Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ЭЛИЗЕ РЕКЛЮ

ВСЕОБЩАЯ ГЕОГРАФИЯ

L'HOMME ET LA TERRE

КНИГА 6

Том ХI

СЕВЕРНАЯ АФРИКА.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава III

Алжирия.

Собственно Аурес или Аурас, то есть «Кедровая гора» (по объяснению некоторых этимологов), заключается между течением уэда Эль-Кантара и течением уэда Эль-Араб: почти на всем своем протяжении он населен народцами берберского языка, впрочем, весьма различного происхождения 212. Некоторые племена, наприм. улад-зейан, как говорят, — арабы, частью берберизованные, — явление очень редкое в Мавритании, где, под влиянием завоевания и обращение туземцев в ислам, арабский язык сделался языком миллионов местного населения. Со времен римской эпохи в пределах Ауреса, по-видимому, произошли большие этнические перемены, причину которых нужно искать в приливе новых элементов и передвижении населения. Этот горный массив не расположен, как Джурджура, в форме крепости, представляющей со всех сторон неприятелю крутые стены; напротив, он состоит из отдельных небольших кряжей, образующих столько же проходов, легко доступных с той и другой оконечности; благодаря такому расположению, завоеватели могли и с севера, и с юга проникать в самое сердце высоких долин, не встречая больших препятствий. По мнению Маскерэ 213, племена, живущие в северо-восточной части Джебель-Ауреса, около города Хеншела, именно амамра и уджана, имя которых представляет лишь другую форму названия «зената» (уджана или у-джана значит «сыны Джаны» или Заны; зената — собирательное от того же имени), должны считаться древнейшими обитателями края, и наречие их чище, чем наречие других племен. Улад-аззиз, занимавшие самую высокую [497] область гор к югу от Махмеля, принуждены были покинуть родные места и удалится в Телль до окрестностей Боны, где они смешались с народцами различного происхождения 214; между заменившими их племенами есть даже выходцы из Марокко. Жители Ауреса, [498] предание которых упоминают о существовании автохтонов (первобытных обитателей), называемых барбарами или берберами, описывают из как народ земледельцев, «ухаживающих за оливковыми деревьями, не строящих домов и ходящих с непокрытою головой». Некоторые туземцы племени шауйа, на Джебель-Ауресе, живут еще в подземных галереях, в роде тех, какие можно [499] встретить на Джебель-Гуриане, в Триполи 215. Деревня Тизи-Грарин, близ уэда Беджер, представляет в полном смысле убежище троглодитов. В этом месте вершина горы состоит из пластов с желобчатыми краями; между этими-то естественными столбами гнездятся человеческие жилища, и жерди, вбитые горизонтально между каменными слоями, образуют площадки, наклонные плоскости, наружные ступеньки, по которым поднимаются и спускаются люди и животные, как бы висящие на воздухе.

Турки не проникали в Аурес, а французы завоевали его только в 1845 г. Три города, Хеншела на северо-востоке, Батна на севере, Бискра на юго-западе, служат постами, откуда последние наблюдают за этим массивом, но они пока еще посещали его только в качестве завоевателей или исследователей. А между тем на французов в крае смотрят как на потомков древних колонистов тех гор, руманов или римлян, называемых также джухала, т. е. «идолопоклонниками», и именно древние памятники, особенно надписи, составляют в глазах туземцев наиболее законное право французов на обладание Алжирией. «Руми, сыны руманов, говорят они, только вернули себе имущество своих предков» 216. По преданию, римляне были великаны, жившие в пещерах или в укрепленных замках на вершинах гор; им приписывают все развалины того края, и между прочим, круглые могилы, встречающиеся еще сотнями в разных местностях Джебель-Ауреса, хотя земледельцы обыкновенно убирают с полей груды камней, чтобы легче было пахать. Без всякого сомнения, римляне же и цивилизованные берберы, жившие рядом с ними в горах Aurasius, культивировали оливковые леса, от которых еще остались кое-где рощицы на склонах, и употребляли для выжимания масла прессы, находимые во множестве вокруг древних поселений. Кровь римлян и колонистов всякой расы, галлов и германцев, сопровождавших завоевателей, вероятно, сохранилась через скрещивание и у нынешних горцев, судя по большому числу блондинов, встречающихся между жителями Ауреса 217. Целые племена, и притом самые значительные, носят название «румания», и даже в сахарских оазисах. у подошвы Ауреса, сохранились эти «римские» берберы. Местное наречие заключает в себе много латинских слов, между прочим, название месяцев, из которых иные менее [500] изменились в берберском, чем во французском языке 218; слово бинью, означающее кедр, дерево, покрывавшее некогда все горы Ауразиуса, происходит, как полагают, от латинского pinus 219. Многие праздники, христианского происхождения, несомненно ведут свое начало с той эпохи, когда горцы провинции Африки посылали своих епископов на соборы. На Рождество, или Бу-Ини, женщины одного руманийского племени переменяют камень очага и окружающую его землю; так же, как во Франции, желают друг другу «бу-ини» (bonne annee), т. е. «доброго года» 220. День нового года, называемый иннар, т. е. январь, посвящен поздравлениям, визитам, увеселениям и пирам. Перед Вознесением, когда празднуется наступление весны, жители Менаа, главного местечка племени улад-абди, совершают прогулку по горам, при звуке флейт, и приносят оттуда зеленые ветки и траву. Праздник осени тоже соответствует праздникам, которые справляют в Европе во время сбора винограда. Крест, которым татуируются некоторые жители Ауреса, есть, как полагают, остаток старой веры.

По существующему на Ауресе преданию, туземцы были обращены в ислам одним мусульманским святым, по имени Сиди-Абдаллах; некоторые из их племен принадлежали к секте ибадитов, подобно островитянам Джербы и бени-мзабам, а у племени улад-дауд сохранились смутные воспоминания, заимствованные из иудейства. До прибытия французов большинство жителей Ауреса были магометанами только по имени, и так же, как северные кабилы, вовсе не сообразовались в своем судопроизводстве с предписаниями Корана: они знали только свои «кануны», впрочем, гораздо более простые, чем каноны джурджурского населения. Это французы, косвенно, всего более способствовали исламизированию ауресских горцев, сносясь с ними исключительно на языке Корана, единственном, который они звали, и навязывая им арабских кади, творящих суд по обычному кодексу, т е. по книге Магомета. Политическое единство туземцев установляется мало-помалу в Джебель-Ауресе в пользу расы, которая со всех сторон осаждает горы 221. Арабский язык тоже все более и более распространяется в крае, сильный своим единством, в сравнении с многочисленностью берберских диалектов. В восточном Ауресе эти отдельные наречия составляют семью зенатского языка, тогда как в западном говорят языком мазехр или тмазирт [501] (темазирха), слово, в котором легко признать имя берберской расы амзигов или имазигов. Но обыкновенно говор западных племен Ауреса обозначают словом «тешавит», в просторечии «шауйа». Так же называется совокупность племен Ауреса, а иногда это имя, происходящее от арабского слова шави, которое значит «пастух овец» 222, прилагается вообще ко всем берберам Алжирии, кроме собственно кабилов. Ауресский язык шауйа, которым улад-абди говорят чаще, чем другие амазигские племена, отличается от северных берберских диалектов необыкновенной мягкостью.

Несмотря на перемены, совершившиеся со времени прибытия французов в управлении шауйского общества, многие национальные обычаи сохранились до сих пор. Женщины не закрывают лица, но носят огромные серьги; они пользуются большой свободой, путешествуют, работают на поле вместе с мужчинами, совершенно как крестьянки во Франции; но в принципе они считаются неполноправными и не могут наследовать. Девушка или женщина составляет собственность отца, брата или мужа; супруг покупает ее: как скотину, и заставляет платить себе вознаграждение за всякий проступок словом или действием, учиненный против его живого имущества; прелюбодеяние оплачивается, как и человекоубийство, ценой крови. Прежде убийца уходил в изгнание на два года, затем возвращался, чтобы отдать себя в руки родных жертвы, неся на голове известную сумму денег. Он низко кланялся и говорил: «возьмите мою голову» Обыкновенно брали деньги 223. Джемаа или веча, состоящие из именитых членов племени, еще сохранили некоторый авторитет; у племени улад-абди, которые такие же руманы, как улад-дауд или туаба, власть принадлежала в каждой деревне четырем лицам, представлявшим столько же групп или родов, некогда враждовавших между собой: примирение состоялось установлением этого четырехглавого правительства, опирающегося на вооруженную силу из сорока человек, по десяти от каждого клана. Но учреждая эту аристократию в видах предоставления соперничающим равной доли участия в управлении, улад-абди принесли в жертву народную свободу: граждане не собираются более на державные мирские сходы для обсуждения общих дел.

Земледельцы, подобно кабилам, но также и пастухи, на что указывает самое их имя, ауресские шауйа уступают жителям Джурджуры в умственных способностях, в деятельности, в промышленном искусстве: «у [502] них мясо вместо мозга в черепе», говорят обыкновенно, когда хотят выразить, как неповоротлива их мысль. Однако, есть много шауйа, которые являют собой доказательство противного. Так, один из их народцев, инублен, состоит из людей, которые почти все занимаются лечением, правят кости и очень искусно делают операцию трепанирования 224. Есть также племена, проявляющие замечательное искусство в перехватывании вод и направлении их в оросительные канавы. Вокруг некоторых селений заботливо культивируют плодовые деревья: смоковницы, орешины, маслины; Маскерэ нашел у них тиски для выжимания масла. совершенно похожие на снаряд, который употребляли для этой цели римляне, и одно из берберских пленен, бени-ферах, применяет еще те же способы производства, какие применяли древние переселенцы из Италии. Еще не так давно между различными софами велась вооруженная борьба из-за пользования пастбищами — борьба, сокращавшая излишек народонаселения: теперь равновесие между произведениями земли и количеством ртов поддерживается эмиграцией; выходцы племени шауйа очень многочисленны в Константине, где они исполняют профессии мясников, хлебопеков, истопников, как мзабиты в Алжире. Впрочем, горы Ауреса слишком бесплодны, по крайней мере на южной их стороне, палимой солнцем, чтобы обитатели могли вести там вполне оседлую жизнь: бедные огороды на высотах дают им лишь немного плодов: они должны гонять стада овец и коз на отдаленные пастбища, возделывать орошаемые лощины, совершать не близкий путь к южным соседям, чтобы купить фиников; почти круглый год им приходится кочевать, проводя время в шатрах, хотя у них есть и постоянные жилища, где, впрочем, всегда остаются самые бедные, не имеющие ни поля, ни скота. Со времен римской эпохи уменьшение воды имело то роковое следствие, что жители сделались больше, чем прежде, номадами, и являются таковыми тем в большей степени, чем бесплоднее местности, по которым пм приходится кочевать: образ жизни объясняется и обусловливается свойством почвы. Постоянные селения улад-даудов расположены большею частью вдоль оросительного канала, который вырыли римляне, чтобы утилизировать воды «Белой реки», уэд-эль-Абиод, направляющейся на юг к впадине шотта Мельгиг. Над деревней, представляющей треугольную кучку сероватых хижин, которые лепятся по склону горы, господствует стоящая на вершине крепостца, гелаа или такелет, служащая запасным магазином для жителей [503] целого племени. Каждая семья держит дома только такое количество провизии, какое необходимо на несколько недель: все же остальное, пшеница в зерне, финики, коровье масло, сушеное мясо, шерсть, хранится в укрепленном складе.

