Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

СВ. ГРИГОРИЙ БОГОСЛОВ (НАЗИАНЗИН)

СЛОВО 25.

В ПОХВАЛУ ФИЛОСОФА ИРОНА 1, ВОЗВРАТИВШЕГОСЯ ИЗ ИЗГНАНИЯ.

Хотя болен я телом, но буду хвалить философа (ибо и сие есть знак любомудрия); и поступлю весьма справедливо. Ибо он философ, а я служитель мудрости; почему мне и прилично хвалить его, чтоб доказать свое любомудрие, если не другим чем, по крайней мере удивлением философу. А по моему рассуждению, должно или самому любомудрствовать, или уважать любомудрие, если не хотим совершенно лишиться всякого добра и подпасть осуждению в неразумии; тогда как мы одарены разумом и посредством слова течем к Слову. [267]

Покажи же нам и ты 2 свое известное во всем прочем любомудрие, дозволив похвалить себя, и терпеливо выслушай похвалу. Ибо стану хвалить не из лести (мне известно нелюбочестие любомудрого мужа; притом же слово мое ничего не прибавит к делам, а разве уменьшит их достоинство своею скудостью), но чтобы для себя извлечь пользу. А сего не пренебрежет уже любомудрие, которое над тем трудится и о том заботится, чтоб облагодетельствовать чем-нибудь жизнь нашу. И первое из благодеяний — восхвалять доброе; потому что похвала пролагает путь соревнованию, соревнование добродетели, а добродетель — блаженству, которое составляет верх желаний, цель всех стремлений любоведца.

Итак приступи, наилучший и превосходнейший из Философов (присовокуплю даже) и из свидетелей истины! Приступи, обличитель лжеименной мудрости, которая состоит в одних словах и очаровывает сладкоречием, а не может и не хочет взойти выше сего! Приступи, ободесноручный в добродетели, как в созерцательной, так и в деятельной, ты, который, и в чуждой для нас одежде 3, любомудрствуешь по-нашему. А может быть и одежда твоя нам не чужда; так [268] как и Ангелам свойственно быть светоносными и сияющими, когда изображают их в телесном виде, что почитаю символом естественной их чистоты. Приступи, мой Философ и мудрец (ибо доколе любить мудрость, если нет мудрости?)! Приступи, пес 4; назову так не за бесстыдство, но за дерзновение, не за прожорство, но за то, что ограничиваешься насущным; не за лаяние, но за обережение доброго, за неусыпность в охранении душ, за то, что ласкаешься ко всем, которые тебе — свои по добродетели, а лаешь на всех чужих! — Приступи и стань близ сея Жертвы, у сей таинственной Трапезы, подле меня, который сею Жертвою тайноводствую к обожению! Тебя приводят к ней и учение, и жизнь, и очищение посредством страданий. Приступи, увенчаю тебя нашими венцами, и не среди Олимпии, не на малом позорище Еллады, не за отличие в борьбе, или в рукопашном бою, или в беге, не за другие маловажные подвиги, совершаемые для маловажных наград и в честь кого-либо из героев или демонов, прославленных несчастием и баснословием (ибо подобное сему уважается и чествуется ими 5, после того как неразумие призвало себе в помощники время и обычай, ставший законом), но пред Богом, пред Ангелами, пред всею полнотою Церкви, громогласно провозглашу о [269] тебе победившем ложь ересей, во славу живого Бога, собственными страданиями научающего страдать, — победившем за такую награду, чтобы приять небесное царство, стать богом неподлежащим страданию.

Что же это за провозглашение? — Если хотите, чтоб оно было короче и определеннее, то скажу: вот самый нелживый подвижник истины, даже до крови поборник Троицы и гонитель гонителей, наносивший им зло своею готовностью злострадать; ибо ничто так не низлагает гонителя, как ревность страждущего! А если угодно, чтоб мое провозглашение было полнее и обширнее; то скажу: вот наилучший из лучших, и благороднейший из благородных! Говорю же не о том благородстве, какое чернь разумеет. Прочь от нас с ним! Не нам и не Философам дивиться тому благородству, которое берет свое начало в баснословии, гробах и давно согнившей уже кичливости, сообщается с кровью и грамотами, и которое дает ночь или рука властелина, может быть и неблагорожденного, так же предписывающего быть благородным, как и делать то или другое. Напротив того разумею благородство, отличительный признак которого есть благочестие, добрая нравственность и восхождение к первому Благу, нашему началу. Такого благородства одно доказательство. А наш доблественный муж не только сам подвижник, но и произошел от мучеников, имел у себя домашний образец добродетели. По мудрости он гражданин целой вселенной; потому что циническая философия не позволяет [270] ограничиваться тесными пределами. А по плоти гражданин города Александрии, который стоит на ряду с нами 6, или следует за нами непосредственно, и во всем превосходя прочие города, преимущественно отличается горячностью, и что всего прекраснее, горячностью Христианскою и такою приверженностью к Христианству, которая происходит от произволения, но укоренена в самой природе. Ибо когда в воспламенение приводит благочестие, тогда рождается ревность; а ревность есть ограждение веры.

