, и если я вам не слишком наскучу, мы, опять можем почитать немного.

Глаза мои блестели страстью, которой она еще не видала во мне.

— Хорошо, — ответила она, — но с тем условием, что вы будете также скромно вести себя, как в тот раз. Пройдите в ту комнату, я разденусь, и как только лягу, я позову вас. [14]

И действительно, несколько минут спустя, я вернулся опять к ней. Я уселся у нее на постели, не спрашивая позволения; она не противилась этому.

— Читайте же, — сказала она.

— Нет, мне так приятно вас видеть, что я не могу читать, я не разберу ни одного слова.

Я пожирал ее глазами, книга упала из моих рук и, без всякого сопротивления с ее стороны, я снял с ее шеи платочек, закрывавший ее. Она хотела что-то сказать, но я закрыл ей рот поцелуем. Рано утром она, с большими предосторожностями, проводила меня из своих комнат. Несколько часов спустя, я получил от нее следующую записку:

— Как вы спали, мой маленький кузен? Видали меня во сне? Хотите снова повидаться со мной? Мне надо отправляться в Париж, по поручению маркизы Помпадур; приходите ко мне пить шоколад до моего отъезда, и повторите мне снова, что любите меня.

Подобное внимание тронуло меня; мне казалось, что только я один мог вызвать к себе такое чувство, мне стало стыдно, что мадам д'Эспарбес предупредила меня, я быстро оделся и побежал к ней. Я в восторге от нее. Она сама по себе мне очень нравится и, к тому же, я чувствую себя польщенным, обладая такой женщиной. Я, конечно, был настолько честен, что никому не рассказывал об этом, но очень радовался, если кто-нибудь догадывался об этом.

В этом отношении, впрочем, она точно предугадывала мое желание и нисколько не скрывала своих отношений ко мне. Она вышила свое имя на кокарде, которую я одевал на смотр короля, и этим ясно дала понять о моей победе, которая, к сожалению, однако, длилась не долго, так как, еще летом, она занялась принцем Конде. Я сердился, грозил, обижался, ничего не помогло. Она прислала мне мою отставку в следующих выражениях:

«Мне очень жаль, граф, что мое поведение приводит вас в дурное настроение духа. Но, к сожалению, я ничего не могу изменить в нем, а тем более жертвовать, ради вашей фантазии, людьми, которые мне нравятся. Надеюсь, что общественное мнение будет судить обо мне не так строго, как вы. Надеюсь также, что вы простите мне за мою откровенность то горе, которое я причиняю вам, по вашим словам. Множество причин, которые не стоит здесь перечислять, заставляют меня просить вас посещать меня не так часто, как прежде. Я слишком хорошего о вас мнения, чтобы бояться чего-нибудь со стороны такого честного человека, как вы.

«Честь имею оставаться и т. д.». [15]

Я попросил у нее еще одно последнее свидание, она согласилась на него без всякого колебания и встретила меня так спокойно, что я смутился.

— Вы хотели меня видеть, — сказала она; — в подобном случае, всякая другая на моем месте не согласилась бы на такое свидание, но я считаю себя обязанной дать вам несколько советов, так как интересуюсь вами, как своим прежним знакомым. Вы, действительно, редкий ребенок! Ваши взгляды, ваши принципы совершенно не соответствуют духу времени. Верьте мне, мой маленький кузен, что недостаточно быть сентиментальным, это только смешно и больше ничего. Вы мне очень понравились, мой милый, но, право, я не виновата, что вы вообразили, что, с моей стороны, это глубокая и вечная любовь. Что вам за дело до того, люблю ли я вас еще, люблю ли другого или вовсе никого не люблю? У вас много данных, благодаря которым вы всегда будете нравиться женщинам; будьте уверены в том, что, потеряв одну, вы всегда найдете другую — это лучшее средство быть всегда счастливым и довольным. Вы слишком благородны для того, чтобы стараться мне делать неприятности, и, кроме того, они ведь скорее повредят вам, чем мне. У вас нет никаких доказательств того, что произошло между нами, и вам никто и не поверит, а если и поверят, так вряд ли это заинтересует кого-либо. Если кто и знал, что я взяла вас себе в любовники, то ведь никто не стал бы думать, что я вас всегда оставлю при себе. А, рано или поздно, мы разойдемся, не все ли равно. Впрочем, дурное мнение о вас и недоверие к вам повредило бы вам в глазах других женщин, если бы вы вздумали мстить мне. Советы, которые я вам даю, доказывают вам, мой друг, что мое расположение к вам оказалось прочнее моей любви.

Я совершенно смутился и представлял из себя довольно глупую фигуру; начал было оправдываться, уверял в своей преданности; она вывела меня из этого глупого положения, позвонив своей горничной, чтобы одеваться. Я постоял еще минуту, потом вышел.

В скором времени, я утешился в своей неудаче и несколько времени оставался совершенно свободным. Потом я нашел себе очень милую, красивую молодую девушку, у одной из тех дам, ремеслом которых служит добывание таких девушек. Эта была особенно мила, еще очень неопытна и наивна. Она согласилась поступить ко мне на содержание, не смущаясь тем, что я, по скудности своих средств, мог ей предложить только маленькое помещение в третьем этаже, очень плохо обставленное. Наша связь продолжалась, однако, всего несколько месяцев. Она казалась совершенно довольной своим положением и не спрашивала [16] у меня больше денег, чем я мог ей давать. Но, когда однажды я уезжал на неделю в деревню и вернулся затем опять к ней, прислуга ее дала мне записочку следующего содержания:

«Мне очень жаль расстаться с вами, милый друг, и мне очень неприятно, что я огорчу вас своим поведением, но я уверена, чтобы не будете сердиться, узнав, что я предпочла перейти на более выгодные условия, которые вы никогда не будете в состоянии предложить мне. Я открыто сознаюсь в том, что боялась остаться на улице, в случае, если бы вы перестали содержать меня. Прощайте, мой дорогой друг; уверяю вас, что, несмотря на свой поступок, я вас люблю и жалею вас от всего сердца. Помните, что Розалия ваша никогда не забудет вас».

Розалия была прелестная девушка, и я очень жалел, что потерял ее, но сердиться на нее, конечно, не мог, так как она поступила благоразумно, выбрав более обеспеченное существование. Мне только было обидно, что она скрыла это от меня и не имела мужества сознаться мне в этом раньше. Нисколько времени я, как и все молодые люди моих лет, развлекался многими, не останавливаясь ни на одной. Смерть мадам де-Помпадур составляет первое важное событие в моей жизни: моя привязанность к ней и ее дружеское отношение ко мне заставляли меня глубоко скорбеть об ее утрате. Во время ее болезни, я близко сошелся с принцем Гемене и я уверен, что эта дружба будет длиться всю нашу жизнь. Затем, в продолжение целого года, я был исключительно занят своей болезнью, легкие мои сильно пострадали, и я думал только о том, чтобы опять выздороветь.

Принц Тингри-Монморанси женился в 1765 году на m-lle де-Лоранс, высокой, сильной и здоровой девушке, лет двадцати, хотя на вид ей можно было дать целых тридцать. Это была добрая, веселая женщина, любившая повеселиться и неравнодушная к племяннику своего мужа, m-eur де-Люксембургу.

Я очень часто посещал ее родителей и там постоянно встречался с мадам де-Тингри. Я ей, видимо, нравился, — это я сразу заметил, — она тоже подходила мне, и я не имел ничего против того, чтобы водвориться в качестве близкого друга в этом доме. Мадам Тингри не отличалась особенным умом или знанием света, понять ее было иногда довольно нетрудно, и ее увлечение мною было вскоре всеми замечено. Я последовал за ней в ее имение, где мы должны были играть комедию, в которой я старался выставить на вид ее таланты, и, благодаря этому, заслужил глубокую благодарность; она в это время явилась инициаторшей шутки, которая наделала столько шуму, что о ней стоит упомянуть здесь.

Маркиз де-Жезвр обладал прелестным летним помещением близь Фонтенебло и он отвел в нем самую плохую [17] комнату герцогине д'Аврэ. Мадам Тингри напрасно уговаривала его уступить гостье свою комнату, он ни за что не соглашался на это. Тогда она решила, что его вовсе не следует пускать в его комнату; вечером мы все устроили засаду около дома, где он как раз ужинал, и когда он вышел из него и сел в свой экипаж, мы остановили его и заставили пересесть в наш кабриолет, а затем повезли его в лес в Фонтенебло и все время уговаривали подчиниться обстоятельствам и добровольно уступить свою комнату. Он не хотел исполнить нашей просьбы, и мы поехали дальше с угрозой, что будем ездить до тех пор, пока он не сделает так, как мы хотим; мы переменили лошадей на постоялом дворе за две мили от Фонтенебло, он хотел было начать сопротивляться, но мы уверили всех, что это наш родственник душевнобольной, которого мы везем в его замок, где он и будет подвергнута одиночному заключению. Наш рассказ произвел такое впечатление, что, полчаса спустя, ямщики уже уверяли, что видели его бегающим без толку по конюшне. Не успели мы проехать и четверти мили от постоянного двора, как он уже обещал нам исполнить все, что мы хотим, и мы повезли его обратно. В шутке этой принимали участие: герцог д'Аврэ, маркиз Руаян, отец молодого Люксембурга, принц де-Гемене и я; двое ехали в кабриолете с нашим пленником, остальные следовали за ними верхом. Мы хохотали страшно, когда расстались, наконец, с ним, и он даже не особенно сердился, но потом его камердинер уверил его, что он должен чувствовать себя глубоко оскорбленным, и он просил своего отца, герцога де-Трэм, донести обо всем королю.

