НЕВЕЛЬСКОЙ Г. И.

ЗАПИСКИ

ГЛАВА XXVI.

Сообщение Самарина о пути из Муравьевского поста. — Путь от селения Гунуп. — Права России на Сахалин. — Сообщение восточного берега с западным. — Путь Самарина из залива Терпения до селения Аркой. — Письмо мое к Н. В. Буссе от 22-го декабря 1853 г. — Уведомление Петрова 12-го февраля 1854 г. — Опись р. Хунгари и пути в Императорскую гавань. — Донесение Н. К. Бошняка. — Посылка запасов в Императорскую гавань. — Приказание Н. К. Бошняку. — Мое донесение и письмо генерал-губернатору, 25-го февраля 1854 г.

10-го января 1854 года Н. В. Буссе отправил в Петровское на двух нартах с двумя матросами приказчика российско-американской компании Самарина. Последний, по случаю большой тяжести на нартах, не мог следовать далее селения Сосуя и принужден был нанять там еще одну туземную нарту с знакомым ему аином Сетокуреро. 12-го января он отправился вверх по реке Сосуя в селение Найбу тем же путем, по которому следовал г. Рудановский. Из с. Найбу до селения мануе он ехал по восточному берегу Сахалина и по тому же пути, по которому следовали гг. Орлов и Рудановский. В селении Мануе как туземцы, так равно и проводник Самарина, объяснили, что ехать чрез Кусунай к северу по западному берегу опасно, потому что от с. Вендуезе до селения Дуэ берег пустынный и скалистый, а море до самого берега не замерзает, и что надобно следовать ему по восточному берегу до реки Сисека и селения Тарайка, откуда он выедет на западный берег Сахалина около селения Дуэ, с которого к северу начинаются частые селения, и море у берега замерзает. Вследствие этих сведений, Самарин из селения Мануе поехал к северу по восточному берегу. Путешествие свое этим, еще никем не посещаемым путем Самарин объясняет так:

«Выехав после полудня 22-го января из селения Мануе и следуя вдоль берега на север, через 20 верст довольно трудного [304] пути, у скалистого прямого берега я прибыл в летники селения Чко-Берухнай, где и остановился ночевать; затем, следуя вдоль такого же скалистого берега, тянувшегося немного северо-восточнее, чрез 25 верст приехал ночевать в селение Гунуп, расположенное в полуверсте от устья значительной реки Най.

Берег от селения Мануе до селения Гунуп — прямой, отвесный, а потому путь этот по притайкам и торосам, где встречаются большие полыньи далеко в море. В горах много желтого мрамора, и горы вообще, особенно между Чко-Берухнаем и Гунуп, меловые.

Река Най при устье имеет ширину от 40 до 50 сажень; по словами жителей, она течет на пространстве около 45 верст и имеет глубину не менее 4-х футов. Местность эта весьма замечательна тем, что отсюда идет единственное внутреннее водяное сообщение между восточным и западным берегом острова, а именно: туземцы по реке Най из селения Гунуп подымаются на лодках около 35 верст, затем входят в протоку, соединяющую реку Най с озером Тарайко. этой протокой идут на лодках до 15 верст, затем озером Тарайко на юг до 20 верст и, наконец, протокой, соединяющей озеро с Татарским заливом у селения Тарайко, до 10 верст. Таким образом, это водное внутреннее сообщение, сколько можно судить по словам туземцев, имеет около 80 верст и находится примерно между широтами 48°17’ N (широта Гунуп или устья реки Най) на восточном берегу и широтою 48°25’ N (устье протока Тарайко) на западном берегу острова,— и долготами 142°40’ O и 142°15’ O. На всем этом пути, по словам туземцев, глубина не менее 4 футов, т. е. достаточная для больших речных лодок».

Из селения Гунуп Самарин поехал вдоль берега по тому же направлению на север (N 1/2 O). Берег, по которому он следовал, состоял из меловых возвышенностей, и дорога шла по гладкому льду, потому что берег отмелый. Проехав этим путем около 50 верст, он прибыл в большое селение Ван-Готан.

Это селение расположено было в бухте при устье значительной реки того же имени. Оно состояло из 10 юрт, в которых господствовала чистота, опрятность и даже комфорт. Как мужчины, так и женщины этого селения резко отличались от прочих туземцев видом и цветом: волосы у них темно-русые и русые, тогда как у других большей частью черные, и лица смуглые. [305] Ясно было видно, что это какая-либо иная порода туземцев. Самарин обратил на это внимание и начал их подробно расспрашивать. Старики этого селения сообщили ему, что они происходят от русских и тунгусов, орочен, вышедших из Удского края еще при их прапрадедах, когда о японцах здесь и слуху не было; именно около половины XVII века, т. е. тогда, когда весь Якутский и Удский край до Охотского моря были покорены Россией. Они поэтому и называют себя лоча-орок-айну, т. е. креолы, происходящие от русских т удских тунгусов, женившихся на туземных аинках.

Это обстоятельство было весьма важно, потому что подтверждало имевшиеся уже у нас сведения о том же предмете, собранные от туземцев гг. Бошняком и Орловым, и окончательно подтверждало неоспоримое право России на обладание территорией острова Сахалина.

Река Ван-Гатан имеет ширину при устье до 35 сажень, но устье ее, а равно и довольно значительная бухта, в которую она впадает, мелководны. Бухта эта простирается на восток до мыса Ван-го, около 8 верст.

Берега реки, по словам туземцев, возвышенны и покрыты строевыми лесами: елью, кедром и лиственницей. В долине этой реки водится много соболей, лисиц и выдр, и река изобилует различною рыбою, почему главный промысел туземцев (которых в селении до 80 душ) составляют звериная охота и рыболовство. По этой реке и чрез горы жители зимою ездят на собаках, а летом — частью на лодке и пешком, на западный берег острова, в селение Вандезе. По реке Ван-Гатан они поднимаются на лодке до 35 верст, затем, чрез протоки и озеро Дузе, выходят на реку Най, откуда, оставив лодки, идут пешком чрез прибрежный хребет в селение Вандезе. Озеро Дузе небольшое, около 5 верст, оно лежит между реками Най и Ван-Гатан и соединяется с обеими этими реками протоками. Путь по озеру и по протокам не более 20 верст, а горою с реки Най около 20 верст. Следовательно, из Ван-Гатан (восточного берега) до селения Вандезе (западного берега) водным путем до 55 верст, а сухопутно до 20; всего около 75 верст. Туземцы летом из селения Ван-Гатан совершают этот путь в 2 дня, а зимою проезжают иногда в один день.

От мыса Ванде горы удаляются от берега моря к западу [306] и северу и образуют огромнейший залив, который туземцы называют Туркай (этот залив Крузенштерн назвал заливом Терпения); берег у моря идет увалистый, ровный; сначала он направляется на север, а потом постепенно склоняется к востоку и затем до мыса Туркай — на юг. От селения Ван-Гатан до этого мыса туземцы напрямую, по льду, считают более 100 верст.

Из селения Ве-Гатан Самарин поехал на N немного к востоку (около NtO) берегом и через 10 верст достиг упомянутого залива, вдоль берега которого, до 30 верст, ехал на север немного к западу (около N 1/2 W), а затем вдоль берега же на северо-восток ближе к востоку (NOtO), около 15 верст. Он таким образом достиг устья большой реки, которая по-аински называется Сисека, а лоча-орок-айну называют ее — Тый. Отсюда берег идет прямо на восток; следуя по этому направлению, Самарин через 2 версты проехал устье реки Тиранюка, а чрез 8 верст прибыл на устье реки Тарайку, при котором расположено селение того же имени. Оно и составляло предел, до которого Самарин доезжал по восточному берегу. Отсюда до мыса Тернай, у которого оканчивается бухта того же имени, туземцы считают около 75 верст; следовательно, все эти три реки находятся в северо-западной стороне бухты (залива Терпения). Дорога вдоль берега по льду и частью по берегу шла хорошая, торная и гладкая. Проводники Самарина и туземцы селения Тарайку рассказывали ему, что в залив Тернай часто заходят суда, бьют китов и выменивают от туземцев соболей и лисиц на ром (арака) и табак. В селении Тарйку Самарин, по случаю неблагоприятной погоды, остановился ночевать. Ему нужен был отдых и, кроме того, хотелось исследовать окрестности, а потому он провел там двое суток.

Тарайку состояло из 30 юрт; жителей на нем, называвшихся лоча-ороченами (т. е. смесь русских с тунгусами), до 300 душ. Оно расположено частью по морскому, возвышенному берегу, а частью по реке Тарайку. Туземцы приняли его весьма радушно: убрали его собак, накормили их, угощали его свежей рыбой, вроде лососины, олениной и тетерьками. Занятия их состоят из рыбного и звериного промысла. Река Сисека (Тый), Тиранюка и Тарайку, а равно озеро Тарай-гота, лежащее недалеко от селения, изобилуют всякого рода рыбою, а долины упомянутых рек [307] и окрестности озера различного рода дичью и пушными зверями; там преимущественно водится соболь, лисица и выдра.