Хеншела, французское поселение, обещающее быть со временем значительным городом, благодаря своему счастливому положению в точке соединения нескольких плодородных долин, командует восточной частью Ауреса. Из этого пункта всего удобнее производить исследование области гор; но Хеншеле недостает еще сети колесных дорог, которая сделает ее тем, чем некогда был римский город Багай, лежавший севернее, то есть центром торговли и заселения для окружающей местности. К югу от Хеншелы высится почти уединенная гора Джаафа, оканчивающаяся столообразной, окруженной пропастями, площадкой, на которой видны развалины такелета: эта гора, северо-восточный бастион всего массива Джебель-Аурес, есть, вероятно, та скала, которая во времена римлян носила специально имя Aurasius; она была взята византийским полководцем Саломоном; город, расположенный у ее основания, унаследовал стратегическую важность, которую имела некогда крепость на горе 225. Хеншела стоит на том месте, где находилась Маскула римлян; в окрестностях, преимущественно на севере, на покатости котловины, дно которой занимает Гараа-эль-Тарф, рассеяны многочисленные развалины: мегалитические памятники, особенно могилы, окруженные рядом камней, встречаются тысячами в этой области. Расположенная на высоте слишком 1.000 метр., недалеко от водораздельного порога между Средиземным морен и Сахарой, Хеншела господствует в одно и то же время над истоками уэда Меллег и над истоками ручья, который, под разными именами, разделяет массив Ауреса и джебель Шешар, впадая в долину Зибан, у Ханга-Сиди-Наджи, главного административного пункта Шешарского округа: там этот поток носит имя уэд-эль-Араб; близ Хеншелы он назывался уэд Мегар. Местечко Сиди-Наджи, лежащее в северо-восточном углу Ауреса, могло бы дополнять стратегический четырехугольник этих гор, вместе с городами Хеншела, Батна и Бискра; но оно не занято французским гарнизоном: важное значение его зависит главным образом от его рынков. Мечеть его, построенная тунисскими мастерами, — самая красивая и самая знаменитая в области Зибан. Зауйи (монастыри) довольно многочисленны в этом крае: выше, на той же реке Эль-Араб, но [504] в центре гор, находится очень богатый монастырь Хайран, господствующие над населениями джебеля Шешар, и влияние которого распространяется даже на племена Туниса; ниже, в равнине, близ древнего римского поста Бадос (ad Badias), существует другая зауйя, в селении Лиана, хорошо известная горцам и сахарцам. На западе, в ущелье одного горного потока, бегущего с южных скатов джебеля Ахмар-Кадду, находится религиозное селение Тиммермасин, принадлежащее одному специальному братству, духовный авторитет которого признается во всем Ауресе: братия этой обители, говорят, три раза пыталась поднять горцев против французов.

К западу от большой дороги, которую представляет долина уэда эль-Араб от плоскогорья до Сахары, от Хеншелы до Ханга-Сиди-Наджи, открываются другие естественные пути в том же направлении через Джебель-Аурес. Первый из них — тот, который начинается на юге от Шелии горным проходом Тизугарин и обширной равниной, называемой Мединской, т. е. «Городской», может быть, в память какого-нибудь древнего города. Это — великолепная местность, пастбищами которой пользуется все племя улад-дауд, и которая, по мнению Маскерэ, должна со временем сделаться средоточием европейской колонизации в центре Ауреса. Там начинается долина «Белой реки» (уэд эль-Абиод), которая тянется па юго-запад и теряется в Сахаре ниже таргита, или «теснины» Транимин. Эта долина, где находятся месторождения ртути, составляет территорию племени улад-дауд. Долина уэда Абди, параллельная предыдущей и представляющая такой же вид, населена племенем улад-абди, которое из всех горских племен оказывало самое энергическое сопротивление завоеванию. Крепость их, Нара, стоявшая на вершине скалы, была срыта в 1850 г. Нынешняя столица племени, местечко Менаа, построенная амфитеатром на берегу уэда Эль-Абди, может быть рассматриваема как центральное место массива Аурес.

Батна, главный военный и административный центр в южной части провинции Константины, охраняющий на севере область Ауреса, занимает, между двумя массивами, Ауресом и Тугером, такую же позицию, как Хеншела: она расположена в равнине, имеющей форму цирка, близ раздельного порога, который, с одной стороны, понижается к замкнутым впадинам плоскогорья и к бассейну Руммеля, а с другой изрезан ущельями, направляющимися к Сахаре; кроме того, она сообщается легкодоступными горными проходами и широкими долинами с бассейном Годны. К этой равнине сходятся важнейшие [505] естественные пути южной части Константины: оттого римляне выбрали соседнюю местность, Ламбезу (Lambaesis), чтобы учредить там главную квартиру знаменитого легиона Fertia Augusta и центр Военной Нумидии (Numidia Milciana) 226.

Занятая французами в первый раз в 1844 г., Батна сделалась постоянным лагерем лишь в 1848 г. но город быстро растет, благодаря важности торгового обмена, происходящего в этом переходном месте. Главное неудобство Батны — изменчивость климата: летом стоят большие жары, усиливаемые знойными, иссушающими ветрами юга, которые легко проникают тогда чрез ущелье, открывающееся в юго-западном направлении; зимой, напротив, бывают сильные холода, так как Батна лежит на высоте 1.035 метр., и холодные ветры, дующие над плоскогорьем, низвергаются между двух горных массивов, не встречая препятствий. На северо-западе, по северным скатам Тугера, тянутся кедровые леса, составляющие славу и гордость Батны, но, к сожалению, дурно содержимые. [506]

«Новая Ламбеза» (как сначала называлась официально Батна) далеко не может сравняться великолепием с Старой, известной у берберов под именем Таззут. Хотя географические выгоды местоположения одинаковы, но Ламбеза пользуется преимуществом в отношении здоровости климата и обилия вод, распределяемых теперь по оросительным каналам при помощи запруд. Древний город занимал пространство в несколько лье, которое еще не все исследовано научным образом и, без сомнения, обещает археологам не мало счастливых находок. В XVII веке, один губернатор Французского Бастиона (Bastion de France), близ Ла-Калле, впервые посетил замечательные руины римской Lambaesis 227; в следующем столетии их осматривали путешественники Пейсонель и Шау; со времени первой французской экспедиции в 1844 г. там неоднократно производились раскопки. Один Леон Ренье прочел в тамошних развалинах более тысячи надписей; сборник Inscriptions d'Algerie содержит [507] слишком полторы тысячи надписей, собранных в этом городе, в каждый год открывают много новых; между эпиграфическими памятниками, найденными в Ламбезе, многие имеют высокую ценность для историков. Можно распознать еще места расположения двух лагерей, из которых один был, до времен Диоклетиана, резиденцией третьего легиона: это наилучше сохранившийся из всех лагерей, оставленных нам завоевателями Средиземного мира. Он имеет форму четырехугольника в 600 метр. длины и 400 метр. ширины, окруженного валами в 4 метра высотой, с башнями по углам. В центре стоит еще развалина претории, обращенная в музей и наполненная античными статуями, которые видны издалека сквозь аркады с полукруглым сводом. Из сорока триумфальных арок, виденных Пейсонелем в то время, когда город был еще почти в целости, теперь осталось только четыре, да и другие здания, за исключением гробниц, окаймляющих римскую via, были сломаны и послужили материалом для постройки домов, казарм, тюрем. Среди развалин приютилась французская деревня, окруженная садами. В политической истории Франции Ламбеза, более известная под именем Ламбессы, напоминает события междоусобной войны: 1848 г., после июньских дней, туда были водворены на жительство четыреста парижан; затем после государственного переворота 1851 г. и в первые годы империи сотни республиканцев увеличили собой число ссыльных; это были дебюты колонизации у подошвы гор Ауреса. Ламбезская пенитенциарная тюрьма была преобразована в дом заключения для гражданских преступников, содержащихся по приговору суда.

В 20 километр. к востоку от Ламбезы находится геншир Тимегад, остатки римского города Thamugas, красотой зданий превосходившего Ламбезу, Последняя была военной столицей, тогда как Тамугас был, без сомнения, торговым центром и складочным местом для земледельческих произведений 228. В небольшом расстоянии к юго-западу от Тимегада, открывается, в толще Ауреса, между двух плато Бу-Дриасен и Харруба, очень узкий дефиле, почти так же трудно доступный, как и Константинский: этим, вероятно, и объясняется данное ему имя Фум Ксантина. Высоты, господствующие над этим ущельем, усеяны круглыми могилами: на первой из названных плато их насчитывают не менее тысячи, а на втором около двух тысяч; посреди этих могил стоят, там и сям [508] маленькие башни и развалины других значительных зданий 229.

В округе Батна встречается много других остатков веков доисторических и времен римских; но самый замечательный памятник той местности принадлежит эпохе, предшествовавшей пребыванию римских поселенцев: это Медрасен (Медгасен), стоящий на берегу себхи, в 30 километрах к северо-востоку от Батны. недалеко от станции Аин-Якут («Алмазный родник»), на константинской железной дороге. Этот мавзолей, построенный в том же стиле, как «Гробница Христианки», близ Типазы, состоит из круглой массы, на которой поставлен конус, представляющий 24 ступени; здание имеет 176 метр. в окружности, и карниз его поддерживается 60 колоннами; прежде, пока не осыпалась вершина, высота его была слишком 18 метров; по виду, говорит Эль-Бекри, оно походило на «большой холм». Археологи единогласно признали в Медрасене надгробный памятник царей Нумидии, сооруженный ранее той усыпальницы, которую воздвиг Юба, недалеко от своей столицы Jol Caesarea. Вокруг Медрасена рассеяны другие гробницы, в форме конусов, но меньших размеров. На западе, по направлению к Сетифу, следуют один за другим у подошвы гор несколько римских городов, сады которых орошались водами, проведенными из горных ручьев; один из этих городов, ныне геншир Зана, доминируемый высокой усеченной колонной джебеля Мастаа, носил название Diana veteranorum; далее следует Зрайа (в древности Зараи), где нашли, между прочим, любопытный таможенный тариф, свидетельствующий о важности тогдашних торговых сношений Судана с Мавританией в сравнении с нынешним движением обмена 230.

К западу от гор Ауреса и предгорий Батны, Тугера, Мостауи, Беллезмы, обширный бассейн Годны, «малая пустыня», отделенная от большой цепью гор Зибан, заключает в себе только развалины да маленькие селения почти сахарского вида, с их стенами из высушенных на солнце кирпичей. Некогда обильно орошаемая каналами, следы которых (рвы и запруды) еще видны до сих пор, Годна имеет теперь только болота и солончаки. На северо-востоке бассейна, недалеко от дороги из Сетифа в Батну, пролегающей через земли племени улад-эс-султан, местечко Нгаус, утопающее в зелени садов и богатое фонтанами, есть центр населения, впрочем, очень незначительный в сравнении с существовавшими некогда в этой местности римскими и византийскими [509] городами, судя по оставленным ими грудам обломков. На юго-востоке той же впадины Годна, поселение Мдукаль, откуда несколько дорог пересекают горы, направляясь к цепи Зибан, само походит на оазис Заба своими пальмами, которые орошаются водами теплого источника. На севере бассейна, местечко Мсила в последнее время получило некоторое значение, как административный центр; некогда это был многолюдный город, от которого центральная впадина Годны получила свое название шотт Эль-Мсила. Это местечко, где несколько десятков французов живут среди двух тысяч арабов, окружено прекрасными фруктовыми садами, которые можно бы было расширить, утилизируя воды разлива уэда Ксоб для орошения полей.

В настоящее время главный город этой области — Бу-Сада (прежде Бен-Уэс), лежащий на высоте 578 метр., в юго-западном углу бассейна Годны. Низенькие домики, построенные в стиле сахарских ксуров, лепятся один над другим по скатам холма, увенчанного касбой и несколькими домами французской архитектуры; так же как в Тугурте, жители сгруппированы в разных кварталах, смотря по происхождению: люди местных племен бассейна Годны, арабы и берберы из Сахары, евреи, мзабиты, улад-наиль. Слишком восемь тысяч пальм осеняют сады, на берегах реки, протекающей у подошвы холма. Занятая французами с 1849 года, Бу-Сада, или «Счастливое место», заслуживает это название, если счастье понимать в смысле «богатства», ибо ее постоянный рынок распространяет свои сношения с одной стороны до городов прибрежья, с другой — до оазисов пустыни. Сама Бу-Сада по своим культурам принадлежит в одно и то же время к Сахаре и к Теллю: находясь в соседстве с кабилами, занимающими горы к северу от Годны, она служит местом транзита для произведений их промышленности, отправляемых на юг; с другой стороны, она соприкасается с племенем улад-наиль и получает в склад все товары, привозимые ими из южных ксуров 231. Залежи каменного угля пока еще мало разрабатываются.

