Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ЭЛИЗЕ РЕКЛЮ

ВСЕОБЩАЯ ГЕОГРАФИЯ

L'HOMME ET LA TERRE

КНИГА 6

Том ХI

СЕВЕРНАЯ АФРИКА.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава III

Алжирия.

Проект этот, в свое время сильно интересовавший общественное мнение, был впервые 46 формально изложен Жоржем Лавинь, в 1869 г., то есть в то время, когда недостаток точных нивелировок позволял верить, что легко будет «затопить Сахару». Эта идея, хорошо принятая, нашла в лице Рудера горячего поборника, и проект создания «Внутреннего моря» скоро был представлен как дело, не уступающее по важности прорытию Суэзского и Панамского перешейков. Указывали на огромные выгоды, которыми будут пользоваться Тунис и Восточный Алжир, обладая морским берегом на своей границе с пустыней; видели в будущем целые флоты купеческих кораблей, плавающих по озеру и каналу, и цветущие торговые города, рассеянные по их берегам; предсказывали даже, что наполнение бывших, ныне высохших, озер будет иметь следствием понижение средней температуры, и что годовое испарение, исчисленное от 6 до 10 миллиардов кубич. метров, даст материал для образования облаков, которые будут падать в виде, дождей на склоны Джебель-Ауреса, снова наполняя водою высохшие ручьи и речки, и вернут плодородие ныне бесплодным местностям, простирающимся вокруг оазисов. Но осуществление подобных надежд представляется мало вероятным, и еще вопрос, были ли бы берега алжирского внутреннего моря поставлены относительно дождей в более благоприятные условие, чем берега Красного моря, омываемые, однако, почти постоянно влажной атмосферой? Без сомнений, всякая перемена в распределении суши и вод должна повлечь за собою соответственное изменение в местном климате; но мы не знаем, насколько значительно было бы это [321] изменение, и не имело ли бы оно последствия, невыгодные для произрастания пальмовых плантаций и для здоровости воздуха 47. Как бы то ни было, проект пришлось оставить в виду громадных издержек, которых потребовало бы его осуществление: специальная [322] комиссия, назначенная в 1882 году для исследования этого предприятия, исчисляла в миллиард слишком франков сумму, необходимую для прорытия канала, проводящего воды Средиземного моря, и никто не решится затратить такие капиталы на дело, польза которого более чем сомнительна. Для исполнения этой колоссальной работы нужно бы было вынуть несколько сот миллионов [323] кубических метров земли, копая через пески, болота и скалы путь длиною 180 километров, глубиною 14 метров и шириною 30 метров наверху, приносящий в течение десяти лет, чтобы наполнить шотты и компенсировать испарение, слишком 700 кубических метров воды в секунду, то есть почти вдвое больше того количества, которое катит Сена при устье. От этих проектов осталась целая геологическая литература и более глубокое ознакомление с одною из интересных областей планеты.

Есть, по крайней мере, одно средство преобразования алжирской Сахары, относительно которого согласны геологи, и которое с давних пор практикуется с большим успехом. Средство это состоит в том, чтобы отыскивать в почве пропавшие воды, выводить их на поверхность и утилизировать для расширения существующих оазисов или создания новых. С незапамятных времен сахарцы поддерживают свои источники с величайшею заботливостью, и когда вода в них начинает уменьшаться, они роют землю, чтобы перехватить струйку, так чтобы не пропадала ни одна капля. Тем не менее, бывают случаи, что ключи иссякают совершенно, и встречается немало мест, носящих имя Айн-Мита, или «Мертвый ключ», имя, которое напоминает победу песков над плодотворною водою оазисов. В вечной борьбе стихий, непрерывно видоизменяющей поверхность земного шара, пустыни не переставали распространяться в сахарской области; во многих местах впадины, некогда наполненные водою, как о том свидетельствуют старые берега, ныне лишены всякой видимой влаги; бьющие ключи, которые племя бени-мзаб находило в своих скалистых цирках, исчезли 48; следы земледелия, остатки построек, каналы, занесенные песком, встречаются в местностях, где теперь не растет ни одна былинка, и где не существует других жилищ, кроме палаток кочевников 49; даже в ваши дни бывали примеры, что исчезали «живые» пруды, и прибрежные жители должны были покидать свои пальмы, оставляя их в жертву дюнам, которые мало-помалу погребают деревья под своими желтоватыми волнами 50. Местная фауна доказывает, что климат стал суше: под камнями натуралист находит остатки тех маленьких организмов, которые развиваются в сырой земле. С постепенным высыханием почвы исчезли и эти организмы 51.