Так он был воспитан и получил образование приличное своему происхождению и назначению. Когда же наступило время избрать род жизни (в чем полагаю основание и доброго и худого поведения); усматривает он нечто великое, отважное, превышающее выбор людей обыкновенных. Роскошь, богатство и могущество презирает более, нежели избыточествующие в этом презирают других; осмеивает же и отвергает роскошь, как первое из злостраданий, богатство, как крайнюю бедность, и могущество, как верх бессилия; потому что не почитает того и благом, что приобретших делает не лучшими, а всего чаще худшими, и у обладающих не остается до конца. Философии вручает владычество над страстями, со всею бодростью стремится к добру, еще до разлучения с веществом отрешается от вещественного, борется с видимым, всем величием природных сил, всем благородством [271] произволения прилепившись к постоянному. А когда утвердился в таких мыслях; не почел уже нужным рассуждать, какое лучше избрать любомудрие, внешнее ли, которое под видом и личиною любомудрия играет тенями истины, или наше, наружно смиренное, но возвышенное внутренне и ведущее к Богу. Напротив того от всего сердца избирает он наше любомудрие, даже не обратив и помысла на худшее, и не увлекшись изяществом речи, о которой столько думают Греческие Философы. Первым же делом своего любомудрия — поставляет узнать, какой из наших путей предпочтительнее и полезнее, как для него, так и для всякого Христианина. Ибо признаком души наиболее совершенной и любомудрой почитал он — при всяком деле сообнимать в частном и общее; потому что каждый из нас получил бытие не для одного себя, но и для всех, которые имеют с ним одну природу, и произведены одним Творцем и для одних целей. Притом видел, что жизнь пустынная, отшельническая, удаляющаяся и чуждающаяся общения с людьми, хотя сама по себе важна и высока, даже выше сил человеческих, однако же ограничивается только преуспевающими в оной, отрицается же от общительности и снисходительности — свойств любви, которая, как известно ему было, есть одна из первых достохвальных добродетелей. Сверх того такая жизнь, как не обнаруживающаяся в делах, не может быть поверяема и сравниваема с другими родами жизни. Напротив того жизнь общественная, провождаемая в кругу других, [272] кроме того, что служит испытанием добродетели, и распространяется на многих, и ближе подходит к Божию домостроительству, которое и сотворило все, и связало все узами любви, и наш род, после того как он утратил свою доброту чрез прившедший грех, снова воззвало посредством соединения и обращения с нами. Когда же сообразил и исчерпал сие умом, а вместе признал одним из добрых дел — смирить кичливость Еллинских Философов, которые думают придать себе важности плащом и бородою: тогда что он делает? и как приступает к Философии? — Наблюдает некоторую средину между их суетностью и вашею мудростью; у них заимствует наружность и одежду, у нас — истину и высоту. Посему Перипатетиков, Академиков, почтенных Стоиков, и слепой случай Епикуров с атомами и удовольствием, увенчав волною, как некто из них — стихотворца 7, отсылает и гонит от себя, сколько можно далее. В цинической же Философии он осудил безбожие, а похвалил воздержание от излишнего, и стал, как видите теперь, псом против действительных псов, любомудрым против немудрых и Христианином для всех. Он пристыждает высокомерие Циников сходством наружности, а малосмысленность некоторых из наших — [273] новостью одеяния, и доказывает собою, что благочестие состоит не в маловажных вещах, и любомудрие — не в угрюмости, но в твердости души, в чистоте ума и в искренней наклонности к добру. А при сем можно иметь и наружность, какую угодно, и обращение, с кем угодно, и оставаться одному с самим собою, укрывая ум от чувств, и жить в кругу людей и знакомых, уединяясь в самом обществе, любомудрствуя среди нелюбомудрых, подобно Ноеву ковчегу, который носился поверх потопных вод, или подобно великому Моисееву видению — купине, которую пылающий огнь не сожигал, не терпеть вреда от обращения с народом, или терпеть не более, как алмаз под ударами, и даже по мере сил, примером своим исправлять и других.