В продолжение целых двух часов меня бранил за эту выходку каждый, кто имел на это право, так что я, наконец, решил ехать в Париж и там выжидать последствий нашей шутки. Несколько часов спустя после моего прибытия в Париж, я получил записку от отца, который писал мне, что решено всех нас посадить в Бастилию и что, вероятно, это произойдет еще в продолжение этой же ночи. Я решил закончить это происшествие как можно эффектнее и пригласил к себе несколько хорошеньких хористок из оперы, чтобы в их обществе ждать рокового часа. Видя, однако, что ареста не последовало, я набрался храбрости и отправился в Фонтенебло, чтобы охотиться с королем, но, в продолжение всей охоты, он не сказал с нами ни слова, так что, при виде такой немилости, с нами даже перестали кланяться. Но я нисколько не смущался этим. Вечером мне пришлось стоять на карауле. Король подошел ко мне и сказал: «все вы довольно пустые головы, но все же вы меня насмешили; приходите ужинать и приведите с собой де-Гамене и Люксембурга». С этой минуты, все как бы преобразились и нам стали [18] оказывать опять то же уважение, которым мы пользовались за три дня до этого.

Мадам де-Граммон в это время решила опять заняться мною и не выпускала меня из виду. Мадам де-Стэнвиль становилась красивее решительно с каждым днем. Герцог Шоазель, конечно, это заметил. Мои отношения с нею были довольно натянуты, я не мог забыть презрения, с которым она когда-то третировала меня, она не могла не заметить, что я вовсе не заслужил его, и что я сам по себе очень недурен. В это время как раз, ее муж нанял дом в Сен-Жерменском предместье и отправил ее туда совершенно одну.

Интерес, который выказывала ко мне герцогиня Граммон, конечно, не мог ускользнуть от мадам де-Стэнвиль и она стала выказывать мне больше внимания. Однажды она, прислала мне сказать, что у нее болит голова, и она не может ехать обедать к герцогу Шоазелю, а просит меня придти посидеть с ней. Я зашел к ней из вежливости, думая, что визит мой ограничится несколькими минутами, но она встретила меня очень радушно и мы некоторое время говорили о посторонних предметах.

— Вам предстоит играть впоследствии большую роль, — сказала она вдруг совершенно неожиданно, — ведь те, на кого обратила внимание герцогиня Граммон, имеют всегда огромный успех в свете.

— Я не знаю, что вы хотите этим сказать, — ответил я, немного смущенный, — вам должно быть известно, что герцогиня всегда была очень расположена ко мне, но этим все дело и ограничивается.

— Простите за мою нескромность, — сказала она, — но, право же, я это заметила, и я бы себе никогда не простила, если бы знала, что вы попали в подобную переделку, только благодаря тому, что я когда-то оттолкнула вас от себя.

— Да, я никогда не забуду этого и я очень рад, что вы вспомнили об этом, так как думал, что вы забыли уже прошлое.

— Да, я должна теперь сознаться перед вами, что была тогда не права, но, в оправдание мне, может служить моя молодость. Вы знаете, что в такие годы всегда существуют разные предрассудки, и, кроме того, меня приводили в ужас все те препятствия, которые в те времена становились между нами; но теперь я откровенно сознаюсь в том, что была не права, что я смотрела на вас иными глазами и думала, что вы не достойны моей любви.

Несмотря на то, что я был глубоко равнодушен в то время к мадам де-Стэнвиль, и что она потеряла всякие права на мою любовь, я невольно был смущен ее словами. [19]

— Послушайте, — сказал я ей, — разве вам не все равно, что со мной будет? Разве вас касается то обстоятельство, что другая женщина хочет обладать тем, которого вы оттолкнули от себя? Ведь у вас есть любовник? Разве вы забыли те муки, которые причинили мне когда-то, приблизив к себе Жокура?

— Я, конечно, не буду отрицать своей связи с Жокуром, но я должна вам сказать, что между нами все кончено, так как он слишком проигрывал от сравнения с вами. Я много раз сожалела уже о происшедшем и не раз собиралась вам сказать это, но каждый раз меня останавливала мысль, что вы и так имеете большой успех у женщин. Я прекрасно видела, однако, что ни одна из них не сумела вас привязать к себе, как следует, и я всегда надеялась на то, что, со временем, вы опять вернетесь ко мне, но я должна сознаться, что моя золовка внушает мне серьезное опасение. Вы видите, как я откровенна с вами, будьте же так же откровенны со мной. Вы влюблены в мадам де-Граммон? Или вы только имеете в виду карьеру, которую можете сделать благодаря ей?

Я не мог ответить ей сразу — во мне происходило что-то непонятное. Я не мог отрицать того, что очень гордился тем, что понравился мадам де-Граммон и буду обладать этой женщиной, у ног которой пресмыкался весь двор; с другой стороны, никогда мадам де-Стэнвиль не казалась мне такой привлекательной и красивой. Ответить — значило выбрать одну из них. Я долго молчал, наконец, сказал:

— Я слишком вас любил и не в состоянии запретить вам читать в моей душе. Мадам де-Граммон имеет полное право рассчитывать на мою благодарность; час тому назад, я готов был на все, чтобы доказать ей эту благодарность с моей стороны, но теперь я опять почувствовал, что во мне раскрылась старая рана; я не хотел бы оказаться неблагодарным, но, в то же время, я готов на все, чтобы доказать вам, как я вас люблю.

— Я не хочу, чтобы вы оказались, неблагодарным, — ответила она, протягивая мне самую хорошенькую ручку в мире, — но я готова взять на себя обязанность руководить изъявлениями вашей благодарности. Вы можете выказывать ей дружбу, уважение и почтение, но все остальное принадлежит мне. Я буду осторожна и скрытна, но я хочу, чтобы вы показывали мне все, что она будет писать вам, и я должна знать все, что она будет говорить вам. Я не была бы так требовательна к вам, если бы меньше любила вас.

Все, что, вообще, может дать молодость и красота, казалось, обещали мне в эту минуту глаза мадам де-Стэнвиль, и мадам де-Граммон пала жертвой этих глаз. Но мы были так [20] влюблены друг в друга, что не могли скрыть нашу любовь от других, как мы на это рассчитывали. Мадам де-Граммон сразу поняла, в чем дело. Она была настолько умна, что ничего не говорила мне, но обращалась со мной очень холодно, и возненавидела свою бедную невестку так жестоко, что не переставала преследовать ее до конца. По возвращении в Париж, мадам де-Стэнвиль сказала мне, как-то.

— Мы с вами квиты, мой друг; у вас есть очень могущественный соперник, который, однако, не в состоянии затмить вас своей особой. Герцог Шоазель сегодня утром предлагал мне свою любовь и свое покровительство. Несмотря на мои холодные и недружелюбные ответы, он не переставал заклинать меня полюбить его. Я сделала все, что могла, чтобы разрушить в нем всякие надежды и, кажется, в конце концов, мне это удалось.