Но сахарцы со времен глубокой древности вступили в борьбу с климатом и трудятся [324] над тем, чтобы «воскресить землю», снова заставить цвести бесплодную почву. Гораздо раньше, чем начали бурить артезианские колодцы во французской провинции Артуа, их уже копали в Северной Африке. Туземец приписывает создание бьющих фонтаном ключей мифическому государю первых веков, Ду'ль-Корнейну, «Двурогому» князю, которого легенда часто смешивает с Александром Великим, называвшим себя сыном Юпитера Аммона. В первые века Ду'ль-Корнейн пробивал камень земляным буравом, чтобы извести из почвы новые ключи; ибо он знает «источник жизни»; он бессмертен, «вечно зелен», как оазис, который вызван им к жизни. Но он не является более людям пустыни, и начатое им дело было продолжаемо лишь потомками его первых учеников, составляющими особую корпорацию гетасов, или водолазов. При добровольном и безвозмездном содействии всего племени, эти копатели колодцев выбирали место, где, по их соображениям, должна быть подземная вода, и, покурив немного ладаном в честь духов нижнего моря, вырывали поверхностный водоем и цилиндрическую яму, где скопляются испорченные воды подпочвы. Затем, обвязав себя веревками из пальмовых волокон, они спускались на дно колодца, наполняли там взятые с собою корзины из пальмовых листьев землей, песком, каменными обломками, смотря по свойству земных пластов, и укрепляли обваливающиеся стенки колодца срубом из пальмовых досок; таким образом они постепенно спускались до глубины 50, 60 и даже иногда 75 метров, до последнего слоя, обыкновенно состоящего из твердого камня. Если вода, течение которой они слышали под собой, пробивала каменную покрышку через какую-нибудь боковую трещину, они рисковали быть поглощенными внезапно; но обыкновенно они предвидели опасность и вовремя давали знак, чтобы их подняли на веревках, пробив предварительно камень последним ударом заступа или тяжелой массой, брошенной сверху. Бербруггер уверяет, что сахарские водолазы, как ему не раз самому случалось видеть. могут оставаться под водой более пяти минут: два раза продолжительность нырянья доходила даже до 5 минут 55 секунд. Следовательно, в этом отношении черные фонтанщики Сахары далеко превосходят барейнских, цейлонских и панамских искателей жемчуга; впрочем, нужно принять в расчет разницу веса между соленою и пресной водою. Гетасы курят коноплю и тщательно нагревают себе все тело, прежде чем предпринять свое нисхождение в недра земли, а уши затыкают ватой, пропитанной козьим жиром; по возвращении со дна колодца, их [325] завертывают в одеяло, чтобы согреть: впрочем, они скоро умирают, по большей части в чахотке 52.

Артезианские колодцы. вырытые туземными водолазами, были не долговечны. Некоторые иссякли лет через пять; другие продолжали существовать до восьмидесяти или даже до ста лет, но и тут приходилось приступать к реставрации или даже к новому бурению, но причине порчи крепления или обшивки, обвала стенок, смешения живой воды с испорченной. Наука изменила приемы, преподанные «двурогим» царем, и с 1856 года пальмовые корзины ныряльщиков заменены бурами и другими европейскими машинами, за исключением области, подвластной темасинским марабутам, где гетасы все еще продолжают работать за скромное вознаграждение, но поддерживаемые надеждой приобщиться к радостям рая 53. Не спускаясь в буровой колодезь, инженер Жюс достиг, на глубине 60 метров, Бахр-Тахтани, или «Подземного моря», текущего под высохшим ложем уэда Риг, и жители оазиса Тамерна (к северу от Тугурта) с радостным удивлением увидели живой источник, бьющий с кипением из отверстия почвы и выбрасывающий около 67 литров воды в секунду, — источник, который сейчас же вырыл себе русло в песке и образовал речку. Этот фонтан получил от марабутов название «Источника мира», в память договора о дружбе, заключенной с этого времени между сахарцами и французами, творцами живых вод; матери купали в этих водах своих детей, чтобы принести им счастье. Французы, говорили туземцы, отыскали «бурав двурогого царя, ключ к подземным водам, спрятанный волшебниками» 54. Французские колодцы оказались долговечнее колодцев гатесов, но и они с течением времени заносятся песком, так что инженеры должны были производить расчистку.

Со времени этого первого вызова подземных вод выкопано более сотни артезианских колодцев в гидрологическом бассейне Мельгига, и постоянно бурят новые; один из них, в эль-Фанде (Зибан), спускается на 150 метров от поверхности, но вода его не достигает отверстия. Колодцы, вырытые в период времени с 1856 по 1883 г., в южной части провинции Константины, представляют общую глубину 24.190 метров и дают вместе 3.468 литров в секунду, или около 110 миллионов кубических литров в год 55. Из всех [326] артезианских колодцев, выкопанных до 1884 года. наибольшее количество воды выбрасывает колодезь, пробуренный в оазисе Сиди-Амран. в уэде Риг, к северу от Тугурта: он дает целый гектолитр (слишком 8 ведер) в секунду. В среднем, глубина колодцев 70 метров, а температура выбрасываемой воды от 18 до 24 градусов Цельсия; она повышается на один градус на каждые 20 метров бурения.

Уэд Риг в 1856 и 1880 годах:

 

1856

1880

Число оазисов

31

38

Число колодцев

282

434

Объем даваемой воды в литрах, в секунду

883

1.200 (?)

Число пальм

360.000

518.000

Число других плодовых дерев

40.000

90.000

Ценность культуры

1.660.000 фр.

5.550.500 фр.

Жителей

6.772

12.827 56.

Иногда бывали резкие изменения в количестве выбрасываемой воды, даже внезапные остановки действия фонтанов. В 1862 г., в Годне, подземное потрясение, происшедшее вследствие бури, прекратило истечение двух колодцев и уменьшило на половину истечение третьего.