Плодом такой Философии были не построенные на словах города, не какие-нибудь, как сами они называют, скиндапсы 8 и трагелафы 9 — ничего не означающие сочетания букв, не категории, разложения и смеси, не симвамы и парасимвамы 10, и вся именословная мудрость, не какие-нибудь [274] черты, нигде не имеющие места 11, не взаимные сочетания звезд и созвездия, выдуманные в оскорбление Божия промысла. Ибо все сие почитал он предметами второстепенными и придаточными, которыми можно заняться для забавы, чтобы не стать посмешищем для людей, выдающих себя знатоками таких вещей. Первым же и важнейшим для него делом было — говорить правду пред князьями, иметь дерзновение пред царями, в подражание божественному Давиду, который говорил пред цари и не стыдился (Пс. 118, 46.), останавливать безрассудство волнующейся черни, власть раздраженных господ, истощание несогласных семейств, грубость невежд, заносчивость ученых, превозношение богатого, презорство живущего в довольстве, нищету доводящую до преступлений, гнев стремительный и лишающий рассудка, неумеренность в наслаждениях, невоздержность смеха, чрезмерность скорби; прекращать беспорядки юности, малодушие старости, одиночество вдовства, отчаяние сиротства. Всего этого не предпочтет ли силлогизмам, линиям и рассматриванию звезд всякий здравомыслящий человек, рассудив, что если бы все занимались умозаключениями, стали геометрами и астрономами, то от сего не произошло бы никакой пользы для нашей [275] жизни, а скорее бы все расстроилось; напротив того, если не будет в обществе ни одной из добродетелей, мною исчисленных, по необходимости придет все в беспорядок и замешательство? И нужно ли говорит, сколько добродетели сии лучше и выше Антисфеновой гордости, Диогенова прожорства и Кратесова общеженства? — Пощадим сих Философов по крайней мере из уважения к наименованию 12, чтобы и им от сего мужа получить некоторую пользу. Но чтоб не распространяться о целомудрии, воздержности, смирении, приветливости, общительности, человеколюбии и о прочих доблестях, которыми наш Философ превосходит всех, обратимся к тому, что по порядку времени последнее, а по важности первое.

Было время, что после ересей настала тишина, и Симоны, Маркионы, Валентины, Василиды, Кердоны, Керинфы и Карпократы, долгое время рассекавшие Бога всяческих и за Благого воздвигавшие брань против Создателя 13, со всеми своими бреднями и нелепостями поглощены собственною их Глубиною, и по справедливости преданы Молчанию 14; а также сошли с позорища и удалились: лукавый дух Монтанов 15 , тьма Манесова 16, жестокость или [276] чистота Наватова 17, и злонамеренное Савеллиево защищение единоначалия 18; и Наватово учение отлучено наряду с другими противоборствующими истине, а Савеллиево, по причине неосновательности, совершенно отринуто и презрено. Между тем ничто другое не огорчало Церковь; ибо гонения делали ее еще более славною чрез самые страдания.

Но чрез несколько времени восстает на Церковь новая буря — эта пучина неправды, полнота нечестия, этот легион духов, язык Антихристов, ум, говоривший неправду в высоту (Пс. 72, 8.), усекавший Божество, тот, чье предприятие ужасно, а кончина еще ужаснее и достойна Иудина предательства, на каковое дерзнул он против Спасителя нашего, сей Арий, прилично получивший себе имя от неистовства 19. Он, начав с Александрии, где замыслил свое ужасное учение, после того как, подобно неудержимому пламени, возгоревшемуся от искры, протек большую часть вселенной, низлагается нашими Отцами и благочестивым сонмом, который собрался тогда в Никее и заключил Богословие в точные пределы и выражения. [277]

Потом настает худое царствование 20, и снова оживает зло; как будто раскрываются и прорываются нагноившиеся раны, как будто свирепые волки, окружив нас со всех сторон, терзают Церковь. Священники вооружаются на священников, сословия востают с неистовством против сословий, сам Царь придает дерзости нечестию, пишет законы против Православия, и при нем усиливаются люди 21, которых нельзя назвать ни мужами, ни женами. Но кто должным образом изобразит вполне тогдашние бедствия: изгнания, описания имуществ, бесчестия, переселения в пустыню многих тысяч и целых городов, бедствующих там под открытым небом, страждущих от дождей и стужи, и принуждаемых бежать даже из самой пустыни, потому что и она не избавляет от опасности?