На другой день Самарин ездил с туземцами к озеру Тарай-гота, которое находится в 10 верстах от селения на восток; оно лежит вдоль морского берега от запада к востоку до 25 верст и имеет в окружности около 60 верст; расстояние его от берега моря от 2 до 5 верст. В восточном углу из озера идет небольшая протока в море. Эта протока, по словам туземцев, имеет глубину при входе не более 5-ти футов, далее же в ней до 2 сажень, а в озере до 6-ти. Южный берега озера отмелый, луговой и большей частью низменный, остальные же берега горсты и покрыты строевым лесом, достигающим значительных размеров. Кедр доходит до 10-ти саженей высоты и до 1 3/4 фута в диаметре; лиственница и ель тоже подобных размеров. В северо-западный угол озера впадает река Тирийнгота, при устье которой расположено селение того же имени. Чрез него зимою из Тарайка ездят на западный берег озера. К северу от этого озера и по верховьям рек: Тый (Сисека), Тиранюка, Тарайка и Тирийнгота кочуют и живут оседло орочены (тунгусы). У кочующих есть олени. Эти туземцы вообще здесь дики и живут грязно.

Река Сисека (Тый), по словам туземцев, самая большая из рек, орошающих Сахалин. Она течет с севера на юг на пространстве, сколько можно судить по объяснению туземцев, около 250 верст. Ширина ее при устье около 100 сажен. По словам туземцев, в эту реку могут входить с моря суда, сидящие в воде около 2 1/2 маховых сажен, т. е. до 14-ти футов. На расстоянии от устья около 100 верст она имеет глубину от 4 до 1 1/2 маховых сажен 65, т. е. от 8 до 22 футов. На этом пространстве она имеет ширину до 50 и 70 сажен и течение ровное. Отсюда она уже менее широка, глубока и извилиста, однако туземцы поднимаются по ней на лодках более чем на 230 верст, почти до вершины, которая недалеко от истоков реки Тыми, так что, поднявшись на лодках, туземцы переходят пешком на упомянутую реку в один день.

Тиранюка имеет ширину в устье около 50 сажен; река эта извилиста и имеет на расстоянии около 50 верст от устья [308] глубину до 3 футов. До этого места туземцы поднимаются по реке на лодках. Длина ее не более 80 верст. Она, как и параллельно текущие ей реки: Тарайку и Тирайготан, выходит из хребтов, тянущихся вдоль восточного берега острова и реки Тыи (Сисека). Тарайку имеет ширину в устье около 80 сажен и течет от севера к югу до 150 верст. Тирайнготан такая же, как и Тиранюка. Глубина реки Тарайку в устье до 6 футов; туземцы поднимаются по ней на лодках до 70 верст до перевала, идущего с реки Тирайнготан на реку Тый. Берега всех этих рек возвышенны и покрыты строевыми лесами; в горах, а равно и по берегам реки Тый много каменного угля.

Из селения Тарайку Самарин выехал 1-го февраля и направился с проводником лоча-ороченом на устье реки Тирайнготан в селение того же имени. В Тарайку Самарин простился со своим проводником Сетукуреро, который с письмом к Н. В. Буссе отправился в Тамари (Муравьевский пост). Сектукуреро бодрый, пожилой человек, около 60 лет, он считает себя креолом (лоча-орочен-айну). На прощанье он обхявил Самарину, что все лоча-орочены-айну (креолы) считают себя русскими, а японцев — пришельцами, пришедшими к ним очень недавно (около 40 лет, как можно судить по объяснению Сетукуреро, т. е. после Хвостова и Давыдова). «Они пришли,— говорил Сетукуреро,— чтобы нас угнетать», и при этом жаловался, что японцы отнимают часто у туземцев и уводят на Мацмай жен и девиц, за работу дают им ничтожную плату и почти всегда обманывают. Все лоча-орочены и лоча-орочен-айну, которые имеют между туземцами влияние, по его словам, одноплеменны русским и считают себя русскими, а отнюдь не принадлежащими японцам, и рады, что русские здесь водворяются и не дозволят японцам и различным иностранцам, приезжающим с китобойных судов, делать бесчинства.

Из селения Тарайку Самарин ехал берегом на север, немного к востоку (NtO) до 15 верст, и по тому же направлению около западного берега озера Таран-Гота. Чрез 10 верст он достиг селения Таран-Готан, расположенного при устье реки того же имени, где и остановился ночевать. Это селение состоит из 4 юрт с 30 жителями, называющими себя лоча-ороченами (креолами). Здесь Самарин встретился с гиляками селения Пуль с реки Амур, ехавшими к заливу Анива для торга с туземцами. [309] Один из этих гиляков показал Самарину письмо мое к Н. В. Буссе и расспрашивал его, где он живет на Аниве. Письмо это попало к гиляку следующим образом: не имея долго известия от Буссе, я беспокоился и в декабре месяце подрядил одного из гиляков селения Пуль, отправлявшегося в южную часть Сахалина, доставить к Н. В. Буссе письмо; гиляк взялся непременно исполнить мое поручение и на пути встретился с Самариным. В этом письме я писал Н. В. Буссе следующее:

«С большим нетерпением ожидаю от вас уведомления — главное об «Иртыше» - так как, по соглашению моему с вами, вы хотели с первою же возможностью отправить ко мне почту и этим открыть сообщение с Петровским. Пользуясь ныне случаем, я отправляю вам это письмо с гиляком селения пуль. Остаюсь уверен, что в случае какой-либо крайней необходимости, по которой транспорт «Иртыш» не мог отправиться в Петропавловск, а должен зимовать в Императорской гавани,— вы, согласно данным мною вам наставлениям и приказаниям, не преминули заменить больных людей их команды транспорта здоровыми и снабдить в изобилии команду транспорта всеми запасами и одеждою (о которых в подробности я вам объяснял), необходимыми при таком позднем времени для зимовки в пустыне, каковою представляется, как вам известно, Императорская гавань, дабы, сколь возможно, сохранить здоровье людей при этой крайности. Точно также я остаюсь уверенным, что в случае открытия г. Рудановским на юго-западном берегу гавани, вы, согласно данной вам инструкции, непременно пошлете его туда в феврале или начале марта весновать, т. е. поставите Ильинский пост в оной. имея в виду, как я вам лично объяснял, что это необходимо, во-первых, потому, чтобы определить, в какой мере безопасно может там зимовать судно, а главное, во-вторых, потому, что с самой ранней весной, в то время, когда ни из Камчатки, ни из колонии судов наших в Татарском заливе быть не может, надобно ожидать здесь американскую эскадру. Иметь пост на юго-западном берегу острова нам поэтому крайне необходимо 66».

Упомянутый гиляк объявил Самарину, что он торопится в Тамари и надеется чрез две недели видеть джангина Буссе. [310]

2-го февраля Самарин выехал из селения Тирайнготан и направился к северу по реке того же имени. Следуя большей частью между гористыми берегами этой реки, покрытыми огромным лесом, чрез 50 верст он достиг того пункта, от которого переезжают с этой реки на реку Сисека (Тый), и остановился там в пустой юрте ночевать.

3-го февраля он начал перевал на реку Тый. Путь этот шел на северо-запад по равнине до реки Тарайка, которая от их ночлега по этому направлению находилась в расстоянии около 5 верст. Переехав чрез реку Тарайку, они по тому же направлению чрез 15 верст достигли левого берега реки Сисека (Тый). От реки Тарайка сначала он ехал до 10 верст между горами по долине, по которой извивается маленькая речка, впадающая в реку Тарайку, а потом около 5 верст по горам, идущим по берегу реки Тый, на NtW 20 верст. Проехав это пространство, он остановился ночевать в юрте, в которой жило три семейства орочен (10 душ). Место это называется Огу, по речке, которая впадает в Тый с левой стороны. По-видимому, эта местность удобна для заселения.

4-го февраля Самарин выехал из селения Огу и, следуя по реке Тый, по тому же направлению (NtW), чрез 40 верст достиг большего селения Томо, лежавшего на правом берегу реки Тый, при впадении в нее речки того же имени. Там он остановился ночевать. На этом пути проводник показал Самарину в горах каменный уголь. Самарин осматривал как месторождение каменного угля, так равно и замечательные леса, тянувшиеся по берегам реки, и оказалось, что каменного угля здесь огромное количество, а лиственница, ель и кедр достигают до 15 сажень высоты и до 2 1/2 футов в диаметре (до 16 вершков). Есть также и дуб до 10 вершков толщины. Проводник, а равно и туземцы селения Томо говорили Самарину, что каменного угля здесь везде много, особливо в горах к селению Дуэ, откуда берут начало реки Тыми и Тый.

Селение Томо расположено в прекрасной долине при речке того же имени и по правому берегу реки Тый (Сисека). Оно состоит из 50 юрт с 300 жителей, гиляков и орочен. Туземцы эти весьма дики и корыстолюбивы: за каждую ничтожную услугу они просили табаку или дабы; за корм для собак они взяли с Самарина большую цену табаком и китайкой. [311]

5-го февраля Самарин выехал из селения Томо и, следуя по тому же направлению вверх по реке Тый (Сисека), чрез 20 верст достиг того пункта, от которого переезжают с этой реки на западный берег Сахалина. Отсюда они начали между густым корабельным лесом подниматься на хребет, идущий от реки (чрез 10 верст) по направлению на северо-запад (NW), достигли вершины хребта и ночевали на ней в пустой юрте.

6-го февраля, выехав с ночлега, начали спускаться с хребта по тому же направлению на вершину речки Аркой и через 20 верст, следуя по тому же NW направлению по упомянутому хребту и речке, достигли западного берега Сахалина, селения Аркой, расположенного на берегу моря, при устье упомянутой речки. Селение это лежит в бухте, в 20 верстах к северо-востоку от мыса Дуэ.

Путь с северного берега залива Тернай (Терпения), от селения Тарнайка составляет около 200 верст. Он есть главный путь сообщения туземцев западного берега острова Сахалина с восточным его берегом, а потому торный и не представляет никаких затруднений. Летом по этому пути туземцы, перевалив через хребет из селения Аркой на реку Сисека (Тый), спускаются затем на лодках в залив Терпения по реке Тый; по их словам, из Аркой можно легко приплыть от хребта в один день.