Но она ошиблась. Вместо того, чтобы прекратить свои преследования, он только усилил их. Он стал ревновать ее ко мне и потребовал, чтобы она больше не принимала меня. Она ответила ему решительно, что он может считать меня ее любовником или нет — это все равно, но, во всяком случае, она не перестанет принимать меня. Ее муж, наконец, тоже стал ревновать и запретил мне показываться в его доме. Маленькая ложа в итальянской комедии была теперь единственным местом, где мы могли встречаться с ней, но и это было далеко не безопасно. Надо сказать правду, все люди в доме боготворили ее, а так как я тоже всегда бывал очень щедр и ласков с ними, то и они все были расположены ко мне. Ее швейцар велел ей передать через ее камеристку, что он всегда готов пропустить меня ночью, через маленькую боковую дверь, где меня никто не увидит. Предложение это было, конечно, принято, с нашей стороны, с большой радостью и несколько раз все обошлось благополучно. Но один раз мы чуть было не попались. Случилось это так: мадам де-Стэнвиль объявила, что едет дня на два-на три в Версаль, а затем сказала мне, что я могу ночью пробраться к ней; я, конечно, не замедлил воспользоваться этим приглашением и явился в назначенный день на свидание. Раздаться мне было не долго и скоро я уже очутился в объятиях своей возлюбленной, как вдруг кто-то стал стучать в наружную дверь. В туже минуту вбежала ее камеристка и воскликнула: — Все потеряно, это сам граф; теперь вам уже нельзя выйти отсюда через дверь, скорее прыгайте в сад, оттуда вас уже выпустят как-нибудь. — Я выпрыгнул из постели в одной рубашке и бросился по лестнице, ведущей в гардеробную. Как раз в эту минуту граф поднимался по ней, я, однако, не потерял присутствия духа и погасил единственную свечку, [21] освещавшую ее. Он прошел так близко от меня, что задел меня краем своей одежды, и я почувствовал, что она вышита золотом. Без всяких приключений я добрался до сада, но мне казалось, что я замерзну в нем, так как я был в одной рубашке, и до самого рассвета никто не приходил ко мне на помощь. Наконец, я решился перелезть через стену, которая была довольно высока, но тут на улице меня поймал конный жандарм, принявший меня за вора. За сто луидоров мне удалось добиться разрешения послать за моими вещами и деньгами, и меня выпустили опять на свободу, после того, как мне дано было честное слово, что секрет мой не будет никому выдан. Несколько недель спустя, нас накрыл один из лакеев самым недвусмысленным образом, и на этот раз еще пришлось прибегнуть к просьбам, к угрозам, а главным образом, к деньгам. На другой же день он отказался от места, и я принял все нужные меры, чтобы удалить его из города.

Но вот настало время моей свадьбы. Это было 4 февраля 1766 года, и мой отец радовался, что ему удалось соединить нас, как будто он соединял два любящих сердца. После скучной брачной церемонии, мы обедали у мадам де-Шоазель; на этом обеде присутствовала также мадам де-Стэнвиль, мы оба с трудом скрывали свою печаль. Она уехала довольно рано и я пошел проводить ее до коляски, хотя это было очень неосторожно с моей стороны. — Мой друг, — сказала она, — я положительно не в силах была переносить злорадную радость этого противного Шоазеля; он надеется сильно на то, что вы привяжетесь к этой нелюбезной особе, которая сделалась вашей женой, а я отдамся ему, но он ошибается; я предпочту в таком случае смерть. Обещайте мне, что вы не переменитесь ко мне, он так напугал меня сегодня.

Я не успел ей ничего ответить, но мой взор лучше чем слова, открыл ей все, что у меня было на сердце. Я был внимателен к своей жене, но она третировала меня всегда свысока, а другой на моем месте не переносил бы это так легко, я же не считал себя вправе требовать чувства там, где сам ничего ровно не чувствовал.

Меня интересовала только одна мадам де-Стэнвиль, которая, казалось, с каждым днем привязывалась ко мне все больше. Нам было очень трудно видеться с ней, так как днем я не имел к ней доступа. Однажды, утром, она вдруг послала за мной нарочного и велела придти к ней через маленькую садовую калитку. Когда я пришел, она сказала мне:

— Герцог Шоазель просил у меня сегодня утром свидания. Я хочу, чтобы вы присутствовали при этом; тогда, по крайней [22] мере, вы можете убедиться в том, как я отношусь к вам.

Спрячьтесь в этот шкаф, где висят мои платья, и сидите там неподвижно. — Не успел я спрятаться в шкаф, как уже в комнату вошел Шоазель.

— Мне давно хотелось повидаться с вами наедине, милая сестрица, — сказал он; — мне надо сообщить вам много важных вещей, касающихся вас и меня. Никто не может вас любить так, как я вас люблю, мое дитя, и я готов доказать это на деле; поэтому подумайте сами, как должно меня огорчать ваше поведение по отношению ко мне.

— Я не знаю, братец, на что вы жалуетесь, — отвечала она, — мне очень жалко, что мое поведение вам не нравится, но, право же, я не могу себя упрекнуть в недостатке чувств, которые я должна испытывать к своему близкому родственнику.

— Дело не в том, дело в том, что я вас люблю, и если бы вы захотели, мы могли бы быть бесконечно счастливы вдвоем.

— Но что сказал бы ваш брат, если бы услышал эти слова? — спросила она, улыбаясь.

— Я прекрасно знаю, что в данном случае вы заботитесь вовсе не о моем брате... Я уверен в том, что не будь у вас уже любовника, вы не отказались бы разделить ложе со мной, моя милая сестрица, — и он хотел обнять ее.

— У меня нет любовника и я вовсе не желаю обзаводиться им.

— Я уверен, что вы еще одумаетесь, — сказал он и хотел поцеловать ее в шейку.

— Я прошу вас верить тому, что если бы хотела отдаться кому-нибудь, так сделала бы это только по любви, — ответила она сердито.

— Пожалуйста, не разыгрывайте недотрогу, сударыня. Раньше у вас был Жокур, теперь при вас состоит Бирон; смотрите, берегитесь, я не позволю вам смеяться над собой; ваш любовник — молокосос и к тому же фат. Вам придется горько раскаяться за сегодняшний день, вы пострадаете оба.

— Постарайтесь немного успокоиться, — ответила она, — я надеюсь, что вы не способны сделать какую-нибудь подлость.

— Не делайте себя врага из человека, безумно вас любящего, сестрица; я готов сделать все, что вы пожелаете; не забудьте, что мне ничего не стоит погубить такого жалкого соперника, как этот мальчишка. (Он хотел опять приблизиться к ней с более решительными намерениями на этот раз, но она встала, вне себя от гнева).

— Я знаю, что вы всемогущи, милостивый государь, но я вас не люблю и не могу любить. Я должна вам сказать, что, действительно, де-Бирон мой любовник. Вы сами вынудили у [23] меня это признание; он мне дороже жизни и нас не разлучат ни ваша любовь, ни ваши низкие угрозы! (Он тоже вскочил в ярости).

— Помните, сударыня, что вы не избегнете моего мщения, если кому-либо передадите сегодняшний наш разговор.

Мадам де-Стэнвиль высвободила меня потом из моей темницы и, обнимая меня, сказала:

— Я не знаю, мой друг, каковы будут последствия всего этого, но все же мы, в конце концов, избавились от него, а это уже само по себе счастье.

Любя друг друга и вооружившись мужеством, можно пренебречь положительно всем. Шоазель каким-то образом узнал, что я был свидетелем их разговора и ничего не сказал по этому поводу, но за то выказал свою ярость иным образом.

Однажды, ночью, выходя пешком из ворот дома мадам де-Стэнвиль, я был оглушен ударом, которой нанес мне огромной дубиной человек, спрятавшийся за камень и поджидавший меня около Бурбонского дворца. К счастью, удар пришелся по полям моей шляпы и только скользнул слегка по плечу. Я схватил шпагу и нанес этому человеку удар, который, кажется, можно было назвать довольно метким; из-за угла выскочили еще двое и бросились на помощь своему товарищу. Но в эту минуту показалась карета, сопровождаемая несколькими лакеями с факелами; это спасло меня и обратило в бегство моих преследователей. Я говорил об этом на следующий день с начальником полиции Сартин; он высказал мнение, что это были обыкновенные пьяницы и посоветовал мне лучше молчать об этом. Все эти препятствия и постоянная опасность, в которой мы находились, наконец, повлияли на мадам де-Стэнвиль, и мы стали видеться реже. Ее влечение ко мне прошло и, несколько месяцев спустя, мы с ней были только приятелями, — я был искренним и преданным ее другом, любившим ее от всей души, но примирившийся со своим положением, так как я уже давно предвидел, чем все это должно было кончиться.

Король в это время дал мне герцогский титул, но, чтобы не назваться именем отца или моих дядей, я стал называться Лозеном.

Я не переставал, однако, видеться с мадам де-Стэнвиль. Она провела довольно много времени вне Парижа, так как уезжала в Лоррен со своим мужем, который тоже перестал меня ревновать, так как я посещал их уже не так часто, и, к тому же, мы оба были теперь осторожнее, хотя, несмотря на это, я не переставал принимать искреннее участие в судьбе этой женщины. Однажды, я нашел ее всю в слезах и в таком горе, что я пристал к ней с расспросами, и она [24] откровенно мне созналась, что любит Клэрваля и взаимно любима им. Она уже тысячу раз говорила сама себе все, что сказал я теперь ей по поводу ее позорной любви, которая могла повлечь за собой ужасные последствия. Я решил обратить ее опять на путь истинный, уговаривал и усовещивал ее, но она давала мне обещания исправиться и сама не держала этих обещаний. Я не мог примириться с тем, что эта особа, столь близкая моему сердцу, губит себя. Я позвал к себе Клэрваля и растолковал ему всю опасность, которая грозит ему и мадам де-Стэнвиль; ответы его на мои вопросы вполне меня удовлетворили. Он отвечал с большим достоинством и очень благородно: — Милостивый государь, — сказал он мне, — если бы дело шло только обо мне, я рисковал бы, чем угодно, так как одно ласковое слово мадам де-Стэнвиль вознаградило бы меня за потерю жизни — нет такой жертвы, которой бы я не принес ради нее, но если дело идет о ней самой и о ее безопасности, я готов последовать всякому совету, который вы дадите мне, благодаря которому я могу устранить с ее пути все неприятности. — К сожалению, он также не исполнил свои обещания. Вскоре возникли различные подозрения о их связи. Герцог Шоазель и мадам де-Граммон сделали все возможное, чтобы добиться от меня каких-либо сведений по этому поводу, но, конечно, все напрасно, так как я оставался верен ей до конца. Я старался запугать ее той грозной тучей, которая надвигалась над ее головой, но она нисколько не испугалась этого и только отдала мне все свои бумаги на хранение.