Кто изобразит бедствия и сих жесточайшие 22 — побои, смерти, изведение на позор Епископов, ведущих любомудрую жизнь, мужей, жен, юношей, старцев? Кто изобразит, как народовластители изобретают лютые мучения, к изобретенным присовокупляют новые, услуживают нечестию, часто тем единственно заслуживают одобрение, что оказывают жестокости даже сверх воли державного? Недавно возымело конец сие [278] знаменитое гонение, и Персия прекрасно решила наше дело, истребив губителя и в возмездие за крой многих удовлетворив кровью одного.

А теперь начинается гонение позорное 23; под тем предлогом, чтоб оградить Христиан от нечестия, оно нападает на истинных Христиан; и тем оно ужаснее прежнего, что тогда подвиг был знаменит и славен, ныне же и страдать не похвально, по крайней мере в глазах людей, которые о страданиях судят неправильно. Хотите ли, чтоб у всех предстоящих, а может быть и у самого твердого, не побеждаемого никакою страстью, извлек я слезы, напомнив об одном из тогдашних событий? Свидетели повествуемого мною многочисленны, до многих дошло плачевное сказание о сем страдании, а думаю, что история сего времени передастся и будущим временам.

Корабль, несущий на себе одного пресвитера 24, бедствующего не за худой поступок, но за Веру, снаряжается в море, чтоб не спасти, но погубить пловца. И он, как муж благочестивый, охотно вступает на корабль, в сопутники ему влагается огонь; а гонитель увеселяется новым родом мучения. Какое зрелище! Какое злодеяние! Корабль среди моря; берега покрыты зрителями, и из них одни смотрят с удовольствием, другие [279] терзаются. Можно ли в кратких чертах изобразить мне многое? — Огонь воспламеняется, потребляет корабль, а вместе с ним и пловца; пламень мешается с водою, две противоборствующие стихии действуют заодно, чтоб мучить благочестивого, обе они делят между собою одно тело. Над морем стоит необычайный светильник; иной приближался может быть к нему, как к кроткому и приветливому; но, приблизившись, находил горестное и невероятное зрелище — корабль без кормчего, кораблекрушение без бури, пресвитера обратившегося в пепел, или даже и не в пепел, потому что и тот рассыпан был по водам. Священству не оказано и того уважения, чтоб иметь ему честную кончину, а если не кончину, то, по крайней мере, гроб, в котором не отказывают и нечестивым. Таков корабль, снаряженный нечестивцем, и таков конец благочестивого; и никогда огнь небесный и карательный не бывает светозарнее огня, озарявшего сие событие!