Большой союз наилов, кочевых арабских племен, пришедших в эти места около половины одиннадцатого столетия, занимает обширную территорию к югу от Бу-Сада: на западе она достигает Джебель-Амура, на востоке простирается до ксуров горной цепи Зибан; улад-наильские пастухи, вместе со своими союзниками гаразлиа, доходят во время кочевки до ворот Тугурта: становища их легко отличить по темно-красному цвету шерстяных палаток. Эти арабы разводят [510] верблюдов в степях, овец на горах; кроме того, они сеют хлеб в сырых лощинах, служат посредниками в торговле между жителями Сахары и Телля, имеют в разных местах несколько складочных деревень с постоянным населением, составляющим в сложности несколько сот человек; у них есть даже кое-какая промышленность: они продают на рынках шерстяные ткани, выделываемые их женщинами; но, тем не менее, они живут в крайней бедности. Нищета и голод породили, между прочим, обычай, общераспространенный у наилов, предлагать за деньги своих жен проезжим путешественникам. Рассказывают, что Абдель-Кадер, по вступлении во власть, хотел было уничтожить этот обычай; но так как следовавший затем год был отмечен большим неурожаем, то наилы приписали это бедствие гневу Аллаха и поспешили восстановить старый обычай 232. У этих арабских племен не парни уходят на чужбину искать счастья, а молодые девушки, славящиеся красотой, отправляются целыми партиями в ксуры и в города прибрежья зарабатывать себе приданое проституцией. Они обыкновенно сидят, в ожидании заработка, у своих дверей, неподвижные, молчаливые, разряженные точно идолы, едва могущие пошевелиться под бременем тяжелых материй, всевозможных украшений и фальшивых драгоценностей. Некоторые из них эмигрируют без намерения вернуться; родившихся на чужбине девочек они оставляют при себе, мальчиков же отсылают в родное племя. Мужчины принадлежат к числу красивейших между арабами, но их упрекают в изнеженности; они славятся своим искусством в игре на флейте 233.

К юго-западу от города Бу-Сада, военный пост Джельфа, лежащий на высоте 1.167 метров, на дороге из Алжира в Лагуат, занимает центр земли улад-наилов. Джельфа не только бордж, — это в то же время центр колонизации; и хотя ручей, текущий по этой части плоскогорья, чтобы излиться в себху Захрез-эль-Гарби, есть, подобно многим другим потокам Алжирии, «Соляная река», однако, вода его могла быть утилизирована для орошения; на берегах ручья были посажены итальянские тополи, и скаты окружающих гор, еще недавно совершенно голые, начинают покрываться лесом, состоящим из различных древесных пород. Успешные опыты облесения, сделанные в Джельфе, на диких кручах джебеля Сахари, имеют решающее значение и, без сомнения, [511] послужат примером колонистам, которые селятся в высоких долинах этих областей, особенно на западе, в Джебель-Амуре. Но, не смотря на голый вид этого разорванного хребта, отделяющего плоскогорья от сахарской покатости, они не лишены своего рода красоты, которую им придают смелость формы, чистота профиля, блеск красок. Трудно представить себе более живописные утесы, чем стены джебеля Бу-Хаим, круто обрывающиеся, изрезанные узкими коридорами от действия размывания и ограничивающие правильное плато, слегка вогнутое к центру в форме котловины. Недалеко оттуда, Аин-эс-Султан, был рубежом римских владений: несколько руин — последние, которые мы встречаем в южном направлении под меридианом Алжира — свидетельствуют о пребывании римлян в этой части плоскогорья, теперь далеко перейденной французами 234.

На юго-западе от Батны, дорога в пустыню и строящийся рельсовый путь направляются к горному проходу Эль-Биар (1.090 метр.), то есть «Колодцев», откуда начинается спуск к Сахаре, в начале нечувствительный; но большой ручей, уэд Эль-Кантара, круто спускающийся рядом маленьких каскадов с высоты слишком 300 метров, течет рядом с дорогой, усиливаемый другими потоками при выходе каждой боковой долины; кучи обломков, извергнутых из ущелий в долину, по мнению Града, суть не что иное, как морены глетчерного происхождения. С той и другой стороны долины высятся зубчатые известковые скалы, почти лишенные растительности, которая появляется, в виде одинокого деревца или куста, только там, где в углублении между камнями скопилось немножко растительной земли Вдруг утесы раздвигаются, ручей низвергается водопадом, пересекаемый римским мостом на арках, от которого нижняя долина получила имя Эль-Кантара: это «Мост» по преимуществу, мост, соединяющий Телль с Сахарой. Из всех местностей Алжирии, столь богатой, однако, прекрасными пейзажами, ни одна не пользуется большей славой; здесь мы видим самый яркий контраст между каменистыми плоскогорьями и зеленеющими оазисами; восток показывается вдруг через «золотые двери». У арабов существует поверье, отчасти оправдываемое фактами, что скалы Эль-Кантара задерживают на своих вершинах все облака Телля: «дойдя до этих гор, дождь умирает». С одной стороны — область зимы, с другой — область лета; вверху — Телль, внизу — Сахара; на одной покатости — гора черная, цвета туч и дождя, на другой — розовая, [512] цвета ясной погоды 235. Под ногами у себя видишь открывающуюся долину, где вода бежит извилистой лентой под тенью пальм; три группы домиков, составляющие вместе деревню Эль-Кантара, показываются в прогалинах оазисов, резко отличаясь от селений, встречавшихся в северной области; жилища и сады, даже стада и люди, — все изменилось видом, и самое освещение этих картин уже иное. Однако, из Эль-Кантара еще нельзя созерцать беспредельный горизонт пустыни: нужно еще пройти обширный и плодородный бассейн Эль-Утайа, его соляную гору и теплые источники Фон-Шод, называемые туземцами Гаммам-эс-Салехин, т. е. «Купальни Святых», затем перевалить через порог, горный проход Сфа, чтобы увидеть расстилающееся на юге безбрежное песчаное море, по которому там и сям разбросаны архипелаги оазисов, представляющиеся зелеными пятнами: здесь открываются «Ворота Пустыни», за которыми начинается бесконечная равнина, развертывающаяся до красной или фиолетовой, иногда червой линии горизонта песков. Иллюзия полная: эта отдаленная полоса — океан!

Бискра, главный город горной цепи Зибан, продолжающейся на восток до тунисской границы, имеет важное значение по своей стратегической позиции у ворот пустыни, а также благодаря происходящему в нем торговому обмену между произведениями двух смежных поясов. В этом углу древней Мавритании французы попирают ногами почву, которую уже возделывали римляне, и форт Сен-Жермен стоит недалеко от того места, где некогда находилось поселение Ad Piscinam; но южнее этого пункта до сих пор еще не открыли никаких римских камней: легенда говорить только об одной армии руманов, истребленной номадами близ Тамерны, и о другой, которая будто бы увязла в топких болотах Темассина 236. Французский форт в Бискре, подобно касбе, которую он заменил, построен выше оазиса, над водами которого это укрепление вполне господствует при помощи запруды: можно остановить соединенный поток уэдов Эль-Кантара и Абди и тем истребить, вместе с лесом пальм, всех людей, живущих под их тенью. Этот поток даже летом дает некоторое количество воды, исчисляемое в меженное время слишком в 600 литров в секунду; кроме того, несколько живых ключей бьют из самого ложа. Французский город, построенный, как все арабские селения в цепи Зибан, из высушенных па солнце кирпичей, сгруппировал свои дома с арками и террасами под [513] защитой форта; южнее расположены деревни негритянские, арабские, берберские: оазис заключает в себе семь ксуров, разбросанных, как ксуры тунисских оазисов; это один сплошной сад, который тянется на 5 килом. в длину. Около .40.000 пальм, производящих вместе слишком 100.000 гектолитр. фиников, занимают 1.300 гектар.; среди этого обширного пальмового леса растут несколько тысяч маслин, происходящих, как говорят, от римских плантаций, и множество других плодовых дерев: кроме того, французами разведены сад для акклиматизации тропических растений, древесные питомники, [514] парки для гулянья 237. В последнее время Бискра сделалась зимней санитарной станцией, и много больных из северных французских департаментов приезжают искать здоровья под ее почти всегда ясным небом. Но эти гости бегут от жаров с первых же дней весны, и берберы, составляющие главную массу населения, уходят вслед за ними на заработки в города поморья, Уроженцы Бискры встречаются тысячами в больших городах Алжирии: первый туземец, протянувший руку [515] французам, чтобы помочь им высадиться на набережную Алжира, был бискриец, вероятно, уроженец одного из зибанских оазисов, так как с незапамятных времен эмигранты из этой области исполняют по преимуществу профессию лодочников в городе Барбароссы. Правда, этим именем называют обыкновенно всех выходцев с юга, кроме негров и мзабитов. К северо-востоку от Бискры, в горах Джебель-Аурес, учреждена военная санатория — лагерь Джемора.

В восточном Забе (Заб Шерги) оазисы следуют один за другим узкой полосой, ограниченной с одной стороны откосами гор, с другой — солончаковыми берегами впадины Мельгига. В этой местности главная группа пальм образует, на юго-востоке от Бискры, оазис Сиди-Окба, названный так по мечети, воздвигнутой над могилой знаменитого завоевателя: здесь, вероятно, окончил жизнь в 1860 году геджры, основатель Кайруана, полководец, который, как гласит легенда, по ту сторону Магреба аль-Акса, скакал все вперед до тех пор, пока конь его не прыгнул в волны Атлантики. Атакованный несметной толпой берберов-христиан, к которым присоединились греки, еще многочисленные в том краю 238, он погиб со всей своей дружиной. Монастырь (зауйя), основанный рядом с его могилой, сделался духовной метрополией всей страны и одною из славнейших школ мусульманского права в Алжирии. Обитатели Сиди-Окба живут паразитами, кормясь насчет пилигримов, — жалкое население нищих и калек, слепых, хромых в прокаженных.

К юго-востоку от Бискры, многочисленные оазисы образуют архипелаг возделанных земель, которому дают название северного Заба (Заб Дахри), или южного Заба (Заб Гебли) — название, не оправдываемое положением их относительно совокупности Зибанов, т. е. «Деревень», так как на востоке другой Заб тянется вдоль южной части Ауреса. Туда также проникли армии Рима, и столица этих оазисов еще обладает римским замком, свод которого жители заменили слоем земли, поддерживаемым стеблями финиковых пальм: черепки глиняной посуды и шлифованные кремни, находимые в песках около селения, напоминают также о пребывании там каких-то неизвестных народов, предшественников римлян. Пальмы северного Заба дают лучшие финики страны, но плантации недостаточны для прокормления населения, хотя в последнее время французскими землевладельцами создано несколько [516] новых оазисов 239; подобно туземцам тунисского Джерида, жители алжирских оазисов занимаются выделкой шерстяных ковров; особенно славятся ковровые изделия оазиса Лишан. Главный пункт этого архипелага — местечко Тольга, расположенное среди великолепного пальмового леса, деревья которого обвиты гирляндами винограда и который оглашается воркованием несметного множества горлиц. Монастырь этого городка, окруженный пятнадцатью мечетями и еще более могущественный, чем зауйя в Сиди-Окба, принимает в свою школу арабской юриспруденции около тысячи студентов, и политическое его влияние, всегда проявляемое в смысле примирения с французами, распространяется до тунисской границы 240; власть джемаа, которые собираются в селениях этого края, как в большинстве берберских общин, почти подавлена между двумя авторитетами — мусульманской зауйи и французской префектуры. На северо-востоке от Тольги, в оазисе Лишана, находятся развалины местечка Заача, жители которого долгое время были союзниками французов и не пускали к себе посланцев Абдель-Кадера, но потом возмущенные тяжкой обидой, нанесенной им новыми господами, восстали против иноземных завоевателей. Не было примера более геройского сопротивления: приходилось брать с бою пальму за пальмой, дом за домом, и во время окончательного штурма, произведенного после 25-дневной осады, победители пощадили только одну старуху 241. С 1843 года, эпохи разрушения Заачи, местечко это не было вновь отстроено; уцелевшие остатки пальмовой плантации сдаются в аренду жителям соседних оазисов.

На юг от Бискры, дорога в Тугурт, рядом с которой вскоре будет построен рельсовый путь, идет через новый оазис Ум-эль-Тиур, затем через редкие леса тамариска, окаймляющие северный берег Джедди, и огибает на западе топи или борма («котлы») шотта Мельгиг, южное продолжение которого составляет шотт Меруан 242. Оазисы следуют один за другим с севера на юг в равнине уэда Риг, где протекают подземные воды, и через известные промежутки встречаются артезианские колодцы, старые и новые. Благодаря недавним успешным бурениям, Мгайер мог упятерить протяжение своей пальмовой плантации, содержащей теперь до 50.000 дерев; точно так же [517] подземные воды, изведенные на поверхность буравом французских инженеров, вызнали к жизни много новых садов вокруг Угланы и Тамерны. Известно, какие преобразования производит современная индустрия в этих южных оазисах; количество воды, даваемой артезианскими колодцами, почти учетверилось с половины настоящего столетия; число пальм удвоилось во всей области уэда Риг, а [518] ценность их ушестерилась; введены новые культуры, и население значительно возросло; словом, вид местности совершенно изменился 243. Где показываются воды, там вскоре возникают людские поселения. До употребления артезианского зонда часто наблюдалось [519] обратное явление: источники иссякали, вслед затем деревья вымирали, дома покидались, и песок скоро засыпал некогда цветущий оазис. Рядом с каждым «новым» городом виднеется «старый», указывая перемещение отверстия, через которое воды скрытого резервуара сообщаются с поверхностью земли. За исключением Тугурта (Теккарт), оазисы уэда Риг должны были, так сказать, перекочевывать к равнине, по воле подземной воды. Впрочем, осады и насильственные разрушения также нередко вынуждали обитателей Рига переносить свои жилища на новые места.