Из селения Аркой Самарин следовал по тому же пути, по которому проезжал в 1852 году Н. К. Бошняк, и 8-го февраля прибыл в с. Хой, в котором по причине болезни, утомления и, наконец, дурной погоды провел 9, 10 и 11 числа. 12-го февраля он поехал далее к северу вдоль того же западного берега Сахалина, 16-го прибыл в Николаевское, а к полудню 18-го числа — в Петровское. Он представил мне образчики каменного угля, взятого им с реки Тый (Сисека). Уголь оказался действительного хорошего качества. Вместе с тем Самарин передал приказчику российско-американской компании в Петровском, Боурову, 100 штук соболей и 10 лисиц, из которых 5 черно-бурых; он выменял все это от туземцев на своем пути. Самарин сказал, что Н. В. Буссе велел ему передать мне, что японцы распускают между туземцами положительные слухи, что будто бы ранней весною приведут с Мацмая джонки и войско с целью уничтожить наш пост в Тамари; почему Буссе и строит башню, [312] и ограждает пост редутами; команду же будет держать сохранено и на западный берег в исходе февраля или в начале марта никого не пошлет, чтобы поставить Ильинский пост при бухте, исследованной Рудановским.

20-го февраля возвратился г. Разнрадский и сообщил, что петров нашел тунгуса с 4-мя оленями для следования из Мариинского поста в Императорскую гавань с продовольствием, но отправить его туда на нартах этим путем в настоящее время не мог, по случаю рыхлого и глубокого снега на хребте, а потому надобно было выждать начала марта.

Г-н Разградский объяснил, что из Мариинского поста он поехал в Хунгари, где нашел двух туземцев с 3-мя нартами, взявшихся отвезти запасы в Императорскую гавань. Для верности и скорости он за сутки до выезжа нарт после своих собак с кормом для нанятых нарт, на верховье реки Хунгари в летник Холдана, лежащий на половине пути от Хунгари до императорской гавани, и засим вслед за своей нартой отправился сам с туземцами. Выехав из селения Хунгари 27-го января, они поехали вверх по реке Хунгари, которая здесь течет по направлению SW-NO, и, проехав около 70 верст, ночевали в селении гольдов, состоявшем из 2-х юрт. 2-го января, продолжая путь по реке Хунгари по румбам OSO, O и NO и проехав до 80 верст, они остановились в юрте ночевать. 29-го января они поехали по той же реке и по тому же направлению и чрез 70 верст достигли устья Малой-Иодами, где в селении гольдов и остановились ночевать.

У этого пункта собственно река Хунгари кончается. Следовательно, течение ее около 220 верст. Отсюда идут две реки, составляющие реку Хунгари: Иодама и Уодама (или большая Иодама). Река Иодама течет от NNO, а большая Иодама, или Уодама, от WNW. 30-го января они сделали по этой реке около 70 верст и по возвышенности, отделяющей ее от истока реки Мули, до 5 верст, и остановились ночевать в селении орочен, где и дог(нали) нарту с кормом. Отсюда до императорской гавани оставалось не более 200 верст. Нанятые в Хунгари гольды объявили г. Разградскому, что они надеются чрез 5 дней, т. е. 4 и 5-го числа февраля, явиться с продовольствием к Н. К. Бошняку в императорскую гавань.

Пробыв здесь 31-е января, чтобы дать отдых собакам, [313] г. Разградский отправил отсюда нагруженные запасами 3 нарты с 2-мя туземцами и казаком в Константиновский пост, а сам 1-го февраля поехал обратно тем же путем. «Дорога по Хунгари в Императорскую гавань,— объясняет г. Разградский,— ровная, не представляет препятствий и может быть совершена скоро, если только на пути, хотя бы в трех местах, заготовить предварительно корм для собак.

Хунгари течет по довольно широкой низменной долине; она довольно извилиста и имеет много островов. Ее долина окружена горами, на которых значительные леса ели, лиственницы, березы и ольхи. Она, по словам туземцев, изобилует различного рода рыбою, а ее окрестности — соболями и лисицами; почему зимою туда и приходят много промышленников. Последние имеют по реке весьма частые юрты для ночлегов.

Проезжая Мариинский пост, г. Разградский узнал, что тунгусы с оленями, нанятые в Петровском, еще не приходил; между тем, по сведениям от туземцев, в Императорской гавани терпели большую нужду.

23-го февраля, чрез туземцев я получил весьма грустное донесение от Н. К. Бошняка. Он писал мне от 30-го января, что положение их весьма печальное: запасов нет, а цинга между командою «Иртыша» свирепствует; 5 человек уже умерло. Командир болен, а офицер почти при смерти. «Я и ожидал этого,— пишет мне Бошняк,— иначе и быть не могло, потому что сюда, где приготовлено для зимовки только на 6 человек, вдруг собралось 75 человек и половина из них, т. е. команда «Иртыша», буквально без ничего. Уповаю на Бога и надеюсь, что скоро получим от вас что-либо для облегчения нашей участи. Я, впрочем, удивляюсь, как еще смертность мала, ибо не только в такое позднее время, но и во всякое другое, люди, высаженные в пустыню и принужденные в морозы жить с сырых избах, срубленных с корня,— и при полном довольствии неминуемо заболеют. Я очень сожалею, что Н. В. Буссе, отправивший без продовольствия «Иртыш» в пустыню, не видит всех последствий своей эгоистической ошибки. Он разуверился бы тогда в полной несостоятельности своих воззрений: проживать в Тамари-Аниве, где люди прямо помещены в сухие здания и где можно достать продовольствия — не то, что в пустыне. Он задался какими-то неуместными политическими воззрениями, здесь гибельными [314] и к делу не идущими. Не в таком ли положении была и команда на Сахалине, как здесь, если бы следовать его неуместным воззрениям? Можно наверно сказать, что около половины ее погибло бы от цинги».

«Надежда на Бога и на скорую от вас помощь,— заключает Н. К. Бошняк,— нас всех еще одушевляет и поддерживает, хотя я сознаю, что это сопряжено с большими препятствиями».

Получив эти сведения, я, для более положительного подкрепления запасами несчастных тружеников, случайно и неожиданно собравшихся в Императорской гавани, и для одушевления их, отправил 24-го февраля чрез Мариинский пост на 2-х нартах Д. И. Орлова, как офицера опытного и знакомого уже с этим путем, снабдив его всеми возможными запасами и медикаментами. Офицеру этому было приказано было сколь возможно поспешнее следовать в Императорскую гавань, нанимая для облегчения своих нарт нарты у туземцев, и иметь в виду, что в двух местах по пути в эту гавань А. И. Петров распорядился уже о заготовлении корма для собак, что весьма ускоряет и облегчает путешествие. По пути следования понуждать тунгусов, чтобы они скорее туда шли с оленями, ибо необходимо доставить туда поспешнее оленьего мяса. На пути следования закупать у манджуров и туземцев водки, сухой черемши, чесноку и крупы для пополнения отправляемых запасов.

По прибытию в императорскую гавань передать следующие мои приказания Н. К. Бошняку и командирам судов: транспорта «Иртыш» и корабля российско-американской компании «Николай»:

1) С открытием в гавани навигации корабль «Николай» должен немедленно выйти из гавани с Н. К. Бошняком и, следуя вдоль татарского берега к югу, высадить на оный Н. К. Бошняка со шлюпкой и байдаркой в широте 46°30’ N. Оттуда Н. К. Бошняк, согласно данным ему от меня приказаниям, должен начать исследование берега к югу, имея притом в виду, чтобы к 5-му июня возвратиться в ту же широту, потому что около этого времени я на «Байкале» приду к нему в этот пункт с целью поставить военный пост в одной из южных бухт, которая по его исследованиям окажется более закрытой и имеющей внутреннее, более или менее удобное сообщение с рекой Амур или Уссури. [315]

2) Корабль российско-американской компании «Николай», высадив лейтенанта Бошняка, следует в Муравьевский пост, где и состоит в распоряжении начальника оного, майора Буссе. Если по какому-либо случаю в феврале или марте месяце г. Буссе не поставил Ильинского поста в одной из бухт залива Невельского (Идунки), то корабль, прежде отправления своего в колонии, обязан перевезти в залив Такмака (47°15’ широты) лейтенанта Рудановского с 8 человеками людей и продовольствием на 3 месяца для содержания в оном Ильинского поста.

3) Если транспорт «Иртыш» до моего прихода на «Байкале» в императорскую гавань, около 1-го июня, может выйти в море, то из гавани следовать ему в Муравьевский пост, где у г. Буссе потребовать на месяц продовольствия и пополнения убылых из его команды и отправиться немедленно в Петропавловск. В противном же случае транспорт этот оставить в Императорской гавани до моего прибытия в оную на «Байкале», исправлять по возможности повреждения и готовиться к плаванию, имея в виду, что экипаж его будет пополнен или с «Байкала», или из Муравьевского поста.

4) Г-ну Орлову, долженствующему оставаться в Императорской гавани, а равно г. Бошняку и командирам: транспорта «Иртыш» и корабля «Николай», предписывается строго наблюдать за действиями иностранных судов, плавающих в Татарском заливе, и действиями могущей явиться в оный военной американской эскадры и, в случае встречи с этими судами, действовать согласно данной мною г. Бошняку инструкции, т. е. объявлять от имени нашего правительства, что весь этот край до корейской границы и остров Сахалин составляют российские владения, а потому всякие произвольные распоряжения на его берегах не могут быть терпимы, и

5) Иметь в виду, что вместе с сим же об этих распоряжениях я доношу генерал-губернатору, сообщаю главному правлению компании и г. Кашеварову и, наконец, предписываю Н. В. Буссе действовать согласно оным.