Но что мне до постороннего? Время уже приступить к твоему 25 собственному подвигу, и к твоим страданиям за благочестие, которые, как прекрасная печать, приложены тобою ко всем прежним подвигам. Зло этой ереси имело полную силу в твоем городе, где оно получило и начало. Между тем святейшее око вселенной, Архиерея Иереев, твоего наставника в исповедании, поучавшего собственными подвигами за благочестие, [280] сей великий глас, столп Веры, сего (если можно так сказать) второго светильника и предтечу Христова, почившего в старости доброй, исполненной дней благоугодных, после наветов, после подвигов, после многой молвы о руке, после живого мертвеца 26, к Себе преселяет Троица, для Которой он жил, и за Которую терпел напасти (я уверен, что по сему описанию всякий узнает Афанасия). Тогда вторгается в Церковь новая Египетская язва или казнь, предатель истины, волчий пастырь, разбойник перескакивающий чрез двор овчий, второй Арий, развращение мутное (Аввак. 2, 15.) и странное, поток безбожия обильнейший самого источника 27. Коснеет язык мой пересказывать тогдашние беззакония и скверные убийства, среди которых этот зверь занимает святый престол, и которые предшествовали лукавому его вшествию. Однако же оплачу из многого немногое (что и вы оплакиваете и прежде оплакивали), взывая словами Давида: Боже, приидоша языцы в достояние Твое, оскверниша храм святый Твой, и еще следующими: положиша трупия раб Твоих брашно птицам (Пс. 78, 1. 2.) и снедь зверям. Присовокуплю и сии слова из другой плачевной песни того же Пророка: елика [281] лукавнова враг во святем Твоем, и восхвалишася ненавидящии Тя посреде праздника Твоего (Пс. 73, 3. 4.). Ибо как не хвалились они! Как не оскверняли святого храма различными приключениями и злодеяниями всякого рода! Предводительствовал человек 28 безбожный и беззаконный, не имевший (что всего ужаснее в поругании) даже вмени Христианина, но притекший в храм Божий прямо от идолов, от нечистых кровей еще к гнуснейшим и отвратительнейшим, и таким над нами поруганием совершавший может быть службу демонам. Снаряжалась сила, кипящая яростью, — воинство необычайное и свирепое против людей безоружных и не воителей. Изгоняем был преемник Святого, Иерей, помазанный Духом по закону и чину, украшенный сединою и благоразумием 29: а воцарялся Тавеил (Ис. 7, 6.), наследник чуждой власти 30. На святых поднято оружие, на неприкосновенное занесены нечистые руки, и песнопения заглушены звуком труб. Смотри же, что за сим еще следовало: мужи падали мертвыми в святилищах; жены, даже с носимым ими естественным бременем, попираемы были ногами, и оттого преждевременно рождали, или, точнее сказать, делались нерождающими; дев [282] влекли немилосердно, подвергали позорным истязаниям (столько же стыжусь мужей и жен сие описывать и обнажать словом сокровенности позора, сколько стыжусь за них самих, тогда обнажаемых); одни, от неблагопристойности ими видимого, бросались в колодцы, находившиеся внутри храма, другие кидались стремглав из верхних притворов, иные кучами повергались на лежащие трупы. Убийства следовали за убийствами, поражения за поражениями; святыня потоптана нечистыми ногами, алтари поруганы бесчинными телодвижениями и песнями, даже (как слышу — чей дерзновенный язык выговорит это?) плясками и кривляньями; богохульные языки проповедовали с святительских престолов, таинства подверглись кощунству, песнопения умолкли, и вместо их раздавался вой; текли потоки крови, ручьи слез; священников уводили, отшельников терзали — совершенное подобие нашествия Ассириан, когда пришли они во святый Иерусалим! Ни слово не может вполне изобразить, ни слух вместить сего, и чтоб оплакать это, как должно, нужны душа и глас Иеремии, который сам требует источников слез (Иер. 9, 1.), призывает стены к пролитию оных о подобных злостраданиях (Пл. Иер. 2, 18.), налагает плачь на пути Сионские, яко несть ходящих по них в праздник (Пл. Иер. 1, 4.). — Такие события видел Восток, но оплакивал их и Запад, где изгнанный Иерей 31 всенародно [283] показывал знамения сего безумия. Каким же образом? Не мертвецов, но окровавленную одежду представил он Римской Церкви, и старался извлечь у всех слезы безмолвною жалобою, чтобы и страдание выразить, и получить в бедствиях помощь, которая, как известно нам, и была получена. Ибо сильный всего скорее преклоняется к слабому, и по добровольному благорасположению берет сторону униженного.

И никто из благочестивых не мог перенести сего равнодушно: но тем в большей мере возбуждает сие тебя, чем совершеннее твой ум и пламеннее ревность. Посему ты ополчаешься за слово, а вместе и сам подвергаешься нападениям нечестия. После многих ратоборств, в которых делом и словом подвизался ты за правду, поучая, увещевая, возбуждая, обличая, укоряя, посрамляя простолюдинов и начальников, наедине и всенародно, во всякое время и на всяком месте, наконец, когда злочестивая власть предалась бешенству, ты схвачен и (как благородно твое бедствование! как священны твои раны!) доблюю плоть свою отдаешь на бичевание, оставаясь как бы зрителем чужих страданий. Хотя изнемогает в тебе видимое, однако же не низлагается внутреннее. Взорам всех открывается мужество твое; и, когда язык отказался уже вещать, ты делаешься [284] безмолвным учителем терпения. Что же потом? — Тебя, для которого нигде нет ни своей, ни чужой стороны, изгоняют из отечества для того, думаю, чтоб и другие научились от тебя благочестию. Местом заточения твоего назначен Оазис, безлюдная пустыня, чрез тебя уже сделавшаяся значительным селением.