Эти туземцы, называемые руага (рурха или руара), в числе около 13.000 душ, — берберы зенатского происхождения, но в такой сильной степени смешанные с неграми, что походят на них цветом кожи, чертами лица и шевелюрой 244. Порабощенные властителями Тугурта с начала XV ст., они часто были вовлекаемы в войны между номадами и жителями ксуров. Новая история началась для них лишь с 1856 г., когда бур стал вызывать воды, скрытые в недрах земли. С этой эпохи социальные условия населения существенно изменились. Прежде окрестные номады были истинными владельцами оазисов. Жители ксуров культивировали сады на правах исполовников, тогда как кочевники пасли стада и ходили в Телль за покупкой зернового хлеба. Но в обмен за часть купленной пшеницы они требовали наибольшую часть сбора фиников; кроме того, они были закладчиками и ростовщиками; оседлые земледельцы находились у них в кабале, и положение их почти ничем не отличалось от положения крепостных. Но этот старый порядок вещей постепенно исчезает. Руага стали сеять ячмень на больших пространствах, что избавляет их от дорогостоящих услуг кочевых поставщиков хлеба; большинство их сделалось собственниками пальм; кроме того, возрастающая ценность дерев и их продуктов, а также возвышение заработной платы, вследствие создания новых оазисов французскими обществами, дали возможность туземцам освободиться от своих наследственных долгов. Даже те руага, которые остались «хаммесами», т. е. пятинщиками, много выиграли в независимости и в благосостоянии со времени вырытия артезианских колодцев. Только некоторые пальмовые рощи принадлежат еще номадам, именно улад-мулетам: эти плантации сразу можно узнать по их запущенному виду. Четыре [520] пятых производства фиников вывозится из оазисов через Бискру 245.

Окруженный 170 000 пальм, «древнейший оазис страны», Тугурт, заслужил своими обильными урожаями фиников прозвище «Чрева Пустыни»: это естественная столица всей области уэда Риг. С песчаных пространств, расстилающихся на восточной его стороне, этот город представляет импонирующий вид: передовые бастионы касбы, две массивные четырехугольные башни, постепенно суживающиеся к вершине и оканчивающиеся нависшей галереей, белые дома с плоскими крышами, ярко выступающие на темном фоне большого леса, — все это вместе образует полную и довольно грандиозную картину. Тугурт, стоящий на уэде Риг, ниже подземного слияние уэда Мия с уэдом Игаргар, находится на высоте 69 метр., у восточной подошвы плоскогорья, верхние площади которого выше метров на 100. Город имеет форму овала, удлиненного по направлению с северо-запада на юго-восток; длинный ров, теперь высохший, окружает дома, расположенные в виде сплошной стены; за рвом идет вал, защищающий город от вторжения песков. Внутри ограды, извилистые улицы и большая площадь разделяют население различного происхождения — здесь сгруппированы собственно горожане, там вольноотпущенные негры, в ином месте иностранцы или евреи, обращенные в ислам. До недавнего времени разные кварталы жили между собой в постоянной вражде и борьбе; так же, как в Гадамесе и в большинстве других берберских городов, этнические элементы существовали бок-о-бок, но не слились в одно целое: они оставались врагами, и нередко вооруженный мир сменялся открытой войной. С 1854 г., когда французы овладели Тугуртом, город стал быстро развиваться и теперь достиг цветущего состояния: число жителей удвоилось; вместо лачуг из битой глины или высушенного на солнце кирпича, появилось много домов из плит гипса, с галереями и верхними этажами; за городскими стенами основались обширные предместья; торговое движение, направляемое преимущественно французами, значительно усилилось. Самая деятельная промышленность Тугурта, как и в других оазисах, — выделка ковров и шерстяных тканей. В соседстве гражданского города находится духовная метрополия, Темассин, лежащий в 13 километр. к югу, у оконечности лужи, образуемой стоками оросительной воды. Зауйя Тамельгат, в Темассинском оазисе, есть филиальный монастырь зауйи Аин-Махди, принадлежащей ордену Тиджание; по авторитет этой филиальной обители теперь уже [521] превосходит авторитет начального монастыря и распространяется до Сенегальской области Фута. Темассинская зауйя недавно подверглась нашествию тимеди, термитов, грызущих деревянные постройки: многие дома уже обрушились.

На юго-востоке, но направлению к Гадамесу, тянется область больших дюн, в виде бесконечного ряда песчаных волн; на юге бассейн Игаргара занят туарегами; поэтому торговые сношения Тугурта в сахарских областях возможны только с племенами бени-мзаб на западе, с уэдом Уаргла на юго-западе, и с уэдом Суф, или «Река», на востоке. Эта последняя группа оазисов — самая уединенная из всех оазисов алжирской Сахары. Она расположена на джеридской дороге, без малого в ста километр. от Тугурта, и со всех сторон окружена песками; подземная вода нигде не выступает на поверхность: по словам местной легенды, христиане, бывшие владетели края, уходя оттуда, спрятали реку посредством своего чародейского искусства, и мусульманам еще не удалось разрушить эти чары. Однако, десять оазисов уэда Суф сохранились, и растущие на них финиковые пальмы (180.000 дерев) дают великолепные плоды, без всякого орошения. Нужно только выбрать благоприятное место в промежутке двух смежных дюн и рыть землю, чтобы достигнуть слоя подпочвы, достаточно увлаженного, который встречается на разных глубинах, иногда на глубине 12 метров; посаженные там деревья спускаются корнями до водоносной жилы; но иногда случается, что этот подземный резервуар перемещается или понижается: тогда надо окапывать и подпирать дерево и рыть землю снизу или по бокам, чтобы дать ему более благоприятное помещение. Вынутая земля, расположенная в виде насыпей вокруг вырытых воронкообразных углублений и скрепленная частоколами, защищает пальмы от песков. В некоторых местах эти огромные земляные работы делаются для сада, который будет состоять всего из четырех или пяти дерев; но есть и обширные сады, заключающие до сотни финиковых пальм, а также другие фруктовые деревья: апельсинное, абрикосовое, фиговое, виноград, под тенью которых произрастают овощи и табак.

Сады, плод этого упорного труда, не принадлежат, однако, тем, кто их возделывает. Так же, как в большинстве других оазисов Сахары, воинственные номады присвоили себе право взимать львиную долю урожая. Известные под именем «труд» и соединенные с другими грабителями, ребайя, ферджан, улад-гамид, эти арабские пастухи, как говорят, пришедшие в край в конце четырнадцатого столетия, кочуют в [522] соседстве оазисов, предоставляя все земледельческие работы трудолюбивым адуанам. Так как произведений почвы недостаточно для прокормления всех жителей (около 30.000 душ), то адуаны эмигрируют в большом числе, особенно в тунисские города, где зарабатывают себе хлеб, в качестве землекопов, носильщиков и домашней прислуги; их называют «суафа», то есть «уроженцами Суфа», Женщины занимаются тканьем «гаули», которые они красят мареной или индиго, и которые составляют предмет очень прибыльной торговли в Гадамесе 246. Производство этих костюмов достигает слишком 70.000 штук ежегодно, при средней цене 25 франков за штуку.

Эль-Уэд, или «Ручей», главный оазис в группе Суф, заключает в себе до тысячи низеньких домиков (вышиной не более 2-х метров), имеющих всего только одно отверстие без створки и увенчанных маленькими куполами, которые поддерживаются пальмовыми бревнами; ксар служит исходной точкой для алжирских караванов, направляющихся в Гадамес мимо колодца Впр-эс-Соф. Эль-Уэд, так же, как многие соседние оазисы, служит местопребыванием религиозного братства, поддерживающего торговые и дружественные сношения с хуанами всей Северной Африки. Гемар и Куинин — тоже многолюдные местечки, жители последнего в большинстве почти слепые, от действия тонкого песку, часто наполняющего атмосферу 247. Суф — единственная местность Сахары, где найдены обломки современных чисто-морских раковин, труборога (buccinum) и морского желудя (balanus) 248: до сих пор неизвестно другого признака, свидетельствующего о существовании морской бухты в области пустыни, соседней с заливами Большой и Малый Сирт 249; но большинство геологов полагают, что эти уединенные раковины не имели постоянного жительства в этом месте, и что они происходят из перенесенных сюда земель.

Оазисы уэда Джедди, подобно оазисам уэда Риг, принадлежат к бассейну «внутреннего моря», если можно сохранить это название за солончаком шотта Мельгиг. Более половины сахарской покатости Алжирии, от Джебель-Амура до границ Туниса, составляет часть этого бассейна, центральный резервуар которого теперь почти совершенно высох. Без всякого сомнения, эта долина, продолжающаяся на юге гор и параллельно их основанию, приобретет рано или поздно [523] весьма важное торговое и земледельческое значение, но в настоящее время она очень слабо населена.

Афлу, нарождающиеся городок, служащий столицей горцам Амура, представляет центр населения, где перепись 1881 г. насчитала всего только восемь человек жителей: одного француза, трех евреев и четырех испанцев. Эта маленькая кучка строений лежит на высоте 1.350 метр., близ верхних истоков уэда Мзи, главной ветви уэда Джедди, великой сахарской реки. У Таджемута уэд, выходящий из Афлу и с северного ската Джебель-Амура, соединяется с ручьем, который питают южные долины того же массива, и который проходит недалеко от Аин-Махди, духовной метрополии знаменитого ордена Тиджание, основанного в XVIII ст. Городок, выстроившийся вокруг монастыря (зауйя), занимает каменистый бугор, и высокие зубчатые стены отделяют его от пояса садов. Союзники французов, хуаны братства, храбро защищались против Абдель-Кадера, который вырубал деревья в их садах и разорил их рынок, прежде один из важнейших в Мавритании, на границе Сахары и Телля; Фронантен видел там только две пальмы. Но роковой удар его торговле нанесло занятие французами Лагуата, который был сделан главным городом сахарских областей Алжирской провинции: это центр, к которому теперь направляется все движение торгового обмена.

Лагуат, уже соединенный с столицей Алжирии колесной дорогой, которой пользуются общественные кареты, намечен как исходный пункт будущей железной дороги, которая направится к Туату; но ему, кажется, придется еще ждать несколько лет этого рельсового пути, долженствующего соединить его с алжирской сетью: в этом отношении он будет опережен своей соперницей, Бискрой, которая, подобно ему, находится у одной из дверей, открывающих сообщение между Теллем и Сахарой. Лагуат, лежащий в небольшом расстоянии к западу от Алжирского меридиана и в расстоянии около полуградуса к востоку от меридиана Парижского, является весьма важной геодезической станцией, на большой дуге круга, проходящей через африканский континент 250. Этот город, хотя он лежит на большой высоте (741 метр.), находится уже вне краевых цепей алжирского плоскогорья; меловые горки, которые тянутся в этой области, параллельно общей оси Атласа, с юго-запада на северо-восток, покрыты при основании по-третичными осадочными формациями. Между подошвой [524] плоскогорья и садами Лагуата течет река Мзи, принимающая, несколькими километрами ниже, имя Джедди. Отведенный из этого потока оросительный канал извивается в оазисе и, пройдя между двух холмов. разветвляется по расстилающейся за ними равнине. На скатах этих холмов, между которыми пробирается струя воды, заботливо регулируемая фонтанщиком, расположены дома Лагуата, построенные амфитеатром. На юго-западе находятся два квартала на двух смежных горках; на северо-востоке уединенный бугор несет на себе третью группу домов. Так же, как в других берберских городах, население Лагуата распределено, смотря по происхождению, в разных кварталах. В народных собраниях (джемаа) одинаково участвовали все жители: улад-сергин, обыватели западного квартала, алаф, обыватели восточного, и улад-эль-хадж-аисса, или «сыны пилигрима Аиссы», обитатели южного склона: но советы стариков не всегда одерживали верх, и между молодежью двух наиболее горячих партий, сергинами и алафами, нередко дело доходило до драки и вооруженного столкновения; что касается «сынов Аиссы», то они старались установить свое господство не силой оружия, а путем благочестивых интриг 251. Одно из лагуатских братств принадлежит к знаменитой ассоциации сенусиев.