Благодаря увеличению ирригационной воды, число пальм, расширявших протяжение оазисов, превзошло цифру 250.000; Ролан один насадил 40.000 пальм вокруг живых вод, изведенных им из недр земли; число других фруктовых деревьев почти удвоилось; в такой же пропорции возросли другие культуры оазисов; даже введены некоторые новые растение и садах; выстроились новые деревни под пальмами, и население Руара удвоилось; дуары кочевых племен превратились в постоянные селения, расположенные около источника в новом оазисе 57. Недалеко то время, когда сравнительное изучение артезианских колодцев позволит измерить общий расход реки, текущей в недрах земли, начертить точную ее карту со всеми притоками и разветвлениями и вычислить ее производительную силу в растительности и, следовательно, в человеческих жизнях 58. Приемы бурения могут быть применены также во многих местах к разысканию горячих и минеральных вод, и таким образом увеличат и без того уже значительное богатство Алжирии в источниках, употребляемых с успехом для лечения болезней. Возможно даже, что подземные воды рано или поздно [327] будут служить для целей рыбоводства, так как во многих колодцах водится множество маленьких рыбок, принадлежащих к пяти видам родов Chromis, Hemichromis и Cyprinodon; колодцы в Урлане, Мазере и Сиди-Амране выбрасывали, вместе с водою, рыб, раков, пресноводных моллюсков 59. Подобное же явление было наблюдаемо Аймом в колодцах египетских оазисов, также как во Франции в одном бьющем из земли ключе Эльбефа 60.

На высоких плоскогорьях и на средиземной покатости Алжирии французы тоже бурили почву во многих местах, разыскивая артезианские водные площади. Такие колодцы были вырыты близ Батны, в низменностях Годны, на высоких плато, особенно вдоль большой дороги между Алжиром и Лагуатом; но количество дождей так ничтожно в этих областях, и протяжение приемных бассейнов так мало, что экономические результаты этих бурений не могут иметь большой важности. На средиземной покатости Телля выгоды, по всей вероятности, будут значительнее, в виду обилия вод, составляющих подземную реку и текущих в глубоких слоях ниже уровня Средиземного моря. С 1844 года начали копать первый артезианский колодезь в Оранской равнине, но попытка оказалась безуспешною, хотя бурение было доведено до глубины 593 метров 61; впоследствии, однако, копатели были более счастливы в своих поисках: так, на покатости Телля удалось вывести на поверхность воды бассейна Гарраша, питающие ныне город Алжир, и воды, которые прежде пропадали без пользы в заливе, где они были подводными ключами на глубине 70 метров под поверхностью моря; эти последние воды орошают теперь сады Гуссейн-дея. Бассейн Сейбузы, получающий, в среднем, большее количество воды, чем сколько выпадает во французской территории, был бы, по мнению Тиссо, наиболее благоприятною областью для бурения артезианских колодцев.

Но одновременно с этим дорогостоящим разысканием подземных вод, для орошения почвы, полезно было бы действовать с тою же целью и в другом направлении, именно — не давать пропадать поверхностным водам, которые теперь изливаются в овраги и уэды и уходят в пески и трещины почвы. Для усиленного ведения гидравлического хозяйства страны, необходимо, чтобы дождевая вода была утилизируема по возможности [328] немедленно после ее выпадения, дабы атмосферная влага не возвращалась назад в воздушное пространство путем испарения, или не исчезала в трещинах почвы. Для достижение этой цели, нужно задерживать дождевую воду в выложенных камнем цистернах, повсюду, где рельеф местности представляет подходящие условия для постройки таких резервуаров, и употреблять воду ключей непосредственно по выходе ее на поверхность земли и вдоль первоначальных ручьев. Бесчисленные остатки маленьких водоотводных запруд, сохранившиеся на высоких плато востока и в горах Джебель-Ауреса, доказывают, что римские колонисты тщательно утилизировали воды в верхних частях каждого бассейна, не давая пропадать ни одной капле драгоценной стихии: почва покрывалась дерном и укреплялась, вода не вырывала оврагов, края плоскогорий не обваливались. По мнению некоторых писателей 62, Алжирия и в наше время получает то же количество дождей, какое получала две тысячи лет тому назад, климат ее не сделался суше, и возрастающее безводие происходит единственно от того, что позволяют водам убегать бесполезно из места падения и застаиваться в падях в виде болот, в то время, как между речными бассейнами простираются обширные пространства, справедливо прозванные блед-эль-Аштен, или «страной Жажды».