Таково было положение вещей, как вдруг в Париж приехала леди Бенбюри со своим мужем. Я как раз находился в это время в Версале и увидел ее не сразу. Мне кажется, что я должен сообщить своим читателям несколько подробностей, касающихся этой прелестной женщины.

Леди Сарра Ленокс была сестрой герцога Ричмондского. Большого роста, крупная немного, с прекрасными черными, как смоль, волосами, она отличалась необыкновенной белизной кожи и свежестью напоминала розу. Глаза ее, полные огня и страсти, ясно выказывали пылкость ее темперамента. Король английский был безумно влюблен в нее и хотел на ней жениться, но он не нашел в себе достаточно мужества, чтобы преодолеть все препятствия к этому браку, и она вышла за обыкновенного баронета Сюффолькского округа. Леди Сарра была добрая, чувствительная, нежная женщина, склонная к откровенности и даже немного вспыльчивая, но, к несчастью, большая кокетка и очень легкомысленна. Я находился как раз по службе в Версале, в продолжение первых дней ее приезда, и меня представил ей принц Конде. Он подвел меня к ней и, со свойственной ему [25] любезностью, сказал: — Позвольте вам представить, сударыня, моего друга, Лозена. Это немного сумасшедший и эксцентричный, но, в то же время, милейший малый. Никто лучше его не сумеет ознакомить вас с Парижем. Надеюсь, что он произведет на вас должное приятное впечатление. — На это леди Сарра ответила обычным низким поклоном и процедила сквозь зубы несколько слов.

В то время доложили, что ужин подан. Принц Конде усадил меня между леди Саррой и мадам де-Камбис. Но я не обращал на последнюю никакого внимания, так как всецело был поглощен красотой англичанки; я положительно не мог думать ни о чем другом. Я постарался подружиться с ее мужем, оказал ему несколько услуг, которых он не мог не оценить и сумел сделаться другом дома. Вскоре, вслед затем, я объяснился ей в любви, но она сделала вид, будто даже не слышала меня. Я изложил письменно обуревавшую меня страсть, письмо мне вернули и при первом удобном случае, мне было сказано равнодушным тоном, без всякого гнева: — Я не желаю обзаводиться любовником, особенно французом; ведь вы все болтаете так много и доставляете столько неприятностей и волнений, что удовольствия не получается никакого; особенно вы, герцог, в этом отношении пользуетесь дурною славою и поэтому не тратьте напрасно своего дорогого времени и не говорите мне о своей любви, если желаете быть еще принятым у меня в доме. — Я был настолько влюблен, что вовсе не пришел в отчаяние, а решил пока молчать и выжидать более удобного случая.

II.

(1767 — 1768).

Любовная драма; действующие лица: Клэрваль и мадам де-Стэнвиль. — Вечер у маркизы Деффан. — Лозен, любимый мадам де-Бэнбюри. — Путешествие в Лондон и на воды. — Разрыв. — Ужин с ла-дю-Варри.

Мои любовные похождения были прерваны ужасным событием, последствия которого обещали стать гораздо ужаснее, чем они потом были на самом деле. Я уже говорил выше о несчастной страсти мадам де-Стэнвиль к Клервалю и о том, что она из предосторожности отдала мне все свои бумаги на хранение. Они лежали у меня в кабинете, куда никто не входил, кроме меня, и ключ от которого всегда находился у меня в кармане. Кабинет этот соприкасался с домом Шоазеля, так как мы жили с ним рядом. Однажды, утром, ко мне явился один из старых лакеев, служивший еще у отца и спросил, не хранятся ли у меня какие-нибудь деньги в этом [26] кабинете. Так как я играл очень крупно в те времена, я сказал, что, действительно, у меня там большие суммы. — Смотрите, будьте осторожнее, — сказал он мне, по-видимому, вас хотят обокрасть; вчера вечером я видел, как какой-то человек старался раскрыть двери, ведущие из нашего дома в соседний. — Я поблагодарил его за добрый совет и больше ничего не сказал по этому поводу. Отправляясь на ночь к своей жене, я приказал камердинеру, слепо преданному мне, сделать вид, что он идет к себе наверх, а потом незаметно спуститься опять вниз и лечь около самых дверей кабинета, и в случае, если он услышит что-нибудь подозрительное, тотчас же сообщить мне об этом, так как я оставлю дверь гардеробной открытой. Приблизительно час спустя, после того как я лег в постель, мой человек явился ко мне и доложил, что кто-то ходить в кабинете. Я вооружился пистолетами и сейчас же направился туда. Действительно, дверь оказалась полуоткрытой, но было так темно, что я ничего не мог различить. Я два раза спросил: — кто здесь? — но не получил никакого ответа. Чуть слышный шорох, раздавшийся около меня, заставил меня быстро решиться и я хотел выстрелить прямо во что-то темное, казавшееся мне силуэтом человека, но в это время я ясно расслышал шелест шелкового халата и рука моя невольно замерла в воздухе; мне пришло в голову, не отец ли это, хотя мысль эта была очень маловероятно. Человек этот вдруг оттолкнул меня и бросился бежать в соседний дом, захлопывая за собой все встречавшиеся ему двери. Я все время следовал за ним и, наконец, ясно расслышал, как с шумом захлопнулась дверь, ведущая в комнату моего отца. Можно себе представить, какие грустные мысли волновали меня в эту минуту. Я провел эту ночь в своем кабинете и на другое утро узнал, что мадам де-Стэнвиль уехала с мужем в Нанси, где ее, по приказанию короля, должны были поместить в монастырь.

В это время за мной прислал отец. Я пошел к нему и застал у него герцога Шоазеля, который стал меня упрекать за то, что я пользовался доверием мадам де-Стэнвиль. Я стал объяснять ему, что большая разница между тем, чтобы поощрять дурное поведение своих ближних или только свято хранить их секреты. Он спросил у меня ее письма, я отказал ему наотрез; отец мой попробовал пустить в ход свой авторитет, но и это не помогло. Мне наговорили множество неприятных вещей, я, конечно, тоже не остался в долгу и кончилось тем, что я вышел от них, поссорившись с ними обоими.

Глубоко потрясенный несчастьем, случившемся с мадам де-Стэнвиль, которую я очень любил, я несколько дней не [27] выходил из дому. Потом я опять принялся за прежний образ жизни, но все же не мог отделаться от чувства тоски, охватившего меня после этого печального случая. Леди Бенбюри вскоре заметила это и с большим сочувствием осведомилась, в чем дело.

— Я только что потерял женщину, которую когда-то горячо любил, — сказал я ей, — и я чувствую, что никогда не обрету сердца той, которую люблю теперь безумно. — Я рассказал ей печальную повесть моей дорогой подруги, и она была глубоко тронута ею; я по глазам ее видел, что она действительно сочувствовала мне, но кто-то явился как раз в это время с визитом к ней и она только успела сказать: «Сегодня вечером я буду ужинать у мадам де-Деффан».