Занятый французами в первый раз в 1844 г., Лагуат снова был взят ими в 1852 г., после убийственного штурма, окончившегося избиением осажденных. Город потерял почти все свое население. С этой эпохи городская ограда была совершенно перестроена, арабские кварталы в большей части разрушены и заменены французскими постройками, которые разделены прямыми улицами; обширные сады, перерезываемые широкими дорогами, тянутся на пространстве нескольких километров. Финиковые пальмы (около 15.000 дерев), дающие плоды не высокого качества, занимают лишь часть оазиса; маслин, апельсинных и лимонных деревьев тоже немного; но зато путешественник, к немалому своему удивлению, находит там в большом числе европейские древесные породы: груши, персики, абрикосы, смоковницы, гранатовые деревья, а также виноград, и, в маленьких огородах, большинство овощей, свойственных Франции, особенно лук 252. Благодаря произведениям оазиса, Лагуат является необходимым этапом для всех караванов, путешествующих в тех странах. Конвоиры продуктов и товаров, отправляемых с этого рынка, — по большей части [525] арабы из союза ларбаа, названного так (арба значит «четыре»), по мнению некоторых этимологов, потому, что эти люди первоначально состояли из четырех различных племен. Ларба, почти все принадлежащие к братству тиджание, были вообще, как и их патроны айн-махди, верными союзниками французов, и их гумы, состоящие из лучших наездников, не раз опережали регулярные войска [526] в экспедициях к южным оазисам. Обыкновенно эти номады кочуют в местностях к востоку от Лагуата; но зимой они спускаются на юг до земли Бени-Мзаб, а летом поднимаются до Богара, Тениет-эль-Гада, Тиарета, для закупки хлеба 253. Ниже Лагуата и [527] его оазиса река Джедди протекает через области, которые во многих местах могли бы быть обращены в культурные земли и при хорошем орошении давали бы обильные урожаи, так как накопившиеся речные наносы представляют в лощинах слой толщиной в несколько сот метров. Русло уэда принимает в себя приток Деммед, проходящий перед тем по ущельям гор, мимо Мессада и Деммеда, живописных ксуров племени улад-наиль; затем оно идет через обширные степные пространства, посещаемые пастухами. Оазисы в собственном смысле появляются снова лишь в нижней части долины Джедди, к югу от Заб-Дахри. Самый населенный из них — оазис Улад-Джеллал, заключающий не менее 1.100 домов, каждый с садом, с пальмовой рощей и с колодцем. Наследственная ненависть разделяет улад-джеллалов с их западными соседями, обитателями оазиса Сиди-Халед.

К югу от области песков и степей, где кочуют племена улад-наиль, ларба, хаджедж и харазлиа, племенной союз Бени-Мзаб занимает восточную покатость меловых плато, разрезанных долинами уэда Мзаб и других речек, видимых или подземных, спускающихся на восток к долине уэда Мия. Пользуясь своей отдаленностью от местностей, где поселились самые предприимчивые французские пионеры, находясь на расстоянии почти 200 километров к югу от поста Лагуат, который и сам лежит уже вне алжирских плоскогорий, — религиозная и торговая республика мзабитов долго пыталась сохранить свою независимость; однако, в 1850 г. она принуждена была признать сюзеренитет Франции; в 1857 г. столица ее Гардайа была силой открыта французским отрядом, и, наконец, в 1882 г. присоединение к французским владениям было торжественно провозглашено, и форт, воздвигнутый на высоте, командующей Гардайей, получил небольшой гарнизон, которому поручено быть представителем нового правительства. Впрочем, сопротивление со стороны мзабитов было бы невозможно: их эмигранты слишком многочисленны в городах поморья и их интересы слишком тесно связаны чрез торговлю с интересами всей Алжирии; истинный центр Мзаба следует искать скорее в Алжире, чем в бассейне уэда Мия.

Берберы по происхождению и говорящие языком кабилов и туарегов, мзабиты примыкают по своим догматам и обрядностям к вагабитам Аравии: подобно этим последним, они возводят начало своей секты к вероучением Абд-Аллах-бен Ибада, жившего в конце седьмого столетия. Ибадитские доктрины распространились в Омане и в других частях Аравийского полуострова, [528] затем в Ираке, Хорассане, Туркестане и Индии, но впоследствии они были забыты в Азии, за исключением их отечества, где, под новой формой, эти учение породили реформу Вагаба. На западе. т. е. в Африке, ибадитская пропаганда имела более продолжительные результаты, но единственно между берберами, горцами области Нефуса в Триполи, джарабами в Тунисе, мзабитами в Алжирии. Арабы четырех правоверных обрядностей и берберы-ибадиты взаимно третируют друг друга как неверных, хотя в городах прибрежья они посещают одни и те же мечети. В общем основа ибадитских вероучений представляет религиозную эволюцию более древнюю, чем эволюция других магометанских сект, и дает некоторый простор свободному суждению 254. Часто преследуемые за свои религиозные убеждения и обрядности, мзабиты сделались «в высшей степени скрытными» 255, и получить от них какие-либо сведение относительно их вероучения чрезвычайно трудно. Однако, благодаря своей настойчивости и ловкости, Маскерэ добился того, что они мало-помалу сообщили ему все свои священные книги и исторические документы, и уже многие из этих драгоценных арабских рукописей вышли в свет.

Мзабиты, преследуемые правоверными мусульманами, должны были часто менять место жительства. Берберы зенатской расы, они основали Тиарет на высоких плато, в половине восьмого века, и около двухсот лет держались в этой области северной Мавритании. Побежденные санхеджами, они принуждены были удалиться в Сахару, где заняли горы Зибан, уэд Риг и Суф. Колодцы, фонтаны, сады этих оазисов были делом их рук; но им пришлось покинуть эти места и искать убежища в цирках и высоких оврагах притоков Мии 256. При каждом переселении число их уменьшалось; но те, которые оставались, теснее сплачивались и становились более строгими блюстителями религиозных обрядов и национальных обычаев. Их толбы, в одно и то же время судьи, священники, блюстители нравов, облеченные властью разрешения от грехов, очищения, отлучения, составляют настоящее духовенство, организация которого, как говорит Маскерэ, напоминает иерархию католической церкви; это, вероятно, остаток религии, которую берберы исповедовали до обращение в ислам; под христианской основой сохранился даже остаток древнего культа богини Таниты, [529] «матери дождей» 257. Погребения умерших держатся в большом секрете; оно совершается ночью, и во время церемонии очень заботятся о том, чтобы удалить от кладбища всех иностранцев, европейцев, магометан или евреев 258.

Большинство мзабитов, очевидно — берберы: их сразу можно узнать по низкому росту, коренастому телосложению, широкому и даже плоскому лицу, толстым губам, высокому лбу, впалым глазам, защищенным густыми бровями 259. Между ними живет около 1.800 негров, которые по большей части все еще остаются в положении невольников de facto, несмотря на присоединение края к французской Алжирии, ибо мзабиты, люди экономные и черствые, не охотно расстаются с тем, что раз купили. Но вольноотпущенные не считаются ниже других граждан, доказательством чего может служить, между прочим, тот факт, что из их среды всегда выбирается пристав народного собрания, должностное лицо, на обязанности которого лежит главным образом приведение в исполнение приговоров веча; и так как республика не имеет ни армии, ни полиции, то этот пристав, в случае надобности, приглашает других граждан оказать ему содействие. Евреи тоже живут, в числе около 400 человек, между мзабитами, но среди таких ловких торговцев, как их хозяева, они редко успевают обогатиться; при том им запрещено владеть садами в оазисах, и корпорация их не имеет представителей в народных собраниях. Все они занимаются каким-нибудь ремеслом: ювелиры, оружейники, скорняки, сапожники и т. д.; они же держат домашнюю птицу, так как закон не дозволяет мзабитам иметь животных в доме 260. Мало воинственные от природы, мзабиты вступали в союз с арабскими кланами, живущими в шатрах подле городов, и которые первое время составляли наемное войско; эти группы населения называют зауйями, хотя они вовсе не имеют религиозного характера Между этими арабами есть также потомки прежних владельцев земли, и некоторые из них владеют садами и домами в оазисе Наконец, номады племени шанбаа, по праву своей храбрости, приобрели некоторый авторитет в конфедерации, и многие из них сделались землевладельцами.

До присоединения к французским владениям каждый мзабитский город составлял независимую республику, управлявшуюся вечем (джемаа), состоявшим из членов, [530] которых выбирал каждый участок города между женатыми обывателями, имеющими детей и некоторый достаток; в важных случаях общая джемаа, составленная из делегатов городских собраний, обсуждала дела, касающиеся всей конфедерации. Джемаа никогда не приговаривала виновных ни к тюремному заключению, ни к смертной казни: пеня и, в случае тяжкого преступления, изгнание — вот единственные кары, налагаемые обычаем. На площадях нередко происходили рукопашные схватки между различными софами (партиями), и так же, как в Гадамесе, сражавшиеся наносили друг другу удары тяжелыми ключами от ворот, которые они всегда носят привязанными к поясу. Совершивший намеренное убийство выдавался головой ближайшему родственнику жертвы, который мог пролить кровь за кровь, взять выкуп или простить преступнику. Мзабиты — неограниченные господа в своем семействе; дети не могут приобрести что-либо в свою собственность без разрешения отца. Женщины, которые почти все выходят замуж в родном городе, не могут удалиться из отечества; эмиграция им запрещена 261; мужчина, позволивший себе заговорить с женщиной публично, подвергается изгнанию, если та пожалуется на него 262.

Большинство женщин занимаются у себя на дому тканьем материй, тогда как мужчины работают в садах, копая гряды, строя запруды, регулируя течение вод. По переписи, произведенной по присоединении края, в 1882 г., во всех оазисах насчитывалось 193.000 пальм. Между 30.000 мзабитами мало найдется таких, которые не владели бы небольшим участком земли. В конфедерации нет ни одного нищего; все нуждающиеся содержатся на счет граждан их квартала; до присоединения оазис представлял обширную мастерскую для фабрикации пороха.

Хотя оазисы превосходно возделаны, однако произведения их недостаточны для прокормления всего населения Мзаба. Целая треть мзабов живет на чужбине, преимущественно в Алжирии, в Тунисе и в других городах побережья. Эмигранты оставляют своих жен в общине, и если родятся дети в их отсутствие, они не колеблясь признают их своими, хотя бы это были после многолетней отлучки 263; впрочем, большинство их обзаводятся временными супругами в городах Телля, где они имеют пребывание 264. По возвращении на родину, они первым делом совершают над собой обряд очищения от скверны, приобретенной пребыванием на [531] чужой земле. Впрочем, находясь в отсутствии, они не перестают быть членами общины и платят причитающуюся сумму годовой подати (лезма): факт единственный в истории народов — эмигранты мзабиты, по словам Койна, покрывают своими взносами более трети расходов метрополии.

До французской оккупации они должны были, кроме того, платить очень тяжелую дань конвоирам из племени ларбаа, мехелеф, саид-отба, сопровождавшим караваны между Сахарою и Теллем. Благодаря своим путешествиям в северную Алжирию, мзабиты говорят по-французски и по-арабски так же хорошо, как на своем берберском диалекте; образование их относительно довольно высоко, так как все они умеют читать и писать. Во французских городах редко случается, чтобы уроженец Мзаба судился за какой-нибудь проступок.

Из семи мзабитских городов пять группируются в продолговатом цирке, через который проходит уэд Мзаб, с северо-запада на юго-восток, на протяжении около 18 километров.