Эта гипотеза не оправдывается переменами флоры и фауны в Алжирской Сахаре: не подлежит сомнению, что дожди действительно уменьшились в Магребе, но если климат стал суше, то тем более следует заботиться о возможно лучшем употреблении воды, чего нет в действительности. Французские колонисты, пришедшие из страны, где речные воды почти повсюду существуют в изобилии, прежде всего принялись задерживать воды потоков, при помощи запруд; притом же они начали селиться в нижней части долин и в раввинах, как Митиджа, а предпринимаемые ими работы по сбережению вод имели чисто местный характер, производились без всякого общего плана. С 1851 года построили первую запруду в ущельях Мерада, выше Маренго, в западной Митидже; затем воздвигли в бассейне Макты огромные задерживательные плотины на реках Сиг и Габра. Уже много лет работают над устройством другой запруды, поперек реки Гамиз, к юго-востоку от Алжира. Подобные же сооружения возводятся в бассейне Шелифа, на его притоках и на других реках Алжирии. По проектам [329] инженеров, настанет день, когда все реки, берущие начало в горах, будут задерживаемы при выходе их в равнину, валом, который заставит воды течь по боковым каналам. Некоторые из воздвигнутых уже стен представляют собой достойные удивления памятники человеческого искусства, как по своим размерам, так в по массе воды, которую они задерживают; но зритель [330] справедливо пугается при виде этих колоссальных плотин, длиной в несколько сот метров, вышиной от 30 до 40 метров, за которыми жидкая масса в 15, 20 или даже 30 миллионов кубических метров висит над полями и селениями, грозя залить их при малейшей трещине, могущей образоваться в каменной кладке. И действительно, два главных резервуара на Сиге и Габре раз уже [331] уничтожили противопоставленную им преграду и страшным потоком хлынули в равнину, опустошая сады и посевы, сметая жилища. Катастрофа этого рода неминуемо должна разразиться рано или поздно, когда резервуар устроен не в боковой долине притока, а в большой долине, по которой течет главная река; тогда невозможно вычислить с точностью силу вод, которые на далекое пространство распространят свое разрушительное действие, разрывая пески, перемещая глины, подтачивая фундаменты домов. Бедствие причиняемые разрывами плотин, отчасти вознаграждаются обновлением аллювиальных земель, составляющих верхний слой равнин. Речные наводнения миллионами тонн отлагают на своих берегах землистые наносы.

IV.

Различия климата соответствуют различиям рельефа, географической широты, положения места относительно стран света. Каждая полоса территории — морское прибрежье, краевая цепь гор, плоская возвышенность, южная покатость, пустыня — имеют свой особенный климат, где разнообразно переплетаются изменчивые кривые температур, влажности воздуха и других метеорологических явлений.

Алжир, лежащий около средины северного берега страны, против побережья Прованса может быть рассматриваем как представитель всей береговой области; к тому же климат этого города лучше изучен, благодаря ресурсам существующих там ученых обществ. В общем, это климат мягкий и умеренный, подобно климату большинства приморских местностей, в сравнении с внутренними областями, но он довольно изменчив, по причине резкой перемены ветров, различающихся один от другого температурой, содержанием водяного пара, степенью электрической напряженности. По наблюдениям Бюлара, произведенным на высоте 217 метр над уровнем моря, средняя температура Алжира, выведенная за три года, оказалась 18о,27 Цельсия. В самом холодном месяце январе, она не спускается ниже 12о,20, тогда как в самом теплом, августе, она достигает только 25о,54: разница, следовательно составляет немного более 13 градусов. Наблюдение официальной метеорологической службы, установленной в сорока четырех станциях Алжира, дают цифры несколько отличные, вычисленные, впрочем, для другого периода.

Обычное деление года на четыре времени не применимо к Алжирии: там бывает только два редко отличающихся периода: сырой и умеренный сезон, начинающийся в сентябре вообще между 12 и 20 числами, и оканчивающийся обыкновенно около конца мая, и жаркий [332] и сухой сезон, продолжающийся только от трех до четырех месяцев, с июня по сентябрь 63. В июле дожди так редки, что их можно считать явлением совершенно анормальным; средняя из двадцатилетних наблюдений дает для этого месяца всего только один миллиметр дождя; в августе иногда случается, но и то очень редко, что гроза прерывает ясную погоду, а около половины сентября опять начинаются правильные дожди, освежающие почву. Тогда наступает вторая «весна», или «нижняя», как ее обыкновенно называют колонисты, понимая это слово в смысле обновление растительности: земля, иссушенная летними жарами, опять покрывается, с наступлением дождей, темною зеленью газона, нежными оттенками новых побегов, прелестными цветами позднего времени года. Первая, или «верхняя», весна — это та пора года, которая следует за зимними, не очень суровыми, холодами, и которая убирает бесчисленными цветами все кустарники: боярышник, дрок, ладонник, венчик 64.

Положение Алжира, на берегу, открытом ветрам с моря, дает анемометрическому режиму капитальное влияние в распределении теплоты, влажности, атмосферного давления; ветер здесь свободно дует со всех сторон, даже со стороны материка, где массив Сахеля замедляет его движение, не изменяя чувствительно направления. Но действие ветров ослабляется этой преградой, и сила их редко принимает размеры бури. Горячие ветры юга, известные под именем широкко, освежаются соседством моря и получают значительную долю водяного пара; в продолжении восьми или девяти месяцев сырого времени года средняя температура для южных ветров не превышает 23 градусов, а содержание пара или влажность воздуха составляет 50%. С другой стороны, ветры, дующие с севера, северо-запада, северо-востока, нагреваются при проходе над обширной площадью Средиземного моря: температура их, в среднем, от 10 до 13 градусов; они тоже содержат большое количество водяного пара, — меньше, однако, чем западные ветер, приходящий с Атлантического океана и проникающий в средиземный бассейн через Гибралтарский пролив 65. Во время гроз часто слышны раскаты грома, но молния редко упадает на города прибрежья, словно вершины Атласа служат им громоотводом.