Сообщи же нам благие плоды твоего изгнания, так как пользуемся плодами твоего возвращения. И пусть возвращение твое будет для нас общим зрелищем. Кого научил ты там любомудрствовать? Кого отвлек от нечестивых мнений? Кого привел к благочестию? Как будто вижу перед собою тамошнее училище, вижу и последнее собрание вокруг тебя. Скажи и сие: имел ли ты сколько-нибудь утешения для останков плоти, или и нищета входила в твое любомудрие? Были ли у тебя сообщники твоего подвига, или и в сем охотно терпел ты недостаток? Желал ли видеть при себе сестер, с которыми вместе обучился чистоте и терпению, или был ты выше и привязанности своей к ним? Беспокоило ли тебя одиночество престарелой твоей матери, или крепко был ты уверен, что оставил им самую твердую защиту — благочестие?

Но поелику ты (что прекрасно сделано) возвратился к нам, поелику Тот, Кто прославляет прославляющих Его (1 Цар. 2, 30.) и раздражает раздражающих (Второз. 32, 21.), Кто творит волю боящихся Его (Пс. 144, 19.) и в мертвых вдыхает силу воскресения, Кто [285] четверодневного Лазаря, и тебя четверолетнего 32 оживотворяет сверх чаяния, Кто, по видению досточудного и возвышеннейшего из Пророков Иезекииля (37, 7.), совокупляет кости с костями и состав с составом, — и тебя, исполненного к нам любви, отдал опять любящим тебя: то продолжай снова то же делание и с тем же дерзновением, дабы не, подумали, что страдания расслабили тебя, и что ты из страха изменяешь любомудрию. Посрамляй, как и прежде, и суеверие Еллинов, и их многобожное безбожие, и древних и новых богов, и гнусные басни и еще гнуснейшие жертвы, как говорит некто из них же самих 33, очищающих грязь грязью, то есть плоть плотью, собственную плоть — плотью бессловесных. Посрамляй и благопристойные их изваяния, и срамные истуканы, которыми если ограничивают они Божество, то какое жалкое ослепление! а если изображают только, то какое невежество! Пусть объяснят, какая причина такого безобразия и какой таинственный в этом смысл! Ибо надобно, чтоб и самые выражения прекрасного не были безобразны. Или скажут, что здесь заключается нечто кроме сего? Пусть удостоверят, что именно? из каких взято книг и богословов? Посрамляй и востания ересей, даже тем ревностнее, что ты искусился уже в страданиях; ибо любомудрие делается от [286] страданий мужественнее и твердеет в бедствиях, как раскаленное железо в холодной воде.