Главный город, Гардайя, или Тагардейк, занимает, от подошвы до вершины, высокую горку, увенчанную мечетью, минарет которой походит на обелиск: этот холм, сплошь покрытый донами, имеет вид высокой пирамиды со ступенями, украшенными арками. Внутри город разделен на три самостоятельных городка, из которых каждый имеет свое особенное население и свои наследственные интересы; это — единственный город, где дозволено жить евреям. Гардайя заключает в себе четверть жителей и около трети пальм всей конфедерации. Форт-Шепка, построенный с южной стороны города, командует своими пушками над Гардайей и двумя соседними городами, Мелика и Бени-Исген, господствуя таким образом над целой половиной Мзаба. Мелика, или «Царственная», лежащая к востоку от Гардайи, была прежде святым городом мзабитов, и в подвалах ее мечетей хранилась казна всего союза. Бени-Исген, находящийся к юго-востоку от Гардайи, по числу жителей — второй город республики; в то же время это самый чистенький, наилучше построенный, важнейший по торговле и самый богатый город Мзаба; при том он отличается самыми строгими нравами; до недавнего времени ни одному иностранцу не дозволялось жить в Бени-Исген, ни даже остановится на ночлег; ни за какую цену он не мог приобрести индигенат, купить дом или даже дерево. Самый восточные город цирка, Эль-Аттеф, есть первый город, основанный мзабитами; рядом с ним расположен Бу-Нура, «Кривой» 265, названный так потому, [532] что он скорее походит на развалины, чем на город; оазис его заключает в себе не более 2.000 пальм. Что касается городов Берриан и Герара, дополняющих собою мзабитское «Семиградье», то они находятся уже вне цирка и даже вне бассейна уэда Мзаб. Берриан, лежащий на дороге из Лагуата в Гардайю, занимает маленькую долину, по дну которой протекает один приток уэда Неа, питающий 35.000 пальм. Эль-Герара, еще более богатый финиковыми пальмами, находится верстах в восьмидесяти к северо-востоку от Гардайи, на другом притоке уэда Неа. Город Метлили, в 32 километрах к югу от Гардайи, на дороге из Эль-Голеа, не принадлежит мзабитам: оазисом его владеет одно племя номадов шаанба, которое защищает земледельцев от нападений внешнего врага, но зато берет с них львиную долю урожая. Город, построенный в песчаном овраге, усеянном пальмами и окруженном со всех сторон разорванными утесами, представляет лабиринт узких и грязных улиц, идущих между развалинами и логовищами. В овраге Метлили растет, между прочим, асклепиада гигантская (asclepias gigantea), одно из характеристических растений Судана. Славятся также огурцы этого оазиса, достигающие около метра в длину.

Оазис Уаргла, расположенный по течению уэда Мия, выше подземного слияния притоков Мзаба, один заключает в себе больше пальм, чем все оазисы мзабитов: около 600.000 финиковых пальм, из которых три четверти приносят плоды, окружают город в виде густого леса и продолжаются обширным полукругом по ту сторону болотистых земель, простирающихся на юго-востоке.

Число плодоносных пальм в оазисе Уаргла — 454.309; фруктовых деревьев — 160.000; туземных артезианских колодцев — 395; обыкновенных колодцев — 600; годовой сбор фиников около 7.000 тонн 266.

Город Уаргла, прежде более многолюдный, имеет такую же форму, как и другие ксуры оазисов. Он построен таким образом. что на всей своей окружности представляет сплошную стену и делится внутри на несколько кварталов, населенных обитателями различного происхождения, принадлежащими к племенам бени-сиссин, бени-уагин, бени-брагим; все они чернокожие и происходят от берберов, смешанных с неграми. Племена шанба командуют над хаммесами (пятинщиками) Уарглы; кроне того, в лабиринте Уарглы живут мзабиты и негры; с 1852 г., эпохи завоевания, в городе поселилось тапке несколько французов, но они, подобно [533] уроженцам Мзаба, избегают оставаться там на лето, из боязни злокачественных лихорадок; впрочем, опасность в этом отношении уменьшилась с тех пор, как осушили рвы вокруг касбы 267. К северу от Уарглы, на дороге из Тугурта, другой хорошо возделанные оазис, Нгуса, уже занят гаратинами, чернокожими берберами, которые, несмотря на свою сравнительную малочисленность, часто воевали из-за главенства с жителями соседнего большого оазиса; после земледелия главные их занятия — производство «трунии», или углекислой соды, и выделка «медалев», или больших шляп, которые надевают поверх шешии и тюрбана. Артезианский пояс, подобный поясу уэда Риг, занимает лощину Уарглы и соседних оазисов: общее количество даваемой им воды, около одного кубич. метра в секунду, возрастает, благодаря многочисленным бурениям, предпринятым с 1882 года. До недавнего времени ежегодно «умирал» один из колодцев оазиса, а смерть колодца сопровождалась гибелью от 1.500 до 2,000 пальм 268.

Вне оазисов Уаргла и Нгуса кое-где встречаются еще купы пальм в низинах уэда Мия, но как ничтожно по численности нынешнее население этого края в сравнении с тем, которое жило там в предшествующую эпоху, когда рассеянные в разных местах развалины были городами, окруженными садами и плантациями! На севере, почти на полдороге из Уарглы в Тугурт, равнина Эль-Хаджира была покрыта деревнями, а на берегу шотта, теперь высохшего, стоял город Багдад. Самый замечательным из тогдашних городов этого края был Седрата, прозванный «сахарской Помпеей». Под дюнами, развертывающимися на юго-западе от Уарглы, до сих пор еще находят его дома с изваяниями, столярными работами, орнаментами всякого рода и даже колодцами 269: по преданию, этот город, очевидно, берберский, судя по архитектуре построек, и присваиваемый мзабитами, был покинут в эпоху арабского нашествия. Но и остатки предшествовавшей эпохи тоже очень часто встречаются у основания плоскогорий, а по краям скал, господствующих над подземным течением уэда Мия, видны даже следы селений каменного века, с мастерскими для выделки кремневых орудий и множеством других предметов, свидетельствующих о существовании в те времена сношений между сахарцами и прибрежными жителями Индийского океана 270. Недалеко от [534] Седраты, гора Хрима вздымает свои крутые откосы на 80 метр. над поверхностью песков: это естественная твердыня, служившая убежищем абадитам, когда они должны были удалиться из Уарглы; но потом им пришлось покинуть и эту крепость и переселиться в долину уэда Мзаб, от которого они и получили теперешнее свое название мзабитов. По свидетельству одной арабской рукописи, сообщенной путешественнику Тарри одним из потомков бывших султанов того края, в XIII столетии существовало 125 городов в этой области, где теперь осталось только два — Уаргла и Нгуса!

Хотя Уаргла, заранее намеченная как одна из важных станций будущей транссахарской железной дороги, лежит южнее 32° широты, в пяти градусах от побережья Средиземного моря, однако, она — еще не самый передовой французский пост в южном направлении. Ксар Эль-Голеа, находящийся почти под меридианом Алжира, слишком в 900 километрах от этой столицы по лагуатской и мзабской дороге, был посещен впервые в 1859 г. Генрихом Дюверье, который подвергся там оскорблению и даже едва не был убит В 1873 г. одна французская колонна проникла в этот ксар. и хотя последний не занят французским гарнизоном, тем не менее, он платит дань и тем самым признает над собой власть алжирского правительства. В этом месте французами уже перейден бассейн уэда Мия: с бугра, на котором расположен ксар, внизу видно высохшее ложе уэда Сеггер, служащее дорогой караванам, направляющимся к Туату и Томбукту. В небольшом расстоянии к западу начинается пояс больших дюн, соответствующий арегам на востоке, между бассейном Игаргара и Гадамесом. Сады оазиса Эль-Голеа, заключающие около 16.000 пальм, занимают опушку дюн и орошаются водой колодцев и фогаратов, или подземных водопроводов. Местным земледельцам, зенатского происхождения, стоит больших трудов охранять плантации от засыпания песком, а когда наступит пора сбора плодов, с таким трудом выращенных, номады шанба-муади, пасущие свои стада в окружающих степях, и марабуты улад-сиди-эш-шейх являются требовать свою долю урожая, считая себя, по праву силы, владельцами земли; берберы, зенатской расы, населяющие оазис, не более как хаммесы, получающие только пятую часть плодов; несколько вольноотпущенных негров живут в отдельном квартале в соседстве ксара.

Уаргла, Эль-Голеа, Метлили — три города или ксура, к которым тяготеют кочевники шанба. Они владеют в этих ксурах домами и садами и регулярно делают туда два [535] визита в год: во время стрижки овец и в сезон сбора фиников. В то время, как главная масса кочует со своими стадами в степях, некоторые из номадов остаются в городе присматривать за имуществом своих родичей. Таким образом шанба пользуются и продуктами от своего скота, и произведениями своих садов; кроме того, они занимаются торговлей, в качестве разносчиков и конвоиров мзабитских товаров: с этими товарами они ходят в Гурару, в Марокко, даже в Судан. Между ними есть также и ремесленники, практикующие свое мастерство в шатрах на кочевке, а женщины их ткут и вышивают разные материи. Наконец, они почти не имеют равных себе как грабители; одна из их фракций за свое искусство в этом промысле прозвана Хаб-эр-Рих, что значит «догони ветер». Когда эти барантачи угоняют у кого-нибудь стадо, то пострадавшим обыкновенно говорят: «иди лови ветер!» Шанба не поленятся совершить набег за тысячу верст, чтобы отмстить обиду на врагах и захватить у них стада, которые они и уводят к себе домой через дюны и гамады 271. Когда в этом племени появится на свет новый член семьи, то отец первым делом велит жечь порох, дабы легкие новорожденного, начиная функционировать, наполнились воздухом, каким подобает дышать воинам 272. Со времени присоединения их территории кочевок к Алжирии, они составляют в армии род легкого авангарда, и гумы их сопровождают все военные экспедиции. Наследственные враги туарегов, они часто меряются с ними силами, и хотя сами тоже, вероятно, берберского происхождения, но не упускают случая похвалиться перед ними своим родством с Пророком: они говорят не иначе, как по-арабски, и регулярно платят религиозный налог в пользу марабутов улад-сиди-эш-шейх.

В западной Алжирии, или Орании 273, французы не так далеко проникли в южном направлении, как на юге провинций Константины и Алжира. К западу от Джебель-Амура и военной дороги, направляющейся из Тениет-эль-Гада к деревне Афлу через хорошенький нарождающийся городок Шеллала, главный пост находится еще в области высоких плоскогорий, на уэде, текущем на север к большому шотту Шерги. Этот стратегический пункт, Жеривиль (прежде Эль-Биод), построен на высоте, 1.232 метр., между двух параллельных цепей гор, богатых рудными месторождениями, и в 15 килом. к [536] западу от туземного городка Ститтен; на окружающих высотах рассеяно множество мегалитов. Хотя центр управления военного округа с 1853 г., Жеривиль не развился так быстро, как другие местечки плоскогорья, занимающие менее благоприятное положение, но пользующиеся той выгодой, что через них проходит железная дорога, продолжающаяся на юг от Саиды, в пояс альфы. Эта промышленная и стратегическая линия не переходила в 1881 г. за станцию Модзба, в северной части котловины высоких плато. Но когда восстание южных племен вызвало необходимость сосредоточить войска у подступов Оранской Сахары, немедленно приступили к продолжению рельсового пути, и в 239 дней, несмотря на двухмесячный перерыв работ, вследствие снежных заносов, было прибавлено 115 километр. к Алжирской сети. Низшая точка этой линии (988 метр.) находится на проходе через шотт Шерги, где бьют обильные источники Хейдер; высшая (1.158 метров) лежит у города Мешериа, над которым с запада господствуют кручи джебеля Антар: недавно там перехвачены живые воды и сделаны лесонасаждение в долинах и на скатах гор. От главной линии отделяются ветви, утилизируемые только для эксплуатации альфы, — одна на восток, из Халфалла в Зрагет, другая на запад, из Модзбы в Маргум. По всей вероятности, эта линия рано или поздно примкнет к железному пути из Сиди-бель-Аббес в Рас-эль-Ма.

Из Мешерии железная дорога продолжается на юг до оазиса и местечка Аин-Сефра, или «Желтый Фонтан», находящегося на высоте 1.073 метр , но уже принадлежащего к сахарской покатости чрез постоянный ручей, спускающийся к уэду Намус, или «Москитовой реке»; несколько пальм вздымают свои короны над стенами ограды, защищающей их от дюн, приводимых в движение южным ветром. Аин-Сефра служит санитарной станцией дли войск южной Орании. К востоку от Аин-Сефра, Тиут, лежащий немного ниже и совершенно защищенный с севера краевыми скалами, окружен большими садами, которым купы финиковых пальм, миндальных и других фруктовых деревьев, обвитых гирляндами винограда, придают чисто сахарский вид; на соседней скале видны грубые изображения мужчин, вооруженных луками и стрелами, женщин, животных, между прочим, слона, вырезанного, может быть, по толстокожим, жившим в крае в ту эпоху. Подобные же изваяния на скалах существуют близ оазиса Могар-Тахтани, или «Нижний Могар», лежащего около выходных ворот потока, получающего ниже имя Намуг. Все эти ксуры, также как Мугар-Фукани, и, на мароккской границе, холодная [537] Аин-Сфизифа, или «Осиновый источник» (климат там так суров, что пальма не может расти), представляют маленькие самоуправляющиеся общины; но они признают политический сюзеренитет арабского племени гамган-гарба, кочующего в области высоких плато и краевых цепей юга; племя это владеет [538] также ксурами в Марокко, между прочим, ксуром Иш и его пальмами. Оседлое население ксуров состоит главным образом из людей племени амур или амор, единоплеменников трудолюбивых земледельцев, которые дали свое имя могучему джебелю, где берут начало реки Шелиф и Джедди. Горские [539] амуры — баггара, т. е. «скотоводы»; амуры, живущие в долинах и в сахарской степи, — джемала, т. е. «верблюдоводы». Некоторые из их групп — кочевники и выдают себя то за французских, то за мароккских подданных, смотря по тому, откуда требуют с них налог — из Феца или из Алжира 274; у амина их имеются две печати, одна французская, другая мароккская, и он употребляет ту или другую, смотря по обстоятельствам. Жизнь хаммесов, работающих в ксурах, чрезвычайно тяжелая. Голодовки составляют обыкновенное явление в деревнях; ослы едят там человеческие экскременты — до такой степени почва бесплодна 275.