Отправив г. Орлова, я вместе с сим же послал нарочного в Аян с донесением и письмом к генерал-губернатору.

Объяснив ему об упомянутых распоряжениях и действиях моих, о положении амурской и сахалинской экспедиций, в заключение я писал: [316]

«Из этого, Ваше Превосходительство, изволите усмотреть, до какой степени было необходимо занятие Тамари-Анива. Только этим, как ныне доказывают факты, мы спасли нашу команду, высаженную на Сахалин, от того грустного положения, в каковом находятся люди, собравшиеся в пустынной Императорской гавани. Точно также, Ваше Превосходительство, изволите видеть, что главная цель распоряжений моих, отправленных ныне в Императорскую гавань с г. Орловым, состоит в том, чтобы, во-первых, отстранить водворение иностранцев на прибрежьях Приуссурийского края, а во-вторых, чтобы отыскать на этих прибрежьях такое пристанище для наших судов, в которое они могли бы входить как возможно позднее, а выходить как возможно ранее, т. е. отыскать гавань, почти всегда открытую для навигации, и, отыскавши оную, водвориться в ней. Подобная гавань, как непосредственно связанная внутренним сообщением с рекою Амур и может только обусловливать важное политическое значение для России приамурского и приуссурийского бассейна. Императорская гавань, несмотря на превосходное очертание своих берегов и глубины, как показал уже ныне опыт, не соответствует упомянутой цели. Она, подобно как и залив де-Кастри, значительное время закрыта для навигации и поэтому может служить только лишь станцией для наших судов, плавающих в Татарском заливе. В виду этих соображений, если люди, назначенные по штату в экспедицию, будут следовать сюда по реке Амур, я прошу, Ваше Превосходительство, приказать поставить на устье реки Уссури пост из 30 человек. Пункт этот, как ближайший к прибрежью южного приуссурийского края и как пункт центральный относительно нижне-амурского и уссурийского бассейнов, представляет такую местность, в которой должна сосредоточиваться вся главная наша деятельность в этом крае и управление оным. В настоящее же время этот пункт должен служить исходным нашим пунктом как для сообщения с избранной на юге гаванью, так равно и для исследования уссурийского и среднеамурского бассейнов. За этим необходимо также поставить пост на устье реки Хунгари, по крайней мере из 10 человек для удобства сообщения между Мариинским постом, устьем реки Уссури и Императорской гаванью.

До прибытия из Кронштадта винтового судна, транспорт «Байкал» должен оставаться в моем распоряжении, так как, [317] во-первых, на нем надобно снабдить экспедицию запасами или из Аяна, или с Сахалина, а во-вторых, в виду прибытия в Татарский залив американской военной эскадры необходимо, чтобы в оном находилось наше военное судно.

Что касается до Сахалина, то исследования гг. Бошняка, Орлова и в особенности Рудановского и сведения, доставленные ныне Самариным, показали, что после занятого нами селения Тамари в заливе Анива замечателен залив или озеро Буссе (Тообучи) и устья рек: Найбу или Найну, Гунуп, Ванготан и Сисека или Тый, на восточном берегу. На западном же: бухты Маука и Такмака, устье протока Тарайку и озеро того же имени, селение Аркой и залив Дуэ. В видах политических и коммерческих компаний следует обратить на эти места внимание. Чтобы определить же, в коей степени безопасно могут зимовать суда в заливе Тообучи (Буссе) и бухтах: Маука и Такмака, названных мною бухтами: Беллинсгаузена и графа Гейдена, я сделал надлежащее наставление г. Буссе, а именно: приказал ему в заливе его имени, как соседственным с Муравьевским постом, наблюдать за обстоятельствами, сопровождающими закрытие и вскрытие оного. А в бухте Такмака послать в феврале месяце г. Рудановского поставить Ильинский пост, снятый в исходе сентября г. Орловым, исполнить все это тем более необходимо, что эти последние бухты весьма важны и в том отношении, что в январе месяце Рудановский их нашел чистыми, а туземцы говорят, что они вообще редко замерзают, и что навигация по ним всегда открыта. Рудановскому остается узнать, не заходят ли в эти бухты весною льды и не сопровождаются ли северо-восточные и восточные ветры жестокими порывами с гор; чего, как вы изволите видеть из выписки журнала Рудановского, надобно ожидать, особливо в бухте Маука. Произвести ныне же эти наблюдения тем более необходимо, что с 1854 на 1855 год на Сахалине неминуемо должно зимовать судно компании; следовательно, надобно предварительно определить место, где судно может зимовать с большей безопасностью.

Пионерный характер наших действий в приамурском и приуссурийском крае по обширному и пустынному его положению и по разнообразным условиям оного должен продолжаться еще долго. Топор, заступ и плуг должны иметь здесь первенствующее место. Команды, сюда присылаемые, должны составлять здесь [318] главных работников. Военные и гражданские организации в том виде, в каком они находятся в России и на Кавказе, здесь решительно неуместны. Реки Амур и Уссури составляют надежные базисы наших действий. Банки лимана и пустынные, бездорожные, лесистые и гористые прибрежья приуссурийского и нижнеамурского края будут надолго составлять самую надежную защиту против всяких неприязненных покушений на этот край с моря и чрез этот обеспечивать наши действия в оном. Поэтому ныне все средства здесь должны быть употреблены отнюдь не на создание совершенно бесполезной в этом крае организации с армией военных и гражданских чиновников или на сооружение каких-либо долговременных укреплений и зданий, но они должны быть всецело употреблены на то, чтобы были в этом крае надлежащие суда для внутренних сообщений, чтобы были военно-рабочие и земледельческие силы и лица, могущие разъяснить богатства природы этого края. Устье реки Уссури здесь представляет центр, из которого должны исходить пути, обеспеченные земледельческими поселениями, к главным местностям, как то: к Забайкальской области, устью реки Амур и к гаваням, лежащим на прибрежьях края.

Вот в чем единственно здесь и состоит правительственная задача, непосредственно истекающая из всех фактов, добытых амурскою экспедициею, как первым пионером, действующим этого края, — пионером, указавшим уже на важное значение оного для России в политическом и экономическом отношении».

Вместе с этим в письме моем Н. Н. Муравьеву я просил, чтобы люди, назначенные в экспедицию, были снабжены инструментами и материалами для плотничных и кузнечных работ, а равно и теплою одеждою, и повторил мою убедительную просьбу, чтобы в случае спуска этих людей по реке Амур непременно было оставлено около 40 человек на устьях рек Уссури и Хунгари. Я писал, что «в начале наступившей навигации на прибрежья уссурийского края мною заняты будут две более закрытые бухты, дабы к навигации 1855 года определить, которая из них более соответствует главной упомянутой цели, т. е. более продолжительное время открыта для навигации. Из людей, оставленных на устье реки Уссури, я отделю до 15 человек вверх по реке для зимовки в двух пунктах, из которых туземцы ездят в упомянутые бухты, и вообще на прибрежья уссурийского [319] края, в видах ознакомления с этими путями, исследования оных и установления сообщения между постами нашими в оных бухтах и постами на реках Уссури и Амур; так чтобы к навигации 1855 года нам были положительно известны те пункты в крае, на которые наипервее надобно обратить внимание.

Распорядиться таким образом, когда ожидается, как Вы изволите мне писать, разрыв с европейскими западными державами, становится крайней необходимостью, ибо наши посты, поставленные на прибрежье Уссурийского края, привлекут неприятеля к блокаде оного, т. е. заставят его фактически признать этот край принадлежащим России. между тем, при таковом распоряжении неприятель не может нам причинить вреда, потому что люди с постов, в случае крайности, могут отступить по пути неизвестному неприятелю, и с его стороны было бы в высшей степени неблагоразумно посылать на поиски по этому дикому, лесистому и бездорожному пространству. Для этого последнего нам необходимо только принять меры, чтобы из постов наших, поставленных на реке Уссури, было заранее заготовлено продовольствие для отступающих людей, что весьма просто и легко сделать, когда пути эти нам будут известны.

Вот те соображения, на основании которых я намерен распорядиться так, как выше изложено. И вот причины, по которым, в случае разрыва с западными державами, нам следует здесь не сосредотачиваться, а напротив — рассредоточиваться малыми отрядами из 8 или 10 человек и заранее обеспечивать пути сообщения в крае с его прибрежьем, имея при этом в виду привлечь неприятеля к блокаде прибрежья.

Что касается до вторжения с моря неприятеля во внутрь страны, то этого нам нечего опасаться, ибо, повторяю, банки лимана,— опасное, трудное и неизвестное для неприятеля плавание по оному; пустынные, лесистые, гористые и бездорожные прибрежья, отдаление края от цивилизованных портов и, наконец, неизвестность для неприятеля нашей силы и средств в оном, — составляет непреоборимые, можно сказать, преграды для подобных вторжений с моря.

В настоящее время меня более всего беспокоит то, что мы до сих пор не только не имели средств исследовать лиман в видах отыскания в нем более глубоких фарватеров, но даже не успели обеспечить плавания по ранее известным фарватерам, [320] и, наконец, что мы не имеем здесь ни одного парохода, который бы мог вводить суда в реку Амур, между тем как она, в случае войны с морскими державами, представляет единственное и надежное во всех отношениях убежище для судов наших на отдаленном востоке.