Несмотря на то, что я уже лет пять или шесть не бывал у этой мадам де-Деффан, я все же добился того, что мой друг де-Люксембург повел меня в этот вечер к ней. Отношение леди Сарры ко мне совершенно изменилось. Глаза ее, устремленные на меня, говорили мне о многом, о чем я не смел даже мечтать, и мне все казалось, что только сожалению обо мне, обязан я этим взглядам. Ее обычная живость казалась смягченной какой-то необыкновенной томностью. Она была очень рассеяна в этот вечер, что я, конечно, объяснил самым лестным для себя образом. Когда все разошлись, она написала мне несколько слов на клочке бумаги и сказала мне: «Прочтите это, ложась спать». Можно себе представить, как я спешил вернуться к себе поскорее, чтобы прочесть эти три слова: «I love you». Но я не знал ни одного слова по-английски, мне казалось, что это непременно значить: «я люблю вас» — но мне так хотелось, чтобы я не ошибся, что я даже боялся верить своему счастью. Я не спал всю ночь и предавался самым различным размышлениям. В шесть часов утра я побежал купить себе английский словарь и тогда только убедился в том, что я не ошибся и что я любим ею. Надо быть влюбленным до такой степени, как я был влюблен тогда, чтобы понять охватившую меня радость. Я полетел к леди Сарре, как только мог предположить, что она уже встала. «Я встала сегодня очень рано, — сказала она со своей милой улыбкой, — так как думала, что вы не замедлите придти ко мне. Пойдемте же пока завтракать вместе, велите вашей карете уехать, чтобы не знали, что вы у меня, а я прикажу никого не принимать сегодня. Мой муж, а также милорд Карлейль, приедут только к обеду и нам никто не помешает поболтать по душе. — Мы сели завтракать, она велела закрыть двери и между нами произошел, приблизительно, следующий- разговор:

— Я вас люблю, Лозен, — сказала она, — и видя вас таким несчастным и грустным, я не могла отказать себе в [28] удовольствии утешить вас своим признанием. В жизни француженки любовник — почти самое обыденное явление, у нас, англичанок, это целое событие; с этой минуты, все меняется в ее жизни: она мучается и страдает оттого, что француженке доставляет только одно удовольствие, но, несмотря на это, и мы далеко не безгрешны. При выборе наших мужей, требуют с нашей стороны любви, и обмануть их значит совершить преступление. К этому надо еще прибавить искреннее раскаяние с моей стороны при мысли о доброте ко мне моего мужа, который только и заботится о моем счастье. Мне приятно сказать вам: «я вас люблю», но, несмотря на это, я все же уверена в том, что эта любовь принесет нам только одно несчастье. Наши нации разделены морем и еще чаще войнами. Три четверти нашей жизни пройдет в разлуке и судьба наша всегда будет висеть на волоске, благодаря пустой случайности, какому-нибудь затерявшемуся письму или неосторожному слову. Кроме того, мы должны еще опасаться и милорда Карлейля: он уже давно влюблен в меня, но пока еще очень благоразумен, так как думает, что у меня нет любовника; если же он уверится в противном, что легко может случиться, он тогда будет способен на все решительно. Кроме того, я должна вас предупредить о своем характере. Я должна вам признаться, что, по природе своей, я большая кокетка, я готова пожертвовать этой страстью ради вас, если вы этого захотите; но, если вы будете ревновать, предупреждаю, вам придется невесело, также как и мне, конечно. Не буду здесь говорить о том, что я рискую своей честью и своим именем, отдаваясь вам; в этом, мне кажется, я могу положиться на вас. Ну, вот, теперь судите сами, смею ли и могу ли я обзаводиться любовником?

— Я хочу, чтобы вы были счастливы, — ответил я, — и нет такой силы в мире, которая могла бы мне помешать боготворить вас. — Мы дали друг другу обещание быть как можно осторожнее и ничем не нарушать придворного этикета. Леди Сарра, однако, очень любила меня, но положительно не хотела доказать этого на деле. В обществе мы появлялись с ней всегда вместе, оба веселые и оживленные, лорд Карлейль смотрел на нас подозрительно, но утешался мыслью, что леди Сарра скоро позабудет меня, как только вернется в Англию. Наступило время ее отъезда и, наконец, настал роковой вечер. Бенбюри предложил нам сопровождать его и жену часть дороги. Лорд Карлейль и я, конечно, приняли это предложение и в первый вечер нашего путешествия нам пришлось ночевать близ Шантильи. Никогда не забуду я этого вечера: одна свеча освещала довольно темную и грязную залу, столь обычную в французских гостиницах, Сэр Чарли что-то писал, лорд Карлейль сидел, [29] опустив голову на руки и казался погруженным в глубокое раздумье, старая англичанка, всегда сопровождавшая его и воспитавшая его, кажется, с самого раннего детства, следила за мною глазами, полными ненависти и злобы. Леди Сарра плакала и я также, несмотря на все усилия, не мог удержать нескольких слез, тихо скатившихся по моим щекам. Я спал в одной комнате с лордом Карлейлем. Он больше не мог уже сдерживаться и предложил мне драться с ним на дуэли, как только мы вернемся в Париж. Я знал, что я любим, следовательно, я был совершенно спокоен и очень холодно изъявил ему согласие, но с тем, что бы ни малейшая тень подозрения не пала на леди Сару. Мы расстались в Аррасе. Лорд Карлейль не нашел в себе силы воли расстаться с любимой женщиной и поехал в Англию, вместо того, чтобы вернуться с нами в Париж и ехать потом в Италию, как он сначала предполагал сделать. Мне кажется, что я должен здесь привести письмо, которое леди Сарра поручила мне, передать принцу Конде, и другое письмо, которое она написала мне из Калэ.

— Вы были так добры ко мне, монсиньер — писала она принцу, — что я не могу покинуть вашу страну, не поблагодарив вас еще раз за все. Я никогда не думала, что мне будет так трудно покинуть Францию, где я оставляю кусочек себя самой. Да, сердце мое разбито при мысли, что я должна вернуться на родину и оставить единственного человека, которого я могла бы любить. Лозен меня любит больше всего на свете и, не будучи в состоянии следовать за мной в Англию, он готов, кажется, принести величайшую жертву, чтобы свидеться со мной. Я дрожу при мысли, что он может без разрешения приехать вдруг в Англию, и этот поступок повлечет за собой большие неприятности для него. Будьте же снисходительны к нему, монсеньер, и дайте ему это разрешение, которое осчастливит также и меня. Никто не может чувствовать к вам больше преданности и расположения, чем ваша покорная слуга.

«Сарра Бенбюри».

Аррас. 4 Февраля, 1767 года.

— Вы совершенно разбили мне сердце, мой друг, — писала она мне, — я грустна и печальна, и несмотря на то, что я испытываю столько горя, я только и делаю, что думаю о своей любви к вам. Я никогда не допускала мысли, что мое счастье может зависеть от другого человека и особенно от француза, но что же делать — судьба судила иначе. Я много плачу. Сэру Чарли я объявила, что у меня болит голова, и он удовольствовался этим ответом... О, Боже мой, какая я дурная! Ведь до сих пор я считала себя честной и прямой женщиной, а теперь я должна представляться и [30] обманывать сразу двух людей, которых я так уважаю. Они оба ушли, и я осталась одна и могу теперь писать тому, кто мне дороже моего покоя, который он унес с собой. Я не смею послать это письмо на почту через своих слуг, и поэтому я передаю его одному из лакеев этой гостиницы — у него такой симпатичный вид и он клятвенно обещал мне, что письмо будет доставлено по назначению и он никому ничего не скажет о нем; я совершенно не знаю, что я буду делать, если он вдруг предаст меня. Мне все так надоело, все меня раздражает и так будет до тех пор, пока не увижу тебя. Приезжай, как только это можно будет сделать, не рискуя слишком многим, так как я запрещаю тебе совершать поступки, в которых ты потом будешь раскаиваться. Постарайся получить отпуск. Принц де-Конде так добр к тебе, наверное, он поможет тебе в этом. Приезжай и доставь мне радость, которой не может быть на земле. Я не боюсь того, что ты можешь не понять моего ужасного французского языка, сердца наши поймут друг друга. Прощай, я боюсь, что меня застанут врасплох. Помни о том, что твоя Сарра живет только для тебя».

Калэ. 6 Февраля 1767.

Я возвращался в Париж верхом, в самом ужасном настроении духа. Самая злокачественная лихорадка не могла бы изменить меня более, чем любовь, Принц де-Конде был так польщен доверием леди Сарры, что через две недели уже я получил отпуск и разрешение ехать в Лондон. Меня там встретили так, что любовь моя еще увеличилась, если это вообще было, возможно.

После целого ряда представлений и визитов, которые я должен был сделать, по настоянию графа де-Герши, нашего посланника в Англии, я, наконец, очутился опять на свободе и мог ехать в деревню, вместе с леди Саррой и ее мужем.

Время, проведенное мною у них, можно считать самым счастливым периодом всей моей жизни. Через несколько дней после моего приезда, хозяин дома должен был отлучиться на целых три недели, и я провел их наедине с его женой. Она выказывала мне самую нежную любовь, но не хотела осчастливить меня совсем. Наконец, как-то вечером, она сказала мне, что я могу придти к ней, когда все лягут спать. Я с нетерпением ждал этого давно желанного момента. Я нашел ее в постели и решил, что могу себе позволить некоторую вольность по отношению к ней, но она так обиделась на это, что мне пришлось отказаться от всяких попыток в этом отношении. Она позволила мне лечь рядом с ней, но с условием, что я буду держать себя скромно и тихо; подобные сладостные [31] муки продолжались несколько ночей. Я уже перестал надеяться на что-либо, как вдруг, однажды, ночью, она крепко обняла меня обеими руками и самое пылкое желание мое, наконец, исполнилось — я обладал ей. — Я не хотела, чтобы мой любовник думал, что я отдалась ему в минуту слабости, — сказала она мне, — и не хотела, чтобы он терял уважение ко мне. Я хотела, чтобы он оценил мою любовь, во имя которой я дала ему все, что могла. Теперь я вся твоя, навеки! — На следующий день мы ехали оба верхом, и она вдруг спросила меня: — Скажи, пожалуйста, любишь ли ты меня настолько, что согласился бы ради меня пожертвовать всем? — Да, конечно, — ответил я без раздумья, так как думал то, что говорил. — Хорошо, — сказала она, — в таком случае, бросай все, расстанься со всем на свете и поедем со мной на Ямайку; там ты будешь жить только для меня одной. Там у меня живет один родственник, человек очень богатый и любящий меня без ума, он нам даст все, что нам надо. — Я хотел возразить ей, но она прервала меня, говоря: — Подожди, я хочу знать твой ответ не раньше недели; через восемь дней ты мне скажешь его. — То, что предлагала мне леди Сарра, казалось мне высшим счастьем на земле. Я не пожалел бы ни о чем и готов был на всякую жертву ради нее, хотя знал, что она очень легкомысленна и большая кокетка. Мне казалось, что она непременно в один прекрасный день разлюбит меня и раскается в своем поступке. Меня пугала возможность, что она потеряет ради меня все, возненавидит меня и будет несчастна со мной.