Ксуры, лежащие восточнее, по направлению к Жеривилю: Асла, Шеллала-Дахрани и Шеллала-Гебли, Бу-Семгун, две Арбы, «верхняя» в «нижняя», тоже признают над собою власть одного племени арабов, могущественного союза улад-сиди-эш-шейх, или «сынов господина главы», происходящих от Абу-Бекра, первого калифа. Члены этого племени, гордые и высокомерные, все марабуты и пользуются большим почетом со стороны соседних племен, которые любят и себя выдавать за сиди-шейхов. Эти последние производят свою родословную от одного святого, жившего в XVII ст., и гробница которого находится уже в сахарской равнине, хотя на высоте 861 метра, к югу от двух деревень Арба. Окруженная пятью ксурами, кубба Эль-Абиод-Сиди-Шейх, покрывающая кости святого, высоко чтится арабами, и все восстания тамошних племен подготовлялись вокруг этого священного места. Эль-Абиод был населен по большей части толбами, которые держали школу для племен пограничных местностей, и — случай редкий в арабской земле — даже девушки слушали курсы этих марабутов. В 1881 году кубба эль-Абиод была разрушена, но потом снова отстроена, так как обычная политика французского правительства — опираться на крупных феодалов (шейхов), чтобы чрез их посредство господствовать над племенами. Вся область Сахары, от границ Марокко до пределов Триполи, была прежде поставлена под начало главного шейха племени сиди-шейх. Брезина, лежащая на уэде Сеггер, ниже дикого ущелья, прозванного французскими солдатами «Воротами пустыни», является главной житницей племени. Недалеко оттуда, в южной степи, около Сиди-эль-Хадж-эд-Дин, стоят одиноко три гура высотой в 40 метров, похожие на башни какого-то дворца гигантов: это кубические массы красной земли, с вертикальными стенами, с совершенно [540] отчетливыми разрезами, оставленными эрозийными водами. Одна из них носит на себе следы каких-то строений, крепость, с которой связаны легенды, но которая уже не имеет истории 276. Ручьи, спускающиеся с гор и теряющиеся в пустыне, протекают по пастбищам, славящимся во всей Сахаре обилием и сочностью травы. Уэд Зергун орошает своими водами местность, прозванную «земным раем» и до того богатую, что там «отец, имеющий семь сыновей, может дать каждому свой сыр» 277.

Поставленное теперь под непосредственный надзор французских военных сил благодаря железной дороге, дающей возможность в несколько дней перевезти достаточный отряд войска на южный край высоких плато, племя улад-сиди-эш-шейх менее страшно, чем оно было до недавнего времени: часть его ушла искать убежища в Марокко, в Туат, или другие местности Сахары; затем целые группы семейств водворены на житье французским правительством в разных частях внутренней Алжирии. Но, тем не менее, черные шатры сиди-шейхов, украшенные на верхушке султаном из страусовых перьев, еще рассеяны повсюду в пограничной полосе, этой «земле пороха и страха», которая простирается, без точных пределов, вне областей, хорошо известных французам. С этой стороны граница совершенно открыта по направлению к Марокко: племена могут по желанию переходить с мароккской покатости реки Дра на сахарскую покатость уэда Саура. Ни одна часть Алжирии не имеет такого важного значения с точки зрение будущих путей сообщения, как эта область, так как железная дорога от берегов Нигера изберет, вероятно, это направление, но здесь-то именно граница остается совершенно неопределенной. Она не охраняется на юге никакой крепостью, никаким постом. В то время, как у ворот Сахары, в провинции Константине, на страже стоит Бискра, а южные подходы Алжирской провинции оберегаются Лагуатом, Оранский юг остается без всякой защиты. Военный город Оранской Сахары, вероятно, будет построен у колодца Эль-Утед, командующего, на юге от Аин-Сефры, выходами высоких плоскогорий, Фигигом и кочевьями племени улад-сиди-эш-шейх. Игли, лежащий южнее, при слиянии уэда Гир и уэда Зусфана, будет наблюдать одновременно за Марокко и за Оранией.

Главные общины и города Джебель-Ауреса, [541] Годны, оранских плато и сахарской покатости:

Провинция Константина: Бискра (1891 г.) — 7.166 жит. (из них 502 француза); Батна (1891 г.) — 5.228 жит. (из них 1.595 француз.): Мсила (туземная община) — 2.845 жит. (из них 26 французов); Тугурт — 6.000 жит.; Суф: Эль-Уэд — 9.000 жит.; Гемар — 4.440 жит.; Куинна — 2.890 жит.

Провинция Алжир: Буда-Сада (смешанная община) — 5.112 жит., (из них 73 франц.); Джельфа (смешанная община) — 842 жит. (из них 173 франц.); Лагуат — 3.808 жит. (из них 87 франц.); Мзаб: Гардайя (смешанная община, 1891 г.) — 29.000 жит.; Бени-Исген (смешанная община) — 4.695 жит.; Берриан (смешанная община) — 4.440 жит.; Герара — 2.940 жит.; Мелика — 1.760 жит.; Эль-Атеф — 1.670 жит.; Бу-Нура — 1.190 жит.; Уаргла (смешанная община) — 2.000 жит.; Эль-Голеа — 1.575 жит.

Провинция Оран: Жеривиль (смешанная община) — 832 жит.

VIII.

Несмотря на пропуски и противоречия официальной статистики, можно принять за несомненный факт постепенное возрастание народонаселения в Алжирии. До первой суммарной ревизии число жителей этой страны обыкновенно полагали в 3 миллиона, но по произведенной в 1851 г. приблизительной переписи, оно оказалось немногим более двух с половиною миллионов. В 1872 г., после страшного голода, унесшего в могилу по крайней мере десятую часть Алжирского населения, общая цифра жителей едва превышала 2,400.000; но последующие переписи показали быстрое возрастание населения. Вот точные результаты этих переписей:

Годы

Жителей

 

 

 

 

1851-52 г.г.

2.554.121

 

 

 

 

1872

2.416.225

Уменьшение

137.896

или

5,7 %

1878

2.857.626

Увеличение

451.401

или

16 %

1881

3.310.412

Увеличение

442.786

или

15 %

1891

4.124.732

Увеличение

814.320

или

24 %

Возможно, что в первых исчислениях были пропущены многие семейства, роды или даже целые племена, вследствие чего разности итогов вышли преувеличенные; однако, общие результаты, вероятно, приблизительно верны. а народонаселение Алжирии возрастает в гораздо более быстрой пропорции, чем народонаселение Франции. В настоящее время население Алжирии, со включением алжирской Сахары, составляет около 4 с половиной миллионов душ.

При народных переписях туземное население считается без различия расового происхождения, арабского или берберского; поэтому [542] возможно, что возрастание одного этнического элемента совпадает с уменьшением другого. Это именно и утверждают многие писатели, основываясь на результате статистики городского населения: они говорят, что жители берберской расы увеличиваются в числе, тогда как арабы, напротив, уменьшаются. В больших городах, каковы Алжир, Константина, Оран, перевес смертных случаев над цифрой рождения весьма значителен между маврами, которые принадлежат главным образом к арабской расе; чрезвычайно редко, только при исключительно благоприятных санитарных условиях, установляется на короткий период времени равновесие между числом вступающих в жизнь и числом выходящих из нее. В деревнях, напротив, цифры, даваемые статистикой по книгам гражданского состояния или метрическим записям (etat civil), представляют совсем иное отношение: там рождения между туземцами много перевешивают смертность, а известно, что вне городов численно преобладают люди берберской расы.

Движение народонаселения в городах Алжире и Оране в 1883 и 1884 годах. по данным, извлеченным из книг гражданского состояния:

Алжир в 1883

 

Европейцев

Евреев

Мусульман

Всего

Родилось

1.330

395

340

2.063

Умерло

1.073

263

713

2.049

Разность

257

132

-373

16

Алжир в 1884

Родилось

1.471

422

363

2.256

Умерло

1.037

227

599

1.963

Разность

434

195

-236

293

Оран в 1883

Родилось

1.750

383

170

2.303

Умерло

1.670

377

275

2.322

Разность

80

6

-105

19

Оран в 1883 (холера)

Родилось

1.776

378

139

2.293

Умерло

2.032

405

343

2.779

Разность

-255

-27

-204

-486

Известно, как сильно размножаются жители Большой Кабилии вне своих, всегда переполненных ульев: в больших смешанных общинах Джурджуры итог рождений ежегодно в два раза превышает итог смертных случаев 278. Даже во многих территориях, называемых «арабскими», но где основа населения, по всей вероятности, берберская, наблюдается постоянное приращение туземцев. В виде примера можно указать на племя абд-эн-нур, живущее в равнинах Сетифа: в имениях Женевской компании тщательно изучали с 1859 г. движение местного населения, и оказалось, что регулярно каждый год рождаемость превышает смертность. [543]

Движение население в смешанной общине Бу-Сада (5.192 жит.), по Дегэ:

1883 г.: 219 родившихся, 192 умерших; 1884 г.: 223 родившихся, 185 умерших.

Таким образом не подлежит сомнению, что элемент, называемый «туземным», еще долго сохранит за собою численное превосходство, хотя вне кабильских местностей он не возрастает так быстро, как элемент иностранный. В 1885 г. число алжирских арабов и берберов приблизительно в шесть раз превышало цифру переселенцев из Европы и их детей. Берберы одни составляют, вероятно, половину всего населения; они тоже получают некоторый прирост путем иммиграции, так как мароккские работники, приходящие в Алжирию, по большей части принадлежат к кабильской или шеллахской расе. Скрещиваясь с туземцами, негры также содействуют укреплению берберского элемента, так как они селятся преимущественно в сахарских ксурах, среди руагов; ведя, подобно этому племени, оседлый образ жизни, они мало-помалу усваивают те же привычки и сливаются с руагами через браки. Со времени прекращения ввоза невольников, число негров в Алжирии уменьшается, с одной стороны вследствие смешения с другими расами через браки, с другой — по причине перевеса смертности над рождаемостью: вне сахарской покатости, до сих пор климат Алжирии был нм гибелен. Правда ли, как это часто повторяли, будто в Берберии негрская раса перестает размножаться уже в третьем или четвертом поколении? 279 По крайней мере, это утверждение пока еще не подтверждено серьезными статистическими исследованиями.

Со времени завоевания страны число европейцев довольно правильно увеличивалось в возрастающей прогрессии. В начале возрастание было замедлено частными эвакуациями территории и препятствиями, которые губернаторы противопоставляли добровольному переселению; однажды был даже такой случай, что пароходу, привезшему 160 эмигрантов из Магона, не позволили пристать к берегу, и бедняки принуждены были вернуться на родину, с которою они уже было распростились навсегда 280. Увеличение европейского населения сначала ограничивалось сотнями душ в год, потом оно дошло до нескольких тысяч, а теперь составляет слишком десять тысяч. Возрастание кажется несколько быстрее, чем оно есть в действительности, потому что очень многие евреи, пользуясь званием французских [544] граждан, записывают своих детей принадлежащими к ныне господствующей нации. В первое двадцатипятилетие оккупации европейское население возрастало единственно путем притока переселенцев. Смертность далеко превосходила рождаемость, что объясняется неведением новоприбывших относительно законов местной гигиены и способами лечения, бывшими тогда в моде: с болотными лихорадками в то время боролись не сернокислым хинином, а кровопусканиями; страдавшие лихорадкой, если они не переезжали в другой климат, были обречены почти на верную смерть; случалось, что полки в несколько месяцев теряли более половины своего наличного состава. Новая терапевтика, введенная доктором Мальо, была спасением европейской колонизации в Алжирии. Благодаря ему, ежегодно были спасаемы тысячи больных, и раса иммигрантов могла укорениться в новом отечестве. Уменьшению численности колонистов много способствовал также образ жизни, преобладающий во всяком обществе, где почти совсем нет женщин. Большинство переселенцев приезжали в страну одни, без семейств, и равновесие полов восстановлялось лишь постепенно; еще в 1839 году число мужчин почти втрое превышало число женщин. Перевес смертности над рождаемостью, как показывают ниже приводимые статистические данные, был так значителен, что гигиенисты 281 считали акклиматизацию европейцев в Алжирии делом совершенно неосуществимым: воображали, что климат Берберии, как это повторяют еще относительно климата Египта, смертелен для детей европейской расы, и говорили даже, будто никогда иностранное семейство не выживает там далее первого поколения. А между тем, с первых же годов завоевания чтение эпитафий на римских кладбищах в провинции Константине показало археологам, как многочисленны были, две тысячи лет тому назад, примеры долговечности между колонистами и их семействами 282.