Таковой же характер ныне должен быть и наших действий на Сахалине, в случае войны с морскими державами. Посты наши, расположенные в заливах Анива, Такмака, Кусунай, Дуэ и Терпения (по туземному Тернай), привлекут неприятеля к блокаде берегов Сахалина. Отступление наших команд в случае крайности во внутрь острова может быть произведено по известным ныне нам путям, по которым мы легко можем продовольствовать эти команды из Николаевска независимости от морского пути. Само собою разумеется, что и здесь, подобно как и на прибрежье приуссурийского края, посты эти должны состоять не более как из 6 или 4 человек, ибо главная цель их должна состоять единственно в том, чтобы привлечь неприятеля блокировать берега острова».

Вместе с этим донесением генерал-губернатору я тогда же уведомил главное правление компании и г. Кашеварова о распоряжении моем относительно корабля «Николай» и о результатах исследований, произведенных на Сахалине Н. В. Рудановским, и просил Кашеварова немедленно отправить, сколь возможно поспешнее, донесение мое к генерал-губернатору.

1 марта я послал почту на Сахалин е г. Буссе, уведомляя его о сделанных мною распоряжениях по императорской гавани и о решении, принятом мною относительно действия на Сахалине в случае разрыва с морскими державами. Вот копия с отрывка моего письма г. Буссе:

«Не получив от вас донесения о распространяемых японцами слухах, переданных мне Самариным, я вижу, что вы, как и следует, не обращаете внимания на подобные нелепости, и остаюсь уверенным, что вы, согласно моим приказаниям и личным вам объяснениям, в виду ожидаемой ранней весною в Татарский залив американской эскадры, послали в залив Такмака или Маука г. Рудановского весновать в оном и вместе с этим наблюдать над обстоятельствами, сопровождающими вскрытие залива, и над силою господствующих там ветров с гор. Уверен также, что вы не преминули сделать подобные же наблюдения [321] в соседственном с Муравьевским постом заливе вашего имени (Тообуча). Подобные наблюдения, как я вам лично объяснил, необходимы для определения степени безопасности зимовки судна, которая, как вам известно, неминуемо должна последовать с 1854 на 1855 го. Поставляя вам в известность принятое мною решение (о чем я доносил уже генерал-губернатору) о характере и цели действий наших на Сахалине, в случае разрыва ныне с морскими державами, я предлагаю вам в точности этим руководствоваться при упомянутом обстоятельстве, т. е. иметь в виду, что мы и в случае войны не должны оставлять острова, а только лишь уменьшить численность людей на оном и разместить остальных по постам, от 8 до 6 человек в каждом, а именно: в заливе Аниве, Такмака, Кусунай, Дуэ и Тернай (Терпения), т. е. в такие места, в которых, пользуясь ныне известными нам путями, мы можем во время войны снабжать их продовольствием независимо от моря, внутренним путем, на селения Погоби, Аркой и Кусунай».

Из вышесказанного видно, что главная цель принятого мною решения для действия в навигацию 1854 года состояла в том, чтобы еще более утвердить за Россией обладание весьма важным для нее нижнеамурским и уссурийским краем. [322]

ГЛАВА XXVII.

Предписание Н. В. Буссе от 1 марта 1854 г. — Положение наше в Петровском. — Посылка Разградского вверх по Амуру. — Спуск по Амуру людей под начальством генерал-губернатора. — Мое отправление из Петровского для следования вверх по Амуру. — Распоряжения мои г. Бачманову. — Наши силы в приамурском крае. — Высочайшее повеление 22 апреля 1853 г. — Лист в Пекин 16 июня 1853 г. — Путешествие Н. Н. Муравьева и торжественные встречи. — Мое путешествие вверх по Амуру и затем в залив де-Кастри. — Донесение Бошняка. — Встреча моя с генерал-губернатором 14 июня 1854 г. — Спуск нашей флотилии по Амуру.

Положение жены моей в эту зиму было гораздо лучше, чем в предыдущие, ибо в прекрасной и образованной женщине Елизавете Осиповне Бачмановой моя жена нашла и приятную собеседницу, и помощницу; ее общество оживляла, кроме того, и супруга нашего священника, Екатерина Ивановна Вельяминова.

Хотя в эту зиму мы и не ощущали, как в предыдущую, никакого недостатка в продовольствии, но последствия первой ужасной зимы в пустыне имели влияние на здоровье жены моей и в особенности на нашу малютку — Екатерину. Между тем, 2 апреля у нас родилась вторая дочь, Ольга; жена не в состоянии была кормить ее, а кормилицы не было. Это еще более усиливало болезнь матери; но Господь Бог укреплял нас и помог перенести с твердостью это ужасное положение и все лишения.

12 апреля я получил с нарочным Высочайше дарованную мне награду — Владимира 3-й степени. Генерал-губернатор, препровождая нас мне ее, писал, что Государь Император решительными действиями моими и занятием главного пункта острова Сахалина, Тамари остался весьма доволен, и что команды, назначенные для укомплектования по штату экспедиции, вероятно, спустятся по р. Амуру из Стретенска. В виду этого обстоятельства [323] и полгая, что просьба моя, дабы оставить 30 человек на устье реки Уссури и 10 человек на устье реки Хунгари, придет после уже отправления людей по р. Амур из Стретенска, и что река Амур почти от устья Уссури широка и наполнена лабиринтом островов и проток, почему следование здесь барж без проводников не только затруднительно, но и опасно, я сейчас же командировал вверх по Амуру г. Разградского и приказал ему, достигнув устья реки Хунгари, принимать меры, чтобы туземцы провожали по реке Амур наши суда. С ним я предписал начальнику отряда, следовавшему с этими судами, оставить на устье Уссури 30 человек, а на устье Хунгари 10 человек со всем тем довольствием, запасами и материалами, с каковыми эти люди сплавляются. Затем, с остальными людьми остановиться в Мариинском посте и ожидать моего прибытия в оный. По исполнении этого поручения г. Разградский должен был возвратиться в Мариинский пост не позже 20 мая. Начальнику Мариинского поста, А. И. петрову, предписано было в то же время поставить пост в де-Кастри и, по возвращении г. Разградского, сдать ему оба поста: Мариинский и в де-Кастри, и следовать в Николаевское для наблюдениями за работами.

15 апреля было получено в Петровском чрез туземцев донесение Д. И. Орлова с реки Тумджин, что часть оленей и запасов достигла в Императорскую гавань и что смертность между командами ослабевает.

4 мая прибыла из Аяна почта; с нею генерал-губернатор уведомлял меня, что он сам спускается по реке Амуру с людьми как для укомплектования экспедиции, так равно и для подкрепления Петропавловского порта; что люди, назначенные для подкрепления Петропавловска, должны отправиться туда из залива де-Кастри; что для перевоза этих людей в Петропавловск В. С. Завойко предписано к 15 мая прислать суда в де-Кастри, и наконец, что он со всеми командами к 20 мая будет в Мариинском посте, почему и предписывает мне быть к этому времени там.

Залив счастья был 4 мая еще покрыт льдом, на берегах же в горах начиналась распутица. Дабы достигнуть к назначенному времени Мариинского поста, необходимо было к 10 мая быть в Николаевске, добраться до которого в то время, и то с большою опасностью, возможно было только верхом на оленях; [324] а оленей, кроме 4 прибывших с почтой, около Петровска не было, этим же последним необходим был отдых, по крайней мере, в продолжение 4 дней, поэтому я не мог выехать из Петровска ранее 8 мая. Отправляясь в путь, я сделал единственному офицеру, остававшемуся в Петровском, А. В. Бачманову, следующее распоряжение: с первой возможностью прислать в Мариинский пост 10 весельный катер. Приходящим на петровский рейд иностранным китобойным судам, а равно и всем туземцам объявлять, что по реке Амур следует к нам вооруженная флотилия с войском. Это последнее распоряжение я необходимым счел сделать потому, что хотя Н. Н. муравьев и не уведомлял меня о разрыве с западными державами. но личное его прибытие и необходимость в подкреплении Петропавловска давали мне повод думать, что этот разрыв, вероятно, уже последовал.

Положение наше в это время в нижне-приамурском крае было таково: в петровском находилось 25 человек при 25 кремневых дрянных ружьях, выбранных из оставшихся в Охотске. В Николаевском 30 человек при 30 таковых же ружьях и 2-х и 3-х фунтовых пушках. из которых из одной только можно было стрелять. В Мариинском посте 8 человек с таковыми же ружьями и в Александровском посте (де-Кастри) 10 человек при таких же ружьях и одной 3-х фунтовой пушке. Пороху во всей экспедиции состояло полтора пуда, и снарядов для упомянутых 3 орудий по 25 выстрелов на каждое. Вот в каком положении нас застала война в нижнем приамурском крае. На все предложения мне, в случае войны сосредоточить в Николаевске все силы для борьбы с неприятелем, — я постоянно отвечал, что не сосредоточивать эту ничтожную горсть, но, напротив, ее следует рассредоточивать, потому что банки лимана и пустынные прибрежья края составляют самую надежную защиту. В описываемое время я вовсе не беспокоился в этом отношении, я заботился только лишь о том, чтобы исполнить упомянутый план мой, т. е. чрез посты, раскинутые по прибрежьям приамурского и приуссурийского края, привлечь неприятеля к блокаде оного, уменьшить численность людей на Сахалине, раскинув их, как объяснено выше, по постам из 6 или 5 человек, и, наконец, после доставления людей и продовольствия на судах наших, зимовавших в Императорской гавани и на транспорте Байкал [325] (долженствовавшем придти в залив де-Кастри), по всем постам приуссурийского края и острова Сахалина, ввести эти суда в реку Амур. В виду вероятной возможности прибытия неприятельской эскадры в Татарский залив, я вполне был уверен, что вся эта операция может быть окончена гораздо ранее прихода сюда неприятеля, так что с его появлением все прибрежья Татарского залива будут уже обставлены нашими военными постами с единственной целью, привлечь неприятеля к блокаде этого прибрежья. Для обеспечения этих постов необходимо было, как я выше объяснил, занять устья рек Хунгари и Уссури и предупредить об этом Н. Н. Муравьева ранее прибытия его в Мариинский пост для того, чтобы были оставлены на реках Хунгари и Уссури люди. В виду этого, несмотря на ужасную распутицу, я спешил скорее выбраться из петровского, дабы благовременно встретить Н. Н. Муравьева, надеясь при этом, что в исполнении моих распоряжений препятствия не представится. Вот те надежды и цель, с которыми я отправился из Петровского 8 мая. Но все они были противоположны мнению, сложившемуся тогда у людей, которые шли туда располагать нашими действиями.