Алжирия вся лежит вне пояса правильных ветров: на морском берегу атмосферные течения, почти всегда находящиеся в состоянии неустойчивого равновесия, по-видимому, не подчинены никакому закону, — так изменчиво [333] их направление. Замечено, однако, что восточные и юго-восточные ветры относительно редки и составляют лишь переходные движения между воздушными потоками, принадлежащими к нормальному порядку пассатов и контр-пассатов. Что касается ветров, распространяющихся от запада к востоку, то они дуют очень часто и происходят вследствие притяжения, оказываемого относительно теплыми областями северной Африки на более свежий воздух атлантических пространств. Но в общем ветры довольно неопределенны: то один преобладает, то другой, и при том непродолжительное время; часто устанавливается полное затишье в атмосфере 66, явление вращения ветров, в направлении от востока к западу через юг и от запада к востоку через север, совершается в Алжирии с гораздо большею правильностью, чем в западной Европе 67. Обыкновенно воздушный ритм указывается не столько общими ветрами, сколько чередующимися бризами. Во все продолжение лучшего времени года и даже зимой, при безоблачном небе, легкая морская и не менее мягкая материковая бризы следуют одна за другой в правильном порядке; днем свежий воздух моря направляется к твердой земле, палимой солнцем, ночью охладившиеся воздушные слои текут обратно к морю; обыкновенно в десять часов утра и в одиннадцать часов вечера происходит перемена этих атмосферных течение, впрочем, очень часто разделенных периодами затишья. Эти солнечные бризы не распространяются далеко внутрь материка, кроме тех мест, где долины открываются широко и с однообразным скатом в южном направлении. Но в раввинах, параллельных морю и отделенных от него массивами холмов, воздух застаивается, не освежаемый ни морскою, ни материковою бризою. Указывают особенно на равнины по течению Шелифа, как на одну из таких местностей, где атмосфера не обновляется и где летом жара невыносимая. В Орлеансвиле температура доходит до 43о в тени; в некоторых внутренних оврагах, между Ораном и Айн-Темушентом, войска никогда не проходили без того, чтобы не потерять нескольких человек; словно в жарко натопленную печь вступаешь в эти ущелья без тени, где раскаленная атмосфера заставляет термометр подвигаться до 55 градусов 68.

Суточные изменения температуры весьма значительны, вследствие лучеиспускания. Тогда как днем термометр на солнце поднимает свой столбик ртути до 56° Цельсия, он [334] показывает не более двадцати градусов в самые теплые ночи, так что разность наибольшей и наименьшей температуры в период 24 часов составляет от 30 до 36 градусов. Следствием этого является значительное сгущение водяного пара: роса очень обильна на побережье и туманы часты, хотя иностранцы, привыкшие поздно вставать, могут долго жить в Алжирии, не зная о постоянном, почти ежедневном, появлении этих ночных туманов; обыкновенно между двумя и четырьмя часами утра пары стелются по земле густыми слоями, но с восходом солнца они разрываются, ползут облаками вокруг мысов и исчезают в нагревшемся воздухе 69. Дожди тоже более обильны, чем можно бы было думать, судя по некоторым описаниям: все ветры, даже южные и восточные, приносят дожди; но хотя ветер, дующий с запада, самый влажный, но он, однако, изливает на землю наиболее значительное количество воды, ибо он движется параллельно берегу, ударяясь лишь о выступающие мысы. Самые сильные ливни приносятся северо-западным ветром, который составляет продолжение прованского мистраля и разбивает свою силу о береговые горы; самые страшные бури тоже приходят с северо-запада и с севера: ветер, дующий с Балеарских островов, заслужил у алжирских моряков прозвище «майоркского плотника», по причине обломков разбитых судов, которыми он усеивает море. Общее количество дождя, выпадающее на восточные берега Алжирии, колеблется, смотря по годам, между 60 и 150 сантиметрами. На метеорологической обсерватории в Алжире годовая средняя за одиннадцать лет, с 1862 по 1873 год, достигала 935 миллиметров, — пропорция влажности, далеко превосходящая количество атмосферных осадков во Франции, взятой в целом; общая продолжительность дождя над городом Алжиром в течение года всего только 310 часов, так что, следовательно, каждый час падение атмосферной влаги приносит 3 миллиметра, в среднем 70. Ио направлению к востоку влажность воздуха постепенно возрастает до границ Туниса; в Филиппвиле, в Боне, в Ла-Калле средняя годовая дождей больше, чем во Франции, но они там распределены гораздо более неравномерно. В Оранской провинции, омываемой слишком узким морем, где ветер, спустившийся с безводных гор Картагены и Мурсии, не успевает насытиться водяным паром, количество атмосферных осадков меньше, а в долинах, которые отделены от Средиземного моря холмами, задерживающими облака на [335] проходе, скат, удаленный от моря, почти совсем лишен воды; однако, замечено, что с половины текущего столетия, как бы для восстановления равновесия, дожди постепенно увеличивались в Оранской провинции, тогда как в Алжирской они, наоборот, уменьшались. В нижней долине Шелифа, не получающей живительного воздуха морских бриз, дожди тоже очень редки; большие ливни бывают там, средним числом, лишь раз в семь или восемь лет.