Движение европейского населения в Алжирии с 1830 по 1853 г.:

Провинция Алжир — 25.411 рождений, 34.979 смертн. случаев; провинция Оран — 11.755 рождений, 13.692 смертн. случая; провинция Константина — 7.734 рождений, 12.097 смертн. случаев.

Факты опровергали теорию, отрицавшую возможность акклиматизации европейцев. После периода в несколько лет, во время которого число рождений и смертных случаев почти уравновешивалось, с 1865 года [545] рождаемость окончательно взяла верх над смертностью: в годовом приросте европейского населения около одной пятой приходится на долю избытка рождений. Браки европейцев в Алжирии, пропорционально, многочисленнее, чем в их метрополиях; плодовитость брачных союзов тоже сильнее, [546] чем в Европе (среднее число детей на каждый брак в Алжирии, по Рику: у итальянцев — 6; у мальтийцев — 5, 6; у испанцев — 5,4; у французов — 4; у немцев — 3); смертность менее высока; в некоторые, исключительные годы число рождений более, чем на треть превышало число смертных случаев, [547] хотя десятая часть европейцев состоит из солдат, которые лишь в слабой степени способствуют приросту рождений, и между которыми смерть делает, сравнительно, очень обильную жатву.

Движение европейского и еврейского населения Алжирии в 1883 г. (по данным, сообщаемым Рику в его книге «La population europeenne en Algerie»): рождений 12,648; смертных случаев 10.512; избыток 2.136', или 20%.

Общее движение алжирского народонаселения в период 1886-1893 г.г.: зарегистровано 136.585 рождений и 118.904 смертных случая.

Правда, частная ассимиляция евреев европейцам в реестрах гражданского состояния значительно увеличивает пропорцию годового избытка рождений, ибо у алжирских евреев, так же, как и у их европейских единоверцев, демографические условия гораздо более благоприятны, чем у всех других элементов народонаселения.

Перенес рождаемости над смертностью в израильском населении Алжирии 283:

С 1887 по 1881 г. — 139, в 1882 г. — 149, в 1883 г. — 164 на сто.

Самую благоприятную для себя среду, подобную климатическим условиям своей первоначальной родины, европейское население находит в возвышенных местностях, а именно в городах, лежащих на большой высоте, на краю высоких плоскогорий, в Тиарете, Тлемсене, Медее. Уже в первый период, когда смертность страшно свирепствовала в Алжире и других городах прибрежья, некоторые поселения, помещенные высоко на горах, оказались в санитарном отношении не уступающими самым здоровым местам Франции. Принимая необходимые предосторожности, европейцы, уроженцы стран средиземной покатости, чувствуют себя в Алжирии так же хорошо, как чувствовали в своем отечестве; что касается северных европейцев, то они должны опасаться летних жаров. которые могут оказывать на них расслабляющее действие и постепенно породить анемию. Для европейцев опасное время года — период жаров, тогда как арабы, негры и люди смешанной расы всего труднее переносят холодный сезон. Некоторые болезни, как напр. дизентерия, более часты в Алжирии, чем во Франции; Африка имеет даже свои специальные недуги, напр. так называемый «бискринский бутон», в оазисах; но тифоидальная лихорадка занесена туда недавно, а страшная чахотка там менее обыкновенна, чем в Западной Европе: первые статистические исследования установили [548] тот факт. что число случаев заболеваний этим недугом там, пропорционально, от трех до пяти раз менее значительно. Однако, страдающие грудными болезнями, приезжающие искать на алжирской почве исцеления или продолжения жизни, по-видимому, способствовали распространению этого страшного бича. Процент молодых людей, освобождаемых от воинской повинности по болезни или по причине слабого телосложения, более высок во Франции, чем по другую сторону Средиземного моря. Самые красивые люди родятся на плоскогорьях, особенно в Тиарете, и из равнинных областей население отличается наибольшей силой и красотой в тех местностях, где происходит смешение через браки между французами и испанцами.

В европейской колонии французы численно превосходят всех других иностранцев, взятых вместе. До 1846 года было не так, а в следующие годы статистика показала лишь состояние равновесие между французами и другими чужеземцами. Начиная с 1851 г. численный перевес в гражданском населении Алжирии принадлежит первым; однако, разность незначительна, несмотря па преобладающее влияние, даваемое французам политическим господством.

Численность французов и других иностранцев в Алжирии с первых времен оккупации:

В 1833 г. — 3.483 франц., 4.329 иностран.; в 1845 г. — 48.274 франц., 61.126 иностран.; в 1851 г. — 66.050 франц., 65.233 иностр.; в 1881 г, — 195.418 франц., 189.944 иностранцев; в 1891 г. — 268.000 французов, 216.000 иностранцев.

Мальтийские эмигранты, приходившие в первые годы оккупации в качестве мелких торговцев (mercanti), содержателей трактиров и садовников, не являются более в Алжирию. Этот иммиграционный поток почти иссяк; но итальянцы, калабрийцы и другие, являются все более сомкнутыми группами предлагать свои руки для постройки домов и дорог. Быстрое возрастание народонаселения на Апеннинском полуострове, а также существующая там организация собственности, лишающая большинство жителей их доли в землевладении, и обездоленность, являющаяся роковым следствием такого порядка вещей, вынуждают итальянцев сотнями тысяч покидать родину, и Алжирия, особенно провинция Константина, благодаря близости расстояния, ежегодно получает часть этих эмигрантов. Но еще гораздо более многочисленны испанские колонисты: легкость путешествия через узкий пролив, разделяющий провинции и Мурсию и Оран, быть может, также, до известной степени, традиции, оставленные предыдущими завоеваниями, и некоторое расовое [549] родство между обиспанившимися и обарабившимися берберами, придали капитальную важность движению испанской иммиграции. В первое время, в царствование Фердинанда VII, множество испанских политических эмигрантов также искали убежища в Алжирии. В настоящее время переселенцы с Иберийского полуострова, включая сюда и магонцев, считающих себя, впрочем, отдельным населением, составляют почти четверть общего числа европейцев, проживающих в Алжирии; в Оранской провинции, административный центр которой, город Оран, некогда был завоеван их предками, они составляют большинство населения.

Народонаселение Алжирии по национальностям в 1881 г. (не считая армии):

Берберов и арабов — 2.842.497; французов — 195.419 и евреев натурализованных — 35.663, всего — 231.082; испанцев — 112.047; итальянцев — 31.865; мальтийцев и др. английских подданных — 15.149; немцев — 3.738; европейцев других национальностей — 18 535.

В 1886 г. из общего числа жителей (3.805.684) было 3.565.760 франц. подданных (259.729 французов, 43.182 еврея, 3.262.849 магометан) и 239.924 иностранца (144.530 испанцев, 44.315 итальянцев, 15.533 мальтийца, 4.863 немца).

Испанцы были бы, вероятно, еще гораздо более многочисленны, если бы они избегали, подобно другим иностранцам, военной службы: но в силу специальной конвенции, все молодые испанцы, проживающие в Алжирии, должны выбирать между своим отечеством и алжирской территорией по отбыванию воинской повинности: большинство предпочитают оставаться в Алжирии, но служба в рядах французской армии не дает им натурализации.

Однако, даже в Оранской провинции замечается стремление к офранцужению всех европейских элементов. Так как со званием француза связаны некоторые выгоды, то многие иностранцы стараются воспользоваться ими, приобретая натурализацию. Так, итальянские рыбаки и каботажные моряки, имеющие почти монополию вод на алжирских берегах, сделались французами; точно также многие испанцы переменили национальность, поступая на государственную или муниципальную службу. Что касается немцев, живущих в Алжирии, то треть их натурализовалась с 1871 года, большей частью из желания отклонить от себя подозрение во враждебных чувствах к Франции; кроме того, эльзас-лотарингцы, называемые германцами в официальной статистике, также претендуют на титул французов. Средним числом, ежегодно 300 иностранцев или [550] туземцев подают прошение о натурализации, не считая тех, которые по праву получают звание французского гражданина, как сыновья иностранцев, родившиеся в крае, или как поступившие в военную службу: это добавочный контингент натурализованных, естественно, возрастающий из году в год, в соразмерности с числом иностранцев. В период с 1865 г. по 1 октября 1885 г. всего разрешено натурализаций в Алжирии 7.351.

По национальностям, натурализации распределялись за время с 1865 по 1883 г. включительно, следующим образом:

Немцев — 2.035; итальянцев — 1.589; испанцев — 1.200; мусульман туземных, тунисцев и марокканцев — 1.043; швейцарцев — 226; бельгийцев — 220; мальтийцев — 164; других национальностей — 330; итого — 6.307.

В период 1865-94 г.г. натурализовалось 21.636 лиц; в 1894 г. 1.460 лиц.

Иностранцы в Алжирии в 1881 г.:

Родившиеся в первоначальном отечестве 118.945 или 62,62%; родившиеся в Алжирии 70.999 или 37,38 %.

Из этих последних цифр видно, что более трети европейцев не-французов, проживающих в Алжирии, принадлежат уже ко второму поколению и, следовательно, на половину французы по закону; они сливаются с алжирцами французской расы в этом обществе новой формации, которое стремится организоваться не как отдельная национальность, а как провинциальная группа, имеющая свои нравы, свои традиции, свой патриотизм, свои специальные интересы.

Алжирские евреи, происходящие по большей части от евреев, изгнанных из Андалузии, были натурализованы гуртом в 1870 году, к великому скандалу арабов и берберов мусульман, которые недоумевали, почему честь быть возведенными на степень граждан господствующей расы была дарована этим презренным существам, тогда как они, сыны отечества, оставлены на положении подданных. Хотя «французы» по имени, большинство туземных евреев считаются еще как бы составляющими особую нацию; однако, ассимиляция, состоявшаяся в принципе, совершается постепенно в одежде, нравах, языке и образе мыслей: в этом отношении второе поколение натурализованных свидетельствует о значительной эволюции, и списки гражданского состояния (l’etat civil) не совсем безосновательно смешивают, в большинстве муниципальных метрических книг, детей французов и детей израильтян. Что касается арабов-магометан, то они могли бы требовать натурализации лишь в исключительных случаях и отказываясь от предписаний своего священного писания, так как у них гражданский [551] закон сливается с религией: просьба о натурализации считается своего рода вероотступничеством. Не то у кабилов. которые никогда не согласовали своей юриспруденции с предписаниями Корана; целые племена требовали натурализации, и если бы не канцелярские формальности и не враждебное отношение многих чиновников, то наверно все пятьсот тысяч жителей Большой Кабилии охотно ходатайствовали бы о включении их во французское общество. Впрочем, если туземцы вступают, в качестве граждан, в ряды цивилизованных, то есть не мало и французов, — больше, чем обыкновенно думают, — которые арабизуются или кабилизуются. Первые, приняв магометанскую веру, делаются марабутами по большей части и живут припеваючи на приношения верующих. Вторые, одетые более чем просто, как и другие кабилы, работают, как они, и рассуждают с ними в общественных собраниях. В Оранской провинции много испанок повыходили замуж за арабов, не спрашивая разрешения французских властей.

(пер. под ред. С. П. Зыкова)
Текст воспроизведен по изданию: Земля и люди. Всеобщая география Элизе Реклю. Книга шестая. Том 10 и 11. СПб. 1899

© текст - под ред. С. П. Зыкова. 1899
© сетевая версия - Strori. 2015
© OCR - Karaiskender. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001