Внезапная решимость Высшего правительства дозволить генерал-губернатору сплавить людей по реке Амур, считавшейся в то время китайскою, последовала таким образом:

Важные результаты деятельности амурской экспедиции и благосклонное внимание к этой деятельности в Бозе почившего Императора Николая I давали надежду Н. Н. Муравьеву на успех его постоянных стараний, что будет, наконец, разрешено плавание по Амуру. В этих видах генерал-губернатор состоящему при нем для особых поручений капитану 2-го ранга Петру Васильевичу Козакевичу приказал сделать промер реки Шилки и этим промером доказать возможность заведения на этой реке пароходства. Проект о пароходстве в 1853 году был Высочайше утвержден, и в том же году на Шилкинском заводе был заложен 60-ти сильный пароход «Аргунь», который строился под руководством Петра Васильевича корабельным инженером Шарубиным. Вместе с этим, в том же году начали делаться постепенные приготовления к сплаву по реке Амур. Ожидаемый [конфликт] с западными державами понудил генерал-губернатора [поехать] в Петербург для обсуждения различных предположений [об охране] вверенного ему края, в случае открытия военный действий. [326] 22-го апреля 1853 года Н. Н. Муравьев имел счастье докладывать Государю Императору Николая I о важности исследований, произведенных амурской экспедицией, о направлении Хинганского хребта от верховьев реки Уди к югу, а равно и направлении главных притоков реки Амур, берущих начало из восточного склона этого хребта, — фактов, доказавших по точному смыслу Нерчинского тракта, несомненные права наши на реку Амур. Исследования в Удском крае, произведенные экспедицией подполковника Ахтэ, еще более подтверждали факты, добытые амурской экспедицией, относительно направления границы нашей с Китаем (вопроса возбужденного и решенного на месте амурской экспедицией). Река Амур должна принадлежать не Китаю, а России, докладывал генерал-губернатор и представлял Его Величеству, что для подкрепления Петропавловска необходимо разрешить сплав по реке Амуру, ибо берегом нет никакой возможности доставить в Петропавловск ни продовольствия, ни оружия, ни войск. Государь Император, выслушав доклад Муравьева, изволил признать все это основательным, и того же 22 апреля 1853 года Высочайше повелел соизволил: написать об этом пекинскому трибуналу; предложение же Муравьева о сплаве по реке Амур запасов, оружия, продовольствия и войск рассмотреть в особом комитете. В исполнение этого Высочайшего повеления, 16-го июня 1853 года правительствующий сенат послал лист пекинскому трибуналу внешних сношений следующего содержания:

«По существующим трактатам граница от реки Горбицы к востоку положенная до верховьев реки Уди должна идти Хинганским или Становым хребтом гор, а от верховья реки Уди — тем же хребтом до моря протяженным таким образом, что все реки, текущие по южную сторону этого хребта, должны состоять во владении Китайского государства, а реки по всем прочим направлениям, текущие из этого хребта, — во владении Российского государства. Но так как на всем этом пространстве пограничные знаки не поставлены 67, то поэтому и приглашается китайское правительство прислать своих уполномоченных для постановления [327] этих знаков, в виду разграничения пространства до моря, оставшегося до усмотрения не разграниченным».

Этот акт весьма знаменателен в истории приамурского края; он составляет первый краеугольный камень, положенный амурской экспедицией в основание к признанию края за Россией. До этого времени на всех правительственных и частных картах, во всех учебных заведениях и во всех, как мы видели, актах объяснялось, что граница наша с Китаем идет к Охотскому моря к Тугурской губе, т. е. весь приамурский край считался как бы бесспорно во владении Китая. Благодаря этому акту, истекающему единственно из исследований, произведенных амурской экспедицией, над направлением Хинганского хребта и рек, берущих начало из оного, правительство впервые признало неправильность принимаемой им доселе границы нашей с Китаем и тем сознало, что река Амур должна принадлежать не Китаю, как до этого оно было твердо убеждено, а России. Итак, возбужденный и разрешенный амурской экспедицией пограничный вопрос не остался бесследным; разрешение его и составляло одну из главных миссий амурской экспедиции.

По прибытии Н. Н. Муравьева из заграницы в С.-Петербург, особый комитет приступил к рассмотрению его предположения относительно сплава по Амуру, и после различных соображений и прений решено было в комитете: плыть по реке Амур. Государь Император, утвердив это решение, изволил лично прибавить Муравьеву: чтобы при этом не пахло пороховым дымом.

После этого Н. Н. муравьев тотчас же отправил М. С. Корсакова в Иркутск курьером с поручением, ускорить распоряжения по амурскому сплаву. Вслед за отъездом Корсакова, в феврале 1854 года, Николай Николаевич выехал из Петербурга и еще по льду переехал озеро Байкал. Вся Сибирь встрепенулась при вести об открытии плавания по Амуру, которого она ожидала более 160 лет. «Генерал-губернатора Николая Николаевмча Муравьева,— пишет г. Свербеев, сопутствовавший ему в качестве дипломатического чиновника,— везде встречали с восторгом, давали в честь его обеды, сочиняли стихи и песни 68. [328]

По прибытии генерал-губернатора в Шилкинский завод, на водах реки Шилки красовался невиданный до сего времени в Забайкалье пароход «Аргунь» и 75 грузовых баркасов для экспедиции. Горное ведомство сделало в честь торжества блестящую иллюминацию.

14-го мая 1854 года, после напутственного молебна пред древней иконой Божией матери, вынесенной из Албазина, и при салюте из албазинской пушки флотилия начала спускаться по реке Шилке. Впереди всех, на своей лодке, плыл генерал-губернатор. «Запестрели пред нами берега Шилки,— говорит г. Свербеев,— оглушаемые громкими криками «ура!». Мы быстро неслись по ней, чтобы достигнуть реки Амур. Заводская пушка приветствовала флотилию, и население Шилки бросало шапки вверх и кричало «ура!». Это были радостные, восторженные и единодушные пожелания открытия пути по реке Амур.

18-го мая, в два с половиной часа пополудни, флотилия вступила в воды [329] реки Амур. Трубачи играли «Боже, Царя храни», все встали на лодках, сняли шапки и осенились крестным знамением. Генерал-губернатор, зачерпнув в стакан амурской воды, поздравил всех с открытием плавания по реке; раздалось восторженное «ура», и суда понеслись по гладкой поверхности Амура. Таким образом, после двухсот векового промежутка времени, патриотическими усилиями и настойчивостью Н. Н. Муравьева снова появилась флотилия на водах амурских».

Вместе с разрешением сплава по реке Амур из С.-Петербурга, 4-го февраля 1854 года, был послан лист пекинскому трибуналу внешних сношений, в котором излагалось, что отныне по всем делам о разграничении земель разрешены генерал-губернатору сношения прямо от себя. Вследствие этого, для предупреждения китайского правительства о нашем сплаве по реке Амур, 14-го апреля генерал-губернатор послал первый лист свой в Пекин с полковником Заборинским; но последнего не пропустили, и этот лист тогда был отправлен чрез Кяхту обыкновенным путем. В нем излагалось следующее:

«Вследствие полученных генерал-губернатором повелений, он с надлежащим числом войск плывет на судах по реке Амур для подкрепления наших постов в низовьях реки и в наших приморских владениях, и спрашивает, к какому времени и куда именно будут высланы уполномоченные от китайского правительства для определения границ».

Эти факты также весьма знаменательны в истории приамурского и приуссурийского края. Они составляют второй краеугольный камень, положенный амурской экспедицией в основание к признанию края за Россией, — ибо:

а) Разрешение плавания и самое плавание по реке Амур генерал-губернатору никак не могла бы последовать, если бы исследованиями, произведенными на транспорте «Байкал» в 1849 году, а вслед за тем амурской экспедицией, не был открыт путь мореходным судам из Татарского залива чрез южный пролив в реку Амур и Охотское море; т. е. если бы чрез эти исследования не были рассеяны вековые заблуждения, принимавшиеся за непреложную истину, и не было фактическим указано, что река Амур составляет действительно артерию, связывающую Восточную Сибирь с океанами.