Средняя температур и дождей на алжирском берегу:

 

Самый холодный месяц: январь

Самый теплый месяц: август

Годовая

Дожди. миллим.

Оран

10о,9

23о,7

16о,6

306

Алжир

14о

23о,7

17о,8

697

Филиппвиль (14 лет)

-

-

17о,7

846

Ла-Калле

13о,7

26о,5

18о,6

933

Для всего Телля, к северу от сахарской зоны, средняя дождей составляет 550 миллиметров 71.

Господствуя над городами прибрежья, холмы и горы, возвышающиеся над поверхностью морских вод, имеют воздух более свежий и более чистый, чем в городах; каждая гора имеет свой особенный климат, указываемый разницей растительности Бесконечное разнообразие в метеорологических явлениях, благоприятных или неблагоприятных в санитарном отношении, делают из каждого места отдельный мирок, смотря по форме рельефа, положению склонов относительно стран горизонта, степени проницаемости горных пород для воды. Общий климат, подчиненный правильным законам, установляется опять только на возвышенностях внутри материка, где ровные высоты сохраняются на обширных пространствах, где геологическая природа почвы не представляет разнообразия. На плоскогорьях атмосферные течения распространяются так же свободно, как над поверхностью моря, и, сообразно их изменению, чередуются холода и жары, периоды влажности и засухи. На этих высоких равнинах разность между зимними и летними температурами гораздо значительнее, чем на морском берегу. Там нередко бывают суровые холода, которые кажутся тем чувствительнее, что они сопровождаются сильными ветрами. Зимою часто выпадает снег, и белая пелена занимает иногда половину алжирской территории; в углублениях почвы снежные хлопья, наносимые ветром, скопляются огромными сугробами в несколько метров толщины; отряды войска, когда им приходилось совершать поход через снега, теряли больше, чем [336] одного из десятерых от непривычной стужи. Летом жара, усиливаемая отражением солнечных лучей от серой почвы, местами от крутых обрывов в скал, очень велика, хотя ее переносят довольно легко, благодаря сухости воздуха. Когда дует широкко, этот знойный ветер проникает через многочисленные проломы южных краевых гор и распространяется по плоскогорью, не теряя своей первоначальной силы. Но северные дождевые ветры приходят туда уже утратив большую часть влажности, которую они несли, так как склоны и вершины северных гор задерживают дождевые облава на проходе. На побережье почти каждый день можно видеть плавающие по небу облака, приносимые морским ветром, но которые постепенно тают и рассеиваются по мере движения к югу.

Средние температур и дождей в краевых горах и на плоскогорьях Алжирии:

 

Температура января

Температура августа

Средняя годовая

Дожди. миллим.

Горы

Тлемсен

9°,2 Ц.

26о Ц.

16о,8 Ц.

524

Форт-Насиональ

10°,1 Ц.

27о Ц.

14о,2 Ц.

982

Константина

8°,5 Ц.

26о,9 Ц.

15о,2 Ц.

408

Плоскогорья

Жервиль

7°,2 Ц.

25о,3 Ц.

14о,1 Ц.

126

Джельфа

7°,2 Ц.

27о,6 Ц.

15о,2 Ц.

176

Тебесса

8о,1 Ц.

27о,7 Ц.

15о,6 Ц.

251

За краевыми горами, ограничивающими на юге плоские возвышенности, начинается Сахара, характеризуемая особенными климатическими явлениями. Там обыкновенные ветры те, которые вращаются вместе с видимым движением солнца, описывая каждый день полный круг горизонта. Между этими малыми местными течениями воздуха начинает обрисовываться правильное движение северо-восточных пассатов; но за этим нормальным потоком следует второстепенный противоположный поток, подобный водовороту реки, — жгучий широкко, распространяющийся по плоскогорьям и до самого прибрежья 72. Таким образом весь климат Алжирии в большей части управляется явлением ветров, которые приходят из Сахары, принося сухой воздух. Ночное охлаждение, происходящее от лучеиспускания, весьма значительно: так, в уэде Риг случалось наблюдать температуру 3 градуса, следовавшую в ночное время за дневными жарами от 45 до 46 градусов. По рассказам путешественников, разность в температуре Тугурта достигала 63 градусов, от-7 до +54 Ц. Обильные росы образуются еще в северных областях Сахары [337] под влиянием этого ночного холода; но дожди очень редки: иногда они бывают представлены лишь крупными каплями, до такой степени насыщенными газом, что они разъедают известковую скалу; термические сжатия и расширения, действия ветров мало-помалу обращают в пыль части скалы, на которые упали дождевые капли, и в результате получаются совершенно правильные круглые отверстия, которые прежде считали пробуренными рукою человека 73. Иногда проходит несколько лет без того, чтобы выпал хоть один порядочный дождь, о котором бы помнили туземцы; впрочем, наблюдение метеорологов позволяют исправить несколько преувеличенные показания местных жителей: так, в Бискре, по наблюдением Коломбо, средняя дождей за время с 1878 по 1883 год составляла 77 миллиметров, а в 1884 — год совершенно исключительный — общее выпадение атмосферных осадков достигало 414 миллиметров, то есть почти в шесть раз превосходило нормальное количество (для определения климата Бискры, наблюдения того же исследователя и за тот же период времени, т. е. с 1878 г., представляют следующие данные: крайний минимум температуры, в декабре 1879 г.: 4о,7; крайний максимум, в августе 1879 г.: 42о,5; средняя годовая: 21о,9). В обыкновенные годы почти всегда ясно, и до самого края горизонта предметы обрисовываются совершенно отчетливо: черные пятна кустарника на отдельных дюнах, стада, группы шатров, арабы и верблюды, шагающие в песках черные точки, медленно движущиеся на сером фоне равнины, — все ясно представляется взорам в безграничном пространстве пустыни. Даже прибрежные местности Алжирии, хотя в меньшей степени, часто омываются этим светлым, удивительно прозрачным воздухом, который придает столько прелести пейзажам, и о котором путешественник с грустью вспоминает, когда едет по туманным странам севера, с их узкими горизонтами. Сколько французов, покинув Алжир без мысли о возврате, вернулись туда, однако, притягиваемые этим чудным мягким светом, который без их ведома сделался для них потребностью! 74