Прошла неделя, я сообщил ей о своих опасениях.

— Прекрасно, мой друг, — сказала она холодно, — вы гораздо рассудительнее и осторожнее меня; вы, по всей вероятности, правы, не будем больше говорить об этом. — Она относилась ко мне, по-видимому, по прежнему, но я замечал в ней какую-то неуловимую перемену. Вскоре приехал ее муж, и мы вернулись опять в город. По совету врачей, сэр Чарли, отличавшийся очень слабым здоровьем, должен был ехать на воды, что он и сделал, оставив жену свою в Лондоне. Мне показалось, что следует для приличия поехать к нему на несколько дней. Леди Сарра одобрила мое решение и, казалось, была даже благодарна мне за это. Я поехал в понедельник, рассчитывая в пятницу утром вернуться в Лондон. Она обещала ждать меня и сказала, что проведет со мной целый день. Я вернулся в Лондон еще более влюбленный чем всегда, и вдруг, к своему удивлению, я не нашел там леди Бенбюри и узнал, что она поехала с милордом Карлейлем в Гудвуд, к герцогу Ричмондскому, его брату.

В сердце моем кипела жгучая ревность и ярость. Я написал леди Сарре письмо, вне себя от гнева и отчаяния, и [32] послал его в Гудвуд с одним из своих людей. Я писал ей, что если она не вернется сейчас же в Лондон, я буду считать ее самой злой, самой коварной и бесчестной женщиной в целом мире. Я ожидал возвращения своего гонца с страшным нетерпением. Он вернулся и привез мне ответ, написанный ласково и даже довольно нежно: она упрекала меня за то, что я отравляю нашу любовь своим необузданным характером и обещала приехать в Лондон через два дня. Я ждал ее в ее доме до полуночи. В продолжение всего времени, назначенного ею для своего приезда, я с замиранием сердца следил за каждым экипажем, приближавшимся к дому — никогда еще я не проводил такого длинного и ужасного дня. Я, наконец, вынужден был вернуться к себе и целую ночь шагал по комнате, предаваясь грустным размышлениям.

В шесть часов утра постучались в мою комнату и доложили мне, что леди Сарра приехала и желает меня видеть. Я побежал, или скорее, я полетел к ней. Я нашел ее в очень серьезном и сосредоточенном настроении духа; перед ней был накрыт стол к завтраку и в комнате находилось несколько лакеев. Прошло более часа, пока, наконец, мы остались с ней одни. — Теперь, когда мне нечего опасаться, что нам помешают, я могу говорить о вещах, интересных для нас обоих. Вы знаете, благодаря каким вашим достоинствам я полюбила вас, и знаете также, что никогда еще никто не был так любим, как вы. Мне даже понравилась вспышка ревности с вашей стороны, я всегда охотно переносила все ваши замечания относительно своего кокетства и также охотно просила у вас прощения и старалась исправиться от своих недостатков. Я хотела отдаться вам совсем и навсегда, но вы этого не захотели, слишком мало вы имели доверия к себе и ко мне. Вы решили, что можете обойтись и без меня, и не пожелали себя связывать неразрывными цепями со мной. Вы разбили мое сердце, и ваш образ побледнел в нем, но вы не переставали ревновать после того, как вы утратили к этому всякое право. Я этого никогда не забуду. Что было бы, если бы мой брат вздумал потребовать у меня ваше последнее письмо или его прочел бы герцог Ричмондский? Тогда все было бы потеряно и из-за чего? Вы сами убили во мне чувство, которое влекло меня к вам, я вас больше не люблю, но оно было настолько сильно, что еще до сих пор я не могу отделаться от известного отголоска, который оно оставило в моем сердце и поэтому я попрошу вас немедленно вас покинуть Англию и довольствоваться той нежной дружбой, которую я буду чувствовать к вам до конца своей жизни». Ошеломленный этим неожиданным жестоким ударом, он лишился чувств. Леди Сарра почувствовала ко мне великую [33] жалость; она опустилась на колени рядом со мной и поддерживала мне голову, обливаясь слезами. В это время в комнату вошла мадам Джонс, сестра самого Бенбюри. Она очень удивилась при виде зрелища, представившегося ее глазам. «Подойдите, Джонс, — сказала леди Бенбюри, — это мой любовник, поручаю его вашим заботам», и, говоря это, она поспешно вышла, села в экипаж и поехала на воды, к своему мужу. Я скоро пришел в себя, оправился совершенно и вернулся к себе домой. Я хотел ехать верхом за леди Саррой, мне хотелось сказать ей так много, я был уверен, что, если бы она выслушала меня, дело мое было бы выиграно. Но не проехал я и нескольких миль, как почувствовал себя опять дурно, у меня пошла кровь горлом и я принужден был остановиться и не мог ехать дальше.

Только с большим трудом удалось мне опять добраться до Лондона, где я опасно заболел и поправился, только благодаря нежным заботам обо мне мадам Джонс.

Леди Сарра написала мне письмо и просила приехать проститься с ней на воды, раньше чем я покину навсегда Англию. Я не мог противиться желанию увидеть ее и поговорить с ней, в последний раз. Она встретила меня очень радостно и приветливо, но обращение ее со мной так переменилось, в сравнении с прежним, что я первый поспешил теперь уехать от нее. Я вернулся во Францию совершенно другим человеком, чем уезжал оттуда; я не мог отделаться от охватившей меня глубокой грусти. Леди Сарра писала мне, однако, очень аккуратно. Я знал, что после меня у нее не было любовников, но я не мог забыть, что я любил ее еще, а она уже больше не любила меня. Вдруг я у знал, что леди Сарра заболела в Лондоне. Я немедленно поехал туда, не взяв отпуска, не запасшись даже паспортом. Она была мне очень благодарна за это доказательство моей любви к ней. «Уезжайте завтра же, — говорила она мне, — не забудьте, что я для вас теперь только друг. Ради этого одного не стоит рисковать последствиями, которые может иметь ваш необдуманный поступок». По своем возвращении во Францию, я стал получать от нее письма уже значительно реже и, наконец, они совершенно прекратились. Я испробовал все средства, чтобы забыть ее и не мог разлюбить ее, несмотря ни на что. Я хотел вести тот же образ жизни, который вел до знакомства с нею, но я не мог привязаться ни к одной женщине; все они теряли всякую прелесть в сравнении с нею. Меня как будто подменили, и я стал совершенно другим человеком. Я потерял всю свою прежнюю веселость, за которую меня все так любили и не чувствовал ни малейшего наслаждения от тех удовольствий, которыми пользовался раньше. [34]

Несмотря на это, я перепробовал все сродства, чтобы развлечься немного, но ничего не помогало.

В это время, как раз, герцог Шоазель решил завладеть Корсикой и отправил туда маркиза де-Шовелин с шестнадцатью батальонами. При мысли о том, что я могу, наконец, попасть в дело, я не выдержал и стал хлопотать, чтобы послали и меня, тем более, что мои родственники относились ко мне так холодно, что нисколько не дорожили моею жизнью. Меня сделали адъютантом де-Шовелина.

Экспедиция эта была снаряжена с целью закрепить окончательно за Францией остров Корсику, который, по трактату от 1768 года, был продан ей за деньги, но часть жителей не признавала над собой власти французов и продолжала вести ожесточенную борьбу с ними за свой родной остров. Начальником этой экспедиции был назначен де-Шовелин.

III.

(1768 — 1772).

Война с Корсикой; битва при Барбаджио. — Возвращение в Версаль; прием со стороны короля и ла-де-Барри. — Герцог Шоазель в изгнании. — М-ль Одино — из оперы. — Бал у супруги дофина.

Я отправился в Корсику в июне месяце, в 1768 году. В Тулоне я встретился с г. Шардоном, управителем Корсики, который вез с собой свою жену, восемнадцатилетнюю женщину, очень красивую, которая сразу же показалась посланной мне с неба. Я сейчас же, конечно, стал оказывать ей всяческие услуги, однако, она принимала их очень холодно.