б) Разрешение плавания и самое плавание по реке Амур [330] генерал-губернатору никак не могло бы состояться, если бы амурской экспедиции, в противность ничтожной цели, с которой она была снаряжена в 1850 году, не было дано государственного направления, и если бы, несмотря на ничтожество своих средств, неимоверные трудности, опасности и лишения, экспедиция эта не решилась с поднятием российского военного флага на устье реки Амур занять это устье и торжественно объявить всем иностранным судам, подходившим к берегам этого края, что амурский бассейн и прибрежья Татарского залива составляют российские владения. И наконец,

в) Разрешение плавания и самое плавания по реке Амур генерал-губернатору никак не могло бы состояться, если бы амурская экспедиция при несоответствии данных ей повелений не открыла бы и не заняла бы военными постами главные пункты приамурского бассейна; пункты, к которым только и мог генерал-губернатор направляться со своею флотилией по реке Амур; пункты, из которых и возможно было только подкрепить Петропавловск благовременно; наконец, пункты, в которых и возможно было только приютить и спасти японскую экспедицию, команды, имущество и суда Петропавловского порта от преследования в несколько крат сильнейшего неприятеля, — притом в минуту самую на нас критическую.

В то время, когда генерал-губернатора с его спутниками с восторгом провожали из Забайкалья, и они с полным комфортом и всеми возможными средствами для безопасного плавания спускались по реке Амур, я с неимоверными усилиями через горы, по снегам и воде, верхом на оленях, а большей частью пешком, пробирался из Петровского в Николаевск. Оттуда на байдарке с двумя казаками я проследовал в Мариинский пост, из которого 16-го мая на той же байдарке и туземной лодке вместе с г. Разградским отправился вверх по реке Амур далее, с целью лично ознакомиться с путем, по которому должна была следовать с генерал-губернатором наша флотилия. Кроме того, я хотел ознакомиться с устьем реки Хунгари, близ которого следовало поставить наш пост и встретить генерал-губернатора раньше, чтобы лично объяснить ему главную цель занятия нашими постами устьев рек Хунгари и Уссури.

24-го мая я с Разградским прибыл на устье Хунгари. Там о спуске нашей флотилии ничего слышно не было. Осмотрев [331] устье этой реки и саму реку на пространстве около 20 верст, и, назначив место, где должен был быть поставлен наш пост, 27-го мая я отправился далее вверх по реке Амур, заготовляя на пути по селениям проводников (лоцманов) из туземцев для безопасного плавания спускавшимся с генерал-губернатором судам, так как это пространство реки усеяно островами и протоками, делающими плавание, особливо в большую воду, затруднительным и опасным. 4 июня мы достигли селения и архипелага островов Оуля Куру, отстоящего от Мариинского поста около 500 верст. Плавание вниз по реке от этого пункта, без проводников, делается весьма затруднительным, а потому, чтобы слишком не удаляться от Мариинского поста, куда ожидалось прибытие из Петропавловска наших судов, а также, чтобы дать отдых людям, я здесь остановился, чтобы ожидать генерал-губернатора, который, по назначенному им времени прибытия в Мариинский пост, давно уже должен был быть здесь. Вечером 5-го июня приплыл ко мне на туземной лодке нарочный из Мариинского поста с уведомлением, что в залив де-Кастри пришли два транспорта из Петропавловска и винтовая шхуна «Восток» из Императорской гавани от адмирала (ныне графа) Ефима Васильевича Путятина, по поручению которого командир шхуны «Восток», капитан-лейтенант Воин Андреевич Римский-Корсаков (бывший в последствии начальником морского училища) уведомляет меня о разрыве с западными державами и о том, что у него имеются важные бумаги от адмирала, которые он должен передать мне лично. Вследствие этого я приказал г. Разградскому: ожидать здесь генерал-губернатора, объяснить ему все распоряжения, какие сделаны для безопасного его следования, и причины моего возвращения. На имя генерал-губернатора я оставил Разградскому письмо, в котором убедительно просил Н. Н. Муравьева оставить посты на устьях рек Уссури и Хунгари. Я писал Николаю Николаевичу, что при наступивших военных обстоятельствах такие посты делаются уже крайне необходимыми как для обеспечения сообщения с Забайкальем, так равно и с Манджурией — местностями, откуда мы, при военных обстоятельствах, только и можем продовольствовать наших людей, могущих собраться в нижнем приамурском крае. Сделав эти распоряжения, утром 6-го июня я на байдарке отправился обратно в Мариинской пост и оттуда, 11-го июня, прибыл [332] в залив де-Кастри. Здесь были транспорты «Иртыш» и «Двина» и шхуна «Восток», посланные адмиралом Путятиным из Императорской гавани, и транспорт «Байкал», прибывший сюда, согласно сделанному мною в 1853 году распоряжению, с казенным провиантом для амурской экспедиции из Петропавловска. Командир шхуны Римский-Корсаков передал мне требование Е. В. Путятина о снабжении его экспедиции продовольствием и теплой одеждой и донесения Е. В. Путятина генерал-губернатору. В заключение он сообщил мне, что Е. В. Путятин в Японии получил Высочайшее повелении отправиться с судами своей эскадры к берегам р. Амур. По получении этого, адмирал весною 1854 года послал из своего отряда корвет «Оливуца» на подкрепление Петропавловского порта, приказав корвету зайти сначала с Императорскую гавань и дать знать о разрыве с западными державами. Корвет «Оливуца» около 20-го апреля пришел в Императорскую гавань и нашел экипажи зимовавших там судов «Иртыш» и «Николай» после болезни в самом слабом состоянии, почему от себя и зашедшего туда же в исходе апреля корабля российско-американской компании «Князь Меньшиков» снабдил Константиновский пост недостающими запасами и, улучшив таким образом положение команды поста, направился по назначению. Транспорт же «Иртыш» и корабль «Князь Меньшиков» с состоящим при адмирале Е. В. Путятине капитаном 2-го ранга Константином Николаевичем Посьетом 69 послал в залив Анива на остров Сахалин, в Муравьевский пост, где они и соединились с зашедшим туда же по моему распоряжению транспортом «Байкал» (на пути следования из Петропавловска в залив де-Кастри). Начальник Муравьевского поста Н. В. Буссе, вследствие предложения адмирала Е. В. Путятина, в котором между прочего было сказано: если оно не противоречит особым распоряжением вашего начальства (т. е. моим), — снял Муравьевский пост, и К. Н. Посьет, разместив команду и имущество поста на упомянутые суда, отправился из залива Анива в Императорскую гавань.

Адмирал Ефим Васильевич на пути из Японии в Императорскую гавань на фрегате «Паллада» заходил в Корею и на южном прибрежье приуссурийского края, близ корейской границы, [333] открыл обширную, закрытую от всех ветров бухту, названную им бухтою капитана Посьета, а далее к северу — бухту св. Ольги. Таким образом, сведения, полученные нами от туземцев реки Уссури, оправдались. 20-го мая фрегат пришел в Императорскую гавань, в которой и сосредоточились: фрегат «Паллада», транспорт «Иртыш», шхуна «Восток» и корабли российско-американской компании: «Николай» и «Князь Меньшиков». Кроме того, там собрались все команды, снятые с Сахалина, из Муравьевского поста. Адмирал Путятин, находя Константиновскую бухту императорской гавани весьма удобною для защиты против ожидавшегося сильнейшего неприятеля, немедленно приступил к укреплению этой позиции.

Начальник Константиновского поста Н. К. Бошняк донес мне, что в продолжение зимы из 12 человек команды поста умерло 2 человека; из 48 экипажа транспорта «Иртыш» умерло: 1 офицер и 12 человек нижних чинов; из 26 человек экипажа корабля «Николай» умерло 4 человека; а всего из собравшихся внезапно и случайно в самую глухую осень в Константиновском посту 84 человек от разных скорбутных болезней умерло 20 человек. Командир транспорта «Иртыш», лейтенант Петр Федорович Гаврилов, и экипажи как этого транспорта, так и поста после перенесения страшных лишений и тяжких болезней находятся еще в изнуренном состоянии, но, слава Богу, оправляются. «Господь Бог один знает,— пишет Бошняк,— чем бы еще могла кончиться эта печальная драма, если бы вы не оставили в Императорской гавани значительно количества муки и крупы и если бы вы по получении сведения о таком совершенно неожиданном обстоятельстве — сосредоточения здесь 84 человек вместо 12-ти — не прислали бы нам хотя и скудного, но единственно возможного количества необходимых запасов и оленины, и если бы корвет «Оливуца» не снабдил нас запасами до прибытия адмирала Е. В. Путятина; прибытие этого корвета оживило нас всех. По случаю болезни командира «Иртыша», П. Ф. Гаврилова, командиром этого транспорта адмирал Е. В. Путятин назначил лейтенанта Н. М. Чихачева».

Чрез несколько часов по прибытии моем в де-Кастри, я получил с нарочным уведомление из Мариинского поста о приходе в оный парохода «Аргунь и о том, что вслед за ним идет со своею флотилией и генерал-губернатор. Вследствие этого [334] я немедленно из де-Кастри отправился в Мариинский пост, а оттуда на байдарке проследовал навстречу генерал-губернатору, которого и встретил утром 14-го июня, в 7 верстах от Мариинского поста. При встрече я немедленно донес ему о состоянии амурской и сахалинской экспедиции, о судах, собравшихся в залив де-Кастри и Императорскую гавань, и о требованиях и распоряжениях адмирала Е. В. Путятина.