V.

Алжирская флора, мало отличающаяся от флоры западного Туниса, между границею и Мысом Бон представляет, однако, более определенные деления в своих различных областях, по причине преград, противопоставляемых горами и плоскогорьями [338] распространению растений. В прибрежной зоне и на северной покатости краевых гор растительные виды, приносимые водами, ветрами, людьми, составляют самую многочисленную и самую богатую флору, благодаря разнообразию почв, положение в отношении стран горизонта, местных климатов. Там встречаются еще леса, хотя пожары и варварская эксплуатация сильно уменьшили их протяжение. В лощинах по берегам рек, осина, тополь. ясень, соединенные в один массив сетью лиан, образуют непроницаемые чащи; на скатах гор леса состоят преимущественно из алепской сосны (pinus halepensis), можжевельника и других деревьев, принадлежащих к семье хвойных. Различные породы дуба — пробковый, quercus mirbeckii — также образуют большие леса, особенно в восточных частях алжирского прибрежья. На вершинах растут кедры, простая разновидность ливанского, от которого они отличаются только тем, что иглы у них немного короче; впрочем, они еще больше похожи на кипрский кедр 75. В молодости или в оврагах алжирские кедр часто принимает пирамидальную форму, тогда как на скатах он широко раскидывает свои ветви в виде короны; можно подумать, что это два разных дерева 76. Ботаники не указывают особых древесных пород, свойственных исключительно Алжирии, но они встречают там и сам заблудших представителей отдаленных флор. Так, в соседних с Ла-Калле лесах сырая почва по берегам озера Эль-Гут производит ольху, какую мы видим в сырых местностях Франции; там же встречается крушина (rhamnus frangula), ничем не отличающаяся от растущей в Бретани 77. В сырых и лесистых горах Тлемсена ботаник Кремер открыл один древесный вид, евфратский тополь (populus euphratica), который встречается только в Марокко и в Азии, на берегах Иордана и Евфрата; таким образом две половины области произрастания этого дерева разделены громадным пространством равнин, скал и гор, которое тянется через все побережье Средиземного моря, от Суэзского залива до Оранской бухты 78. Точно также дуб с листьями каштана (quercus castaneafolia), который до сих пор известен был только на Кавказе, распространен между городами Ла-Калле и Бужи, в горах Бабор, где он образует [339] высокоствольные леса, не уступающие лучшим лесам Франции 79. Каштан встречается в диком состоянии только на горе Эдуг, близ Боны. Вмешательство человека обогатило алжирскую флору многими другими древесными породами, происходящими из отдаленных стран: так, рощи и шпалеры эвкалипта уже изменили вид полей почти во всей северной Алжирии; к сожалению, не ограничились насаждением этих дерев в сырых землях, требующих осушения: их разводят также во многих местах на сухой почве, которую они еще больше ухудшают, лишая ее влаги, находящейся в нижних слоях.