Мне отдан был приказ не ехать в Корсику без де-Шовелина, которого я еще оставил в Париже. Но я слышал, что он останется там еще несколько времени и поэтому, не долго думая, сел на королевское судно и хотел отправиться в Сен-Флоран. Но г. Бомбюэ, командующий эскадрой, приказал мне немедленно высадиться на берег. Я, конечно, должен был исполнить это приказание и только одной мадам де-Шардон открыл тайну, что провел ту ночь в рыбачьей лодке. Де-Шовелин приехал три недели после меня и, первым долгом, посадил меня под арест на несколько дней.

Я принимал самое деятельное и живое участие в этой войне, как человек, желающий отличиться на поле брани. Мои дела с мадам Шардон не подвинулись ни на одну йоту — она была со мной очень вежлива, но и только. Для моего полного счастья не доставало только любовницы, но я еще не терял надежды найти ее. Первые успехи де-Шовелина были не вечны; пехота королевских легионов, гренадеры Лангедока и т. д. были все [35] заперты в Борго, плохо укрепленном и осажденном, в продолжение уже тридцати пяти дней, самыми опасными силами всей Корсики. Де-Шовелин решил придти на помощь осажденным, но с такими незначительными силами, что можно было предвидеть заранее ужасное поражение, которое нам пришлось испытать в этот день, и мне никогда в жизни не приходилось видеть такое смятение, такой ужас, какие царили в Бастии, когда мы покинули его; каждый считал, что настал его последний день и все только и думали об этом. Мадам Шардон подарила мне на память белое перо, которое я прикрепил к моему головному убору и, по всей вероятности, оно действительно принесло мне счастье, так как я не был убит, хотя, благодаря этому перу, я служил прекрасной мишенью для выстрелов, направлявшихся в меня в огромном количестве. Все знают, конечно, как грустно окончился этот день при Борго для нашей маленькой армии. Сражение было потеряно. Де-Шовелин, теснимый со всех сторон, принужден был отступать с такой поспешностью, что снаряды попадали даже в полевой лазарет.

Тут только заметили, что Марбеф, который был командирован в Корсику, во главе первой экспедиции, уже в 1755 году, с третьей частью своего войска оказался вдруг отрезанным от всякого общения с нами по ту сторону Голо и только вдоль берега моря оставалась узкая полоса земли, которую он мог занять своими гренадерами, чтобы поддерживать сношение с нами, но прежде надо было найти его, чтобы сообщить ему об этом, а для этого требовалось очень точное и подробное знакомство с краем, в котором мы находились. Кроме меня, никто не мог похвастать этим, я же уже был раз в Корсике, под командой Марбефа. Я предложил взять на себя эту миссию и выехал один, в сопровождении одного только гусара. Не проехали мы и пятидесяти шагов, как в меня уже несколько раз выстрелили, но я, конечно, не останавливался и погнал лошадь изо всех сил, но в скором времени меня встретили таким сильным ружейным огнем, что я догадался, что наткнулся на главные силы корсиканцев, и немедленно повернул назад с тем, чтобы добраться окольными путями до берега моря, но отряд де-Шовелина, привлеченный выстрелами, выстроился в боевом порядке и тоже начал стрелять, так что я очутился между двумя огнями, в полном смысле этого слова. Невольно я подумал, что настал мой конец; однако, мне удалось как-то добраться до своих, и как только они узнали меня, то немедленно прекратили огонь, а я счастливо и невредимо, как и хотел, окольными путями добрался до берега моря и там по утесам пробрался дальше к Марбефу, которого яростно преследовали корсиканцы; в ту минуту, как я говорил с ним, [36] ранили его и двух его адъютантов, стоявших рядом. Я показал ему ближайшую дорогу, по которой он мог идти, чтобы соединиться с де-Шовелином, что он и сделал, причем на этот раз все обошлось без всяких приключений. Де-Шовелин встретил меня с распростертыми объятиями и сказал, что собственные несчастья не мешают ему чувствовать ту важную услугу, которую я оказал ему, и что как только он очутится опять в Париже, он непременно выхлопочет мне орден Святого Людовика. Надо, однако, сказать правду, — потом он больше никогда не заикался об этом.

В главной квартире я нашел записочку от мадам Шардон. Она уже слышала о нашем поражении и писала мне с просьбой беречь меня для той, которая сумеет меня осчастливить, когда я вернусь к ней жив и невредим. Армия подвигалась медленно по направлению к Бастии и я опередил ее на два часа, двигаясь одному мне известными окольными путями. Мадам Шардон отдалась мне, как и обещала, и при этом выказала столько нежности, что я никогда не мог этого забыть потом. Ее муж, уже давно ревновавший ее ко мне, захотел испытать ее и, так как воображал, что я еду в арьергарде, сказал ей, тотчас же по своем приезде, что все потеряно, что армия разбита, что много знакомых убито и я между ними. «В таком случае, я воскресила его из мертвых, — ответила, смеясь, молодая женщина, — так как он находится в соседней комнате, очень утомленный и усталый, но совершенно здоровый».

После несчастной битвы при Борго, мы испытали еще несколько неудач. Ружейные выстрелы раздавались даже под самыми стенами Бастии и подобный образ жизни приводил меня в восхищение: мне нравилось проводить дни на поле битвы, а вечера в обществе своей любовницы. Ревность ее мужа отравляла однако, наше счастье. Мне от души было жалко бедную молодую женщину, которой приходилось многое терпеть от него, но ведь за каждую минуту счастья всегда приходится расплачиваться!

Когда уехал де-Шовелин, меня взял к себе Марбеф, который выказывал мне всегда особенное внимание и дружбу. Был январь месяц, все кругом как бы утихло, я отпросился у него на два дня в лагерь корсиканцев, он дал свое разрешение. В мое отсутствие он вдруг узнал, что Клемент Паоли, главный предводитель мятежных корсиканцев, собирается пробраться сквозь его редуты и внезапно напасть на него со всех сторон. В ту минуту, как Марбеф узнал об этом, он тотчас же должен был приступить к действию: важно было занять Монтебелло, находившийся впереди Бастии. Он хотел послать меня туда с отрядом гренадер, но меня не было, а они [37] должны были выступить в тот же день. Он спрашивал несколько раз мадам Шардон, не вернусь ли я в этот день. Она заметила, что он спрашивает не спроста, стала допрашивать его и скоро узнала в чем дело. Она бросилась со слезами на глазах на шею Марбефа, который очень любил ее. «Вы ведь хорошо знаете Лозена — говорила она, — и знаете, почему он мне так дорог; он никогда не простил бы мне, если бы, благодаря моей небрежности, он пропустил случай отличиться, хотя бы и рисковал при этом своей жизнью. Я пошлю к нему гонца, не говоря в чем дело, и, по моей просьбе, он немедленно вернется назад и будет здесь, раньше чем выступит отряд». Я, конечно, приехал, как только получил ее записку. «Не теряй времени, — сказала она мне, — отправляйся к Марбефу, он хочет поговорить с тобой. Он докажет тебе, что я люблю твою славу так же, как самого тебя». Мне удалось, действительно, овладеть Монтебелло раньше, чем подошли корсиканцы. Я провел бы там целую ночь, дрожа от холода, если бы нам не пришлось отогреваться, отражая все время бешенные атаки. Рано утром в долине показался Марбеф, мы, с пиками на перевес, пробились сквозь толпу осаждавших нас корсиканцев и соединились с ним. Корсиканцы заперлись в небольшом городке Барбаджио, который мы и подвергли канонаде со всех сторон, в продолжение целого дня, но довольно безуспешно.

На следующий день многие приезжали из Бастии, чтобы посмотреть на эту осаду. Мы стояли так, что приезжающие находились в полной безопасности и могли оставаться простыми зрителями. Приехала также и мадам де-Шардон, она не отходила все время от Марбефа; ее муж вернулся в город, чтобы устроить второй полевой лазарет, так как число раненых все увеличивалось. Довольно большой корсиканский отряд занял маленькую долину, откуда они могли прекрасно обстреливать нашу батарею и, действительно, много наших канониров было перебито в тот день. Марбеф приказал мне взять драгунов и очистить эту долину от корсиканцев. Мадам Шардон выразила желание ехать со мной, я хотел остановить ее силой, но она вырвалась из моих рук и понеслась вперед, говоря: «Неужели вы воображаете, что женщина может рисковать жизнью только в родах, и неужели она не имеет права следовать за своим любовником?» Она спокойно встретила ружейный огонь, направленный прямо на нас и поспешно раздала все находившиеся у нее в кармане деньги окружавшим ее солдатам. Никто из присутствующих не выдал потом ее безумной выходки ее мужу; все, как бы сговорясь, хранили по этому поводу глубокое молчание, которое решительно никто не нарушил, зная, что может навлечь на нее большие неприятности. [38]

Всем, конечно, известны последствия этой битвы при Барбаджио, когда скромность Марбефа, не хотевшего послать офицера с спешным донесением о своей победе, испортила все дело и из-за нее он лишился чести командовать армией. Почтовый пароход, везший его депешу, застрял у итальянских берегов и когда весть о победе дошла до Парижа, командующим армией был уже назначен граф де-Во.