Заключи в пределы и наше благочестие, учи ведать, как Единого нерожденного Бога — Отца, так Единого рожденного Господа — Сына (именуемого Богом, когда говорится о Нем в отдельности (καθ’ εαυτον), и Господом, когда именуется Он при Отце, Богом — по естеству, Господом по единоначалию) и Единого Духа Святого, исшедшего или исходящего от Отца, Бога для разумно разумевающих предлагаемая (Притч. 23, 1.), оспариваемого нечестивыми, но теми, которые выше их, признаваемого, и еще более духовными проповедуемого. Учи нас не делать Отца подначальным (дабы не ввести чего-то такого, что первоначальнее первоначального, и чем извратится бытие первоначального), а Сына или Духа Святого не делать безначальным (дабы у Отца не отъять Ему свойственного). Ибо Они не безначальны, и вместе в некотором отношении (что и составляет трудность) безначальны. Они не безначальны в отношении к Виновнику; потому что, как свет из солнца, так Они из Бога, хотя и не после Него. Но Они и безначальны в отношении ко времени, потому что не состоят под временем, а иначе текучее было бы старше постоянного и несамостоятельное — самостоятельного. Учи не вводить трех начал, чтоб не ввести чего-либо языческого или многобожного, да и вводя одно, не вводить какого либо Иудейского начала — скудного, завистливого, бессильного, или предполагая, что Божество поглощается Само Собою (как угодно тем, которые [287] Сына, хотя производят от Отца, но опять разрешают в Отца), или (что нравится нынешним мудрецам) унижая естество Сына и Духа и отчуждая от Божества, как будто бы Оно опасается противоборства и не имеет силы произвести что-либо высшее тварей. Учи не признавать Сына нерожденным (потому что Отец один) и Духа Сыном (потому что Единородный один). Пусть и сии Божеские свойства принадлежат Им исключительным образом, а именно: Сыну сыновство, Духу же — исхождение, а не сыновство. Учи Отца именовать истинно Отцем и в смысле гораздо более истинном, нежели как именуются наши земные отцы; потому что Он Отец в единственном смысле, то есть своеобразно, а не по подобию плотских отцов, — Отец Единственный, то есть не в сочетании с кем-либо, — Отец Единственного Сына, то есть Единородного, — Отец исключительно, то есть не бывший прежде Сыном, — Отец всецело и всецелого Сына (чего нельзя достоверно сказать о наших отцах), — Отец изначала, то есть не впоследствии сделавшийся Отцем. Учи Сына именовать истинно Сыном; потому что Он Единственный Сын Единственного Отца, Сын в единственном смысле и исключительно, а не вместе и Отец, — Сын всецело и всецелого Отца, Сын изначала, не начавший когда-либо быть Сыном; потому что не вследствие пременения советов Его Божество, и не вследствие преуспеяния Его обожение, так чтобы Отец не был когда-либо Отцем и Сын — Сыном. Учи именовать Святого Духа истинно [288] Святым; потому что никто другой не свят так и в такой мере, и Святость Духа есть не что-либо придаточное, но самоисточное; Она не есть что-либо возрастающее или убывающее, что-либо во времени начинающееся и прекращающееся. И Отцу, и Сыну, и Святому Духу суть общи неначинаемость бытия и Божественность; но Сыну и Духу принадлежит иметь бытие от Отца. И отличительное свойство Отца есть нерожденность, а Сына — рожденность, и Духа Святого — исходность (εκτεμψις). Когда же домогаешься постигнуть образ (рождения и исхождения); тогда что оставляешь Им Самим, Которые, по свидетельству Писания, одни только знают Друг Друга, и Друг Другом познаются (1 Кор. 2, 11.), или что оставишь и тем из нас, которые впоследствии будут просвещены тамошним 34 светом? Соделайся прежде чем-либо из сказанного или подобным тому, и тогда познаешь столько, сколько Они познаются Друг Другом. Теперь же учи единственно ведать сие: Единицу в Троице и Троицу в Единице покланяемую, в Которой и раздельность и единство непостижимы. Не бойся, что, исповедуя рождение, припишешь Божеству страдательность. Божество, хотя и рождает, однако же не страждет. И я в том тебе порукою, что Оно рождает божески, а не человечески; потому что и бытие Его не человеческое. Бойся же приписывать Богу время и тварность; ибо, если произошел во времени, то не Бог. Бойся, чтоб, без нужды стоя за Бога, не [289] отринуть Бога, соделав сослужебною себе тварью Того, Кто равен Отцу по Божеству, Кто и тебя освободит от рабства, если искренно исповедуешь Его владычество. Не бойся исповедовать исхождение; потому что Богу, во всем презбыточествующему, равно нет необходимости — или не изводить или изводить. Бойся же отчуждения и той угрозы, какая возвещена не богословствующим, но хулящим Духа Святого (Матф. 12, 31. 32.). Не воздавай худого чествования Единоначалию, сокращая или обсекая Божество. Не стыдись обвинения в троебожии, пока можно другого винить в двоебожии; с ним вместе и ты, или опровергнешь обвинение, или придешь в затруднение; или, когда у него вместе с умствованиями его потерпишь крушение Божества, у тебя соблюдется Оно невредимым, хотя и изнеможет слово. Лучше изнемочь в умствованиях под водительством Духа, нежели, гонясь за легкостью, без труда согласиться на нечестивые мнения. Пренебрегай настоятельность и возражения — это новое благочестие, эту мелочную мудрость, и презирай их больше, нежели ткани пауков, которые задерживают мух, но легко прорываются осами, не говорю уже, пальцем или другим чем-нибудь более тяжелым. Учи одного только бояться, а именно: своими лжеумствованиями подкапывать Веру. Не беда, если победят кого словом; потому что не всем дан дар слова. Страшно отложиться от Божества; потому что упование всем необходимо.