Большинство алжирских лесов усеяны кустами, принимающими форму порослей, называемых в Корсике маки (от итальянского macchia, чащи деревцев, как лавр, мирт и пр.). чащей кустарника, характеризующих средиземную область растительности. Прежде это были настоящие леса, как их и теперь еще называют, и для того, чтобы они снова приняли свой лесной характер, достаточно было бы защитить их от пожара и пастьбы скота. Лес повсюду обнаруживает стремление разрастаться: вокруг каждого кедра весною видны сотни молодых побегов; но проходящая корова разом уничтожает несколько будущих деревьев. Уже опустошенные римлянами, истреблявшими целые леса в поисках драгоценного citrus, жизненного дерева (thuya articulata), пни которого так высоко ценились за их красивые прожилки и волнистые полоски, леса Алжирии, выросшие после того на горах, теперь снова уничтожаются угольщиками и сдиральщиками коры: опустошители срубают целые деревья, чтобы вырезывать трости из их ветвей. В настоящее время обширные «леса», простирающиеся на пространстве сотен квадр. километров, не содержат более ни одного дерева: они представляют лишь низкие деревянистые растения и кустарники, высотою от одного до трех метров, каковы: мастиковое дерево, крушина, ююба, земляничное дерево, мирт, вереск; бобовые, как, например, шильник и испанский дрок, там так же многочисленны, как в андалузских чащах кустарника; встречаются также пучки тапсии (thapsia garganica), пользовавшейся некогда такой славой в Киренаике под именем сильфия (silphium), и очень ценимой также алжирцами, которые называют ее бунафа, «отец полезного». Низкорослые пальмы, приводящие в отчаяние колонистов-распахивателей своими бесконечно переплетающимися корнями, но волокна которых употребляются в иных местах для выделки корзин, веревок, [340] растительного конского волоса, образуют почти одни обширные лесные чаши. Обыкновенно кустарник придает горам Алжирии печальный и монотонный вид, он скрывает под своею курчавою растительностью чистый профиль холмов, под его однообразной пеленой исчезают все выступы, все неровности рельефа почвы; но весною горы, покрытые цветущим дроком, кажутся одетыми в золотой плащ. Степи тоже убраны цветами, ослепительным ковром, который скоро сменяется серым колоритом растений, спаленных солнцем: только очень немногие из травянистых видов выносят жару и сохраняют свою зелень в продолжение всего лета.

Из 2.964 видов, составляющих, по Коссову, алжирскую флору (2.993, по Мэтью), 1.537 специально средиземных и 1.316 принадлежат к испанской флоре; 896 схожи с сицилийскими растениями. Точные статистические данные позволяют констатировать аналогию растительности на алжирском побережье с соответственными частями берегов Европы. Так, средиземная область провинции Константины своими растительными формами напоминает в особенности Сардинию, Сицилию, Италию и Мальту; флора Алжирской провинции соответствует физиономии растений северо-восточной Испании, Балеарских островов, южной Франции; флоры Орана и Мурсии, разделенные лишь узким рукавом моря, представляют большое сходство между собою. В алжирской флоре первое место занимают сложноцветные, составляющие около восьмой части всей растительности; за ними следуют бобовые и злаки 80.

Выше береговой области и по ту сторону краевых гор растительность меняется, не столько по причине изменения высоты над уровнем моря, сколько вследствие положения местности относительно стран горизонта и содержания в воздухе водяного пара. Маслина, характеристическое плодовое дерево прибрежной области и горных склонов, обращенных к Средиземному морю, не проникает в пояс плоских возвышенностей или, по крайней мере, встречается там лишь в виде кустов; однако, она растет еще в Джебель-Ауресе, на сахарской покатости этих гор, и в оазисах, лежащих у их подошвы. Пробковый дуб и алепская сосна исчезают на той же высоте, как и оливковое дерево: дуб quercus mirbeckii не показывается на склонах, омываемых недостаточно влажным воздухом; выше 1.6.00 метров не видно более зеленых дубов. В Джурджуре кедр начинает образовывать целые леса на различных высотах, от 1,050 до 1.200 [341] метров, и поднимается по склонам выше, чем другие древесные породы; по мере того, как поднимаешься в гору. дубы постепенно исчезают на северном склоне, а сосны — на южном, уступая место кедрам 81. В соседстве [342] краевых гор растительность продолжается на плоскогорьях авангардом смелых деревьев: сосны, можжевельника и ясеня; но их приземистый, искривленный ствол, их скудная растительность свидетельствуют о трудности акклиматизации: они являются как бы чужеземцами во враждебном им [343] климате. Единственное дерево, встречающееся на плоскогорьях, вдали от гор, и вполне освоившееся с этой средой сильных ветров, сухого воздуха и крайностей температуры, это — бетум, род терпентинного или фисташкового дерева (pistacia atlantica), издали похожий на дуб; он стоит одиноко и своею черною листвой прерывает однообразие сероватой поверхности бесконечной равнины. Некоторые виды тамариска растут в падях, на краю оврагов, в которых бегут быстрые воды после таянья снегов; по краям редких дагия, в которых сохраняется влажность в продолжении нескольких месяцев, появляются различные растения европейского типа. За исключением терпентинного дерева, тамариска, редких древесных видов, живущих в лощинах, и пород, насажденных колонистом вокруг станций военных или гражданских, — в области высоких плато нет ни деревьев, ни кустарников; большие зонтичные, виднеющиеся там и сям на возвышениях почвы, словно вырезанные на небе, кажутся деревьями гигантских размеров. Характеристическую растительность составляют жесткие травы. Высокие части плоскогорья, на пространстве около 4-х миллионов гектаров, покрыты большими злаками рода ковыль (stipa) и особенно видом, хорошо известным в промышленности под именем альфы (stipa tenacissima), но долины заключают другое растение, ши (artemisia herba alba), тот вид чернобыльника, сухие листья которого арабы курят, как табак, и который населяет обширные пространства северной Африки, от мароккского Атласа до принильских пустынь. На всем оранском юге, контраст между двумя площадями растительности, артемизией и альфой, указывает в то же время контраст высот в общем рельефе страны 82. На высоких восточных