Чтобы несколько успокоить ревность Шардона, я отправился на целых шесть недель в Роскану. Когда я вернулся в Корсику, я узнал там о женитьбе де-Барри на m-lle Воберньи, за которой я раньше когда-то ухаживал. Я продолжал потом еще служить под начальством де-Во, в качестве его старшего адъютанта, причем за это время не случилось ни одного выдающегося события. 24 июня он приказал мне отправляться в Париж с известием о том, что Корсика окончательно покорилась и де-Паоли навсегда покидает ее. Я уезжал из Корсики с глубоким сожалением, так как провел здесь один из самых счастливых годов своей жизни. Я ехал день и ночь и, наконец, почти умирая от голода, прибыл в С.-Губер 29 июня 1769 года, ровно в пять часов дня.

Король находился как раз в совете. Я велел доложить о себе герцогу де-Шоазелю и передал ему привезенные мною депеши. Король велел мне немедленно явиться к нему, принял меня отменно ласково и приказал остаться тут же, несмотря на то, что я был в высоких сапогах и дорожном костюме. Мне очень хотелось посмотреть скорее молодую де-Барри, которую я знал девушкой, под названием «ангела»: ее прозвали так за ее необыкновенную фигуру. Я стал ждать в салоне окончания заседания; она вышла ко мне ласковая и приветливая, как всегда, и сказала мне, обнимая меня со смехом: «Думали ли мы, что встретимся когда-либо здесь? Ведь я никогда не могла помышлять о том, чтобы быть представленной ко двору». Король, видя, что она обращается со мной запросто, спросил, был ли я раньше знаком с ней. Она, нисколько не смущаясь, ответила, что знает меня уже давно. Герцог де-Шоазель захотел вдруг помириться со мной и сделался очень внимателен и предупредителен, так что я привязался к нему и всегда остался бы его искренним другом, если бы он этого захотел. Меня наградили орденом св. Людовика за привезенное мною известие, и так как честь эта выпадает весьма, редко на долю таких молодых людей, как я, то я, конечно, не мог не чувствовать себя очень польщенным этим отличием.

Я последовал за королем в Компьен и он относился ко мне очень хорошо, также как и мадам де-Барри. Король предложил маршалу Бирону предоставить мне первую вакансию в [39] французский гвардейский полк, но тот не пожелал этого и, сославшись на мою молодость, отклонил это предложение. Герцог де-Шоазель хотел сделать меня командиром корсиканского полка, который он формировал как раз. Предложение это было крайне лестно, так как у меня был бы целый полк, состоящий из четырех батальонов. Но я отказался от этого предложения и решил остаться в своем полку, под начальством своего отца, из уважения к нему.

Возвращаясь из Компьена, де-Барри вдруг объявил мне, что желает говорить со мной по секрету и назначил мне свидание в лесу, на которое я, конечно, и отправился. Он стал жаловаться на то, что герцог де-Шоазель недолюбливает его жену и его самого; он говорил, что она преклоняется перед ним, как перед мудрым министром, и желает жить с ним в мире и согласии, а поэтому будет лучше, если он не будет вооружать ее против себя, что она имеет большее влияние на короля, чем даже сама маркиза Помпадур, и что ей будет очень неприятно, если он принудит ее употребить это влияние во вред ему. Он просил меня передать этот разговор де-Шоазелю и постараться при этом уверить его в своем расположении к нему. Герцог выслушал меня с видом человека, которому женщины не дают покоя и которому бояться нечего. Таким образом, загорелась вражда на смерть между ним и любовницей короля, и мадам Граммон при этом своими резкими нападками на всех, даже на самого короля, портила еще больше все дело.

В конце 1769 года очень хорошенькая балерина из оперы, под именем m-lle Одино, стала меня вдруг упрекать в том, что я ее не узнаю. Оказалось, что я видел ее раньше в другом театре, когда она была еще совсем ребенком. Трудно было найти более очаровательное создание. Мы очень понравились друг другу, но долгое время дело и ограничивались только этим. Она жила на содержании у маршала Субиз, и ее охраняла всегда мать и еще несколько лиц. Она жила во втором этаже в улице Ришелье, в старом доме, который трясся весь до основания от каждого, мимо проезжавшего, экипажа. Мне пришла в голову счастливая мысль воспользоваться этим обстоятельством; я подкупил ее горничную и добыл себе ключ от квартиры балерины; потом я нанял старую английскую коляску, которая производила страшный шум, с тем, чтобы, в определенные часы, когда я входил и уходил из квартиры, коляска эта проезжала мимо дома. Она, действительно, шумела до такой степени, что мать, спавшая рядом в комнате, ничего не слышала. Так продолжалось почти целую зиму. Наконец, хитрость наша была открыта, но уже дело нельзя было поправить и нам не мешали видеться. Эта девушка очень любила, меня, она собиралась даже бросить [40] маршала, но я отговорил ее. Он узнал как-то об этом, был мне очень за это благодарен и даже разрешил видеться с ней. Он даже принял на себя все заботы по воспитания ребенка, который скоро родился у нее, но ребенок этот прожил не долго и умер.

Война между герцогом де-Шоазель и близкими ему женщинами с мадам де-Барри достигла своего апогея.

Они всячески старались повредить де-Барри, которой были обязаны так многим, что, конечно, очень вредило им в глазах всех других. Мой отец и с этой любовницей короля был в таких же хороших отношениях, как и с предыдущими, хотя относился к ней несколько холоднее, из за герцога де-Шоазеля. Я посещал ее довольно редко и сильно рассердил ее тем, что сказал как-то, кто никогда не позволю своей жене навещать ее. Против герцога де-Шоазеля еще очень сильно интриговали также Ришелье и герцог д'Эгильон, а когда к ним присоединился еще и принц Конде, отставка его была решена и он подвергся изгнанию в Шантелу, в 1776 году. Никогда не могла бы никакая милость сделать этого министра столь популярным, как его сделала эта немилость. Его отставка вызвала общее смятение и каждый старался выразить, как мог, опальному министру свою привязанность и свое уважение.

Я, конечно, не задумываясь, решил разделить его участь. Я запасся деньгами и чеками во все банки Европы и приготовился сопровождать его в изгнании. Все были убеждены в том, что смерть его — только вопрос времени и поэтому все думали, что он покинет навсегда Францию. Перед отъездом, мне пришлось быть свидетелем двух в высшей степени самоотверженных поступков: m-lle Одино прислала мне все свое состояние — 4000 франков, чтобы я употребил их на дело спасения де-Шоазеля и была в отчаянии, что я отказался принять ее дар. Я пробыл три недели в Шантелу и собирался затем вернуться в Версаль, но, по дороге в Париж, получил письмо и нашел лошадей ожидавших меня. То и другое было мне прислано де-Геменэ. Он сообщал мне, что на совете было предложено заключить меня в Бастилию и только один маршал Субиз был против этого. Особенно мадам де-Барри настаивала на том, что меня надо проучить за то, что я без позволения поехал в Шантелу и передал герцогу де-Шоазелю письма от его друзей. Я прекрасно знал, что в самом Париже меня не посмеют остановить, но боялся, что меня задержат у заставы и поэтому я уже решил в душе, что, если в Варенне увижу что-нибудь подозрительное, я брошусь бежать изо всех сил и потом проплыву большой кусок по Сене, но я проехал заставу без всяких приключений и очутился у себя дома, где меня уже ждали все друзья герцога де-Шоазеля. [41]

Вечером я был на балу у супруги дофина и произвел своим появлением сенсацию. Все меня расспрашивали, что нового в Шантелу, и, по-видимому, всем очень понравилась моя храбрость. Никогда в жизни я не играл более благодарной и благородной роли. Супруга дофина подошла ко мне, со свойственной ей одной грацией и милой улыбкой, и спросила меня: «как поживает герцог де-Шоазель? Когда увидите его, скажите, что я никогда не забуду, чем я обязана ему и всегда буду относиться к нему тепло и сердечно». Отбыв свое дежурство по полку, ради которого я приехал, я опять вернулся в Шантелу и оставался там все свободное от службы время. Впрочем, я в это время впал уже в немилость: король совершенно перестал говорить со мной.

(пер. В. А. Магского)
Текст воспроизведен по изданию: Записки герцога Лозена // Исторический вестник. Том 107. Приложение. 1907

© текст - Магской В. А. 1907
© сетевая версия - Тhietmar. 2008

© OCR - Трофимов С. 2008
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Исторический вестник. 1907