Ты и сам собою рассудишь все сие, даже, сколько знаю, и внимательнее и совершеннее. В том [290] ручаются мне твои раны и понесенные тобою труды ради благочестия. Но и я, по мере сил своих, полюбомудрствую с тобою. Когда же отправишься в добрый путь свой, вспомни о Троице, обитающей в скиниях (если только Бог в рукотворенных храмах живет); вспомни о сей малой жатве. Хоти не мало на ней семен благочестия; однако же она мала и скудна, и собирается с нее понемногу. Понеже бых яко собираяй сламу на жатве (если кстати употребить здесь слово Пророка), и яко пародок в объимании винограда, не сущу гроздию (Мих. 7, 1.). Видишь, каков у нас сбор плодов; посему постарайся сделать, чтоб и гумно обогатилось, и точило стало полнее. Расскажи и о моем призвании, о невероятном пресельничестве, которое совершил я не для того, чтоб роскошествовать, но чтоб злопострадать, дабы чрез вкушение бедствий приобщиться и славы. Надейся, что помощником твоим в молитвах и сопутником в странствовании будет сей народ — сия скудная числом паства, но не скудная благочестием, стесненность которой уважаю я больше, нежели широту других паств. Сие вещает Дух Свитый. С Ним прейдешь чрез огнь, усыпишь зверей, укротишь властелинов. Так отправляйся в путь, так путешествуй, и опять возвратись к нам богато обогащенный, вторично увенчанным, воспевая с нами победную песнь, и ныне и впредь, во Христе Иисусе Господе нашем. Ему слава во веки, аминь!


Комментарии

1. Философ Ирон, как видно из сего слова, родом из Александрии, по учению Циник, пострадал от Ариан за православие, а именно: был сечен и осужден на изгнание. Иероним, в списке Церковных Писателей, под именем Философа Ирона разумеет Максима, также Циника, известного в жизни Св. Григория Богослова тем, что он в последствии покушался присвоить себе престол Константинопольской Церкви.

2. Обращение к философу Ирону.

3. По замечанию Илии, Ирон, как Циник, носил белый плащ, который Св. Богослов называет чуждым, может быть по цвету, для Христиан ведущих любомудрую жизнь, то есть для монахов.

4. Св. Богослов, называя Ирона псом, делает приноровление к тому, что он был циник; так как сие последнее наименование взято от слова κυων (пес).

5. Язычниками.

6. То есть Константинополем.

7. Платон, в своей Республике, признавая Гомера вредным для юношества, говорит, что надобно его, увенчав волною, выслать из города.

8. Скнидапс род Индийского растения. Поелику же такого растения нет нигде в другом месте; то Св. Григорий почитает наименование сие ничего не означающим словом.

9. Трагелаф — животное, состоящее из козла и оленя, которое Св. Григорий признает баснословным.

10. Лукиан, осмеивая Философа Хрисиппа, влагает ему в уста следующие слова: Если хромой, хромою ногою запнувшись за камень, получит рану, то хромота будет симвама, а рана на хромой ноге — парасимвама.

11. Св. Богослов говорит о геометрических линиях, что они нигде не имеют места, то есть ни в самом веществе, потому что рассматриваются в отвлечении от тел, ни в мысли, потому что они не суть что-либо только мысленное.

12. То есть Циниками; потому что и Ирон был Циник.

13. Валентин, Кердон и другие учили, что не благий Бог был творцом мира.

14. Глубина (βυθος) и Молчание (σεγη), по мнению Симона, Маркиона и их преемников, были главные из Эонов.

15. Монтан водил с собою одну бесчестную женщину и называл ее Духом Святым.

16. Манес учил, что необразованная материя, или тьма, совечна Богу.

17. Нават не допускал до покаяния отрекшихся от веры во Христа, и даже всех, падших после крещения, и двоеженцев.

18. Савеллий три Лица Святыя Троицы сливал в единое Лице Отца.

19. То есть от языческого бога брани, Арея или Марса.

20. Констанциево.

21. При Констанции имел большую силу Евнух Евсевий Арианин.

22. При Юлиане отступнике.

23. При Императоре Валенте, который был покровителем Ариан.

24. По сказанию одних, Урвана, а по сказанию других, Феодула.

25. Обращение к Ирону.

26. Объяснение на сие смотри в слове Святому Афанасию Великому.

27. Это Арианин Лукий, который изгнал Афанасиева преемника Петра и насильственно занял епископский престол в Александрии.

28. Палладий, Александрийский Градоначальник.

29. Преемник Св. Афанасия Архиепископ Александрийский Петр.

30. Тавеилом Св. Григорий Богослов называет упомянутого выше Арианина Лукия, который изгнал Петра и занял его епископский престол в Александрии.

31. Александрийский Архиепископ Петр, спасшись от Ариан, убегает к Рим к Папе Дамасу, и приносит с собою окровавленные одежды убитых Арианами. См. Сократа кн. 4, гл. 22. и Никифора кн. 11, гл. 26.

32. Четыре года находившегося в изгнании, и в продолжение сего времени как бы умершего для нас. 33. Гераклит.

34. Горним.