К полудню 14 го июня 1854 года вся почти флотилия собралась у Мариинского поста. Этот пост состоял тогда из 8 человек матросов и двух изб, по 3 сажени длины и ширины каждая. Я и все спутники генерал-губернатора, собравшись около него, поздравляли его с благополучным совершением плавания по реке Амур после 170-ти летнего промежутка времени. Н. Н. Муравьев передал мне при этом Высочайшую благодарность и с теплым сочувствием выразил и свою глубокую признательность за все действия и распоряжения мои, постоянно направлявшиеся к важной государственной цели, и сообщил мне таковую же признательность от князя Меньшикова и министра внутренних дел Льва Алексеевича Перовского, бывшего постоянно первым заступником оных как пред Государем Императором, так и во всех комитетах, назначавшихся по амурскому делу Его Величеством. Николай Николаевич при этом передал мне от Льва Алексеевича браслет для жены моей, разделявшей с нами все лишения и опасности, прося ее принять подарок в знак глубочайшего его к жене моей уважения.

Спуск нашей флотилии с генерал-губернатором по Амуру, от Усть-Стрелки до Мариинского поста, по рассказам спутников Н. Н. Муравьева, совершался так:

Вступив в воды реки Амура 18-го мая, флотилия 20-го мая подошла к месту, где 165 лет тому назад существовал Албазинский острог, следы которого еще были видны. Пристав к этому пустынному холму, священному по преданиям, музыка на флотилии играла «Коль славен наш Господь в Сионе», на всех судах скомандовали на молитву, все встали и сняли шапки. В этом молитвенном приближении к месту древнего обиталища наших соотечественников, уже давно почивших, слышалось благоговейное почтение потомков к историческому пепелищу, драгоценному каждому русскому сердцу. За молитвой следовал народный гимн, при звуках которого все вступили на албазинскую [335] почву. «Что-то родное сказалось сердцу, когда мы вышли на долину, где жили русские люди, где они так долго и храбро отстаивали права своего владения. первым движением каждого было подняться на остатки албазинского вала и осмотреть его в подробности, и первым взошел на оный Н. Н. Муравьев. За ним мы все преклонили колена праху почивших храбрых и доблестных защитников Албазина».

28-го мая флотилия подошла к манджурскому городу Саха-Хальян-Ула-Хотон (Айгунь). Генерал-губернатор, остановившись на ночлег при устье реки Зеи, послал вперед на лодке чиновников Свербеева и Сычевского, которые передали исправлявшему тогда должность губернатора города Айгуна, Мейреин-Джангин Хуцумбу, копию с листа, отправленного в Пекин. Губернатор города Айгуна не получил тогда еще от своего правительства известия о намерении русских плыть по Амуру, а потому и представил невозможность пропуска русской флотилии мимо города. В то время, когда гг. Свербеев и Сычевский откланивались Мейреин-Джангину, к нему вбежал старик хафан (чиновник), встал на колени и с испугом донес, что по Амуру, словно туча, идут русские суда, запрудившие всю реку, что у пристани остановилось большое судно и несколько лодок. После этого двое из высших манджурских чиновников, принятых генерал-губернатором на пароход «Аргунь», желали только, чтобы русская флотилия скорее миновала город. Затем генерал имел торжественное свидание с губернатором Айгуна на берегу в особо устроенной палатке.

Продолжая путь далее, флотилия 30-го мая достигла устья реки Буреи, 2-го июня миновала устья реки Сунгари, а 5-го — реки Уссури, где и было получено от меня письмо, отправленное с гольдом еще до вскрытия реки на имя начальника отряда, который должен спускаться по Амуру 70. После ожидания окончания плавания по неизвестной реке, которая была в то время в таком высоком разливе, что баржа часто проплывала по верхушкам растущего на островах тальника, за который иногда задевал колесами пароход «Аргунь», 9-го июня флотилия находилась в окрестностях деревни Май, около 150 верст ниже устья реки Уссури. За неимением карты Амура, длину реки измеряли [336] по географической карте Азии и поэтому полагали, что флотилия подходила к озеру Кизи. В этот день внезапно налетел шквал, которым в несколько минут разбросало по берегу и потопило наши суда, так что в критический момент флотилия едва не потеряла весь свой груз. Два дня было употреблено для просушки провианта у низменного острова, названного в память празднуемого в этот день святого островом св. Кирилла. К вечеру 10-го июня замечена была на реке лодка, шедшая под парусом, и в ней морской офицер. Все столпились на берегу около Н. Н. Муравьева и с нетерпением ожидали известия. Еще лодка не успела подойти к берегу, как генерал-губернатор спросил офицера: далеко ли до Мариинского поста? Офицер отвечал: около 500 верст, что неприятно разочаровало всех ожидавших близкого конца плавания. Офицер этот был мичман Разградский; он донес генерал-губернатору, что я вместе с ним ожидал здесь флотилию и надеялся, согласно уведомлению, встретить ее здесь около исхода мая. Разградский передал от меня письмо, в котором, как выше объяснено, я убедительно просил Н. Н. Муравьева оставить на устьях рек Уссури и Хунгари посты.

«До этого пункта,— говорили мне Н. Н. Муравьев и все его спутники,— мы находили большую часть прибрежных деревень пустыми, жители бежали от страха; но отсюда вступили в страну, как бы давно принадлежащую России. Навстречу к нам выходили гольды в сопровождении стариков, вроде старост, которые с любопытством на нас смотрели, приносили в изобилии рыбу и выставляли везде проводников (лоцманов), которых до этого времени мы нигде не могли достать. На этом пути явился торгующий манджур со своими приказчиками и, бросившись на колени пред генералом, извинялся, что он производит здесь торговлю без дозволения русских, почему и просил выдать ему на это разрешение. Поэтому, говорили мне спутники Н. Н. Муравьева, нельзя было не удивляться тому огромному влиянию, которое при ничтожных средствах и в столь короткое время приобрела амурская экспедиция не только на инородцев этого края, но и на манджуров. Здесь-то ясно пред нами обнаружилась неосновательность петербургских воззрений и данных оттуда повелений ограничивать действия экспедиции какой-то землею гиляков. Здесь мы оценили всю важность и справедливость вашего [337] донесения, что нижне-приамурский край по праву должен принадлежать России, а не Китаю».

С прибытием в Мариинский пост, Н. Н. Муравьев объявил мне, что 350 человек, под начальством назначенного помощником губернатора Камчатки и командиром 47-го флотского экипажа, капитана 2-го ранга Арбузова и инженерного поручика Мровинского, должны следовать в залив де-Кастри, а оттуда на транспортах «Иртыш» и «Двина» в Петропавловск. Сотня конных казаков и горная батарея (4 орудия) остаются в Мариинском посте, остальные же 150 человек должны следовать в Николаевский пост. «По Высочайшему повелению,— сказал мне Николай Николаевич,— суда отряда адмирала Путятина: фрегат «Паллада» и шхуна «Восток» должны войти в реку Амур, почему все команды этих судов, а равно и команда Константиновского поста, должны зимовать в Николаевском посту; люди же Муравьевского поста должны на компанейских судах отправиться в Ситху». Таким образом, в наших постах, Мариинском и Николаевском, где помещалось только 35 человек, должно было зимовать около 900 человек.

После двухдневного отдыха командам, совершившим такое дальнее и утомительное плавание по реке совершенно неизвестной, приступлено было: а) к передвижению на пароходе «Аргунь» и гребных судах по озеру Кизи и далее сухопутно в залив де-Кастри отряда г. Арбузова, для отправления оттуда на транспортах на подкрепление Петропавловска; б) к отправлению людей в Николаевский пост и приготовлению в оном помещений как для этих людей, так равно и для команды фрегата «Паллада», и в) к приготовлению помещения на зиму для людей, долженствовавших остаться в Мариинском посту.


Комментарии

65. Принимая маховую сажень, которой мерят туземцы, до 5 1/2 футов.

66. Ни того, ни другого Н. В. Буссе не исполнил.

67. Из этого видно, что правительство, вследствие разъяснения моего, убедилось в ошибочности донесения академика Мидендорфа, что будто бы найденные им при следовании от Охотского моря в Забайкалье столбы, или груды камней, составляют пограничные знаки, поставленные китайцами. На основании какового донесения и была, как видели, составлена экспедиция Ахтэ для определения по этим столбам границы с Китаем.

68. Вот стихи, сказанные Николаю Николаевичу на обеде в Китае 27-го апреля 1854 года одним из кяхтинских купцов, Ксенофонтом Кондавским:

Пируя праздник возвращенья,
Сподвижник царский, твоего,
Не можем чувство восхищенья
Вполне мы выразить свое.
Отъезд твой скорый предвещает
Сибири новую зарю.
Она свежи лавры обещает
Руси и Белому Царю.
Сибирь с надеждой несомненной
Глядит на рдеющий восток
И ждет, что труд твой вдохновенный
Богатствам нашим даст исток.
Амуром путь ты им проложишь,
Движенье силам нашим дашь,
И край счастливый будет наш.
Быть может, наш орел двуглавый
Пробудит дремлющий народ
И, озарившись новой славой,
Его он к жизни призовет.
Счастлив, кого судьба избрала
Орудьем помыслов благих.
Счастлив, кому она сказала:
Ступай вперед! исполни их!
Свершит веков определенье
Тебе назначено судьбой,
И Бог свое благословенье
Пошлет на подвиг трудный твой.
И вся Сибирь из рода а род
Прославит смелый твой поход!
И мы воскликнем все тогда
Ура, наш Муравьев! Ура!

69. Ныне вице-адмирал, генерал-адъютант и министр путей сообщения.

70. Письмо это заключалось в моей просьбе, чтобы начальник отряда оставил там пост.

Текст воспроизведен по изданию: Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849-55 г. Приамурский и При-уссурийский край. Посмертные записки адмирала Невельского. СПб. 1878

© текст - Вахтин В. 1878
© сетевая версия - Тhietmar. 2016
© OCR - Андреев-Попович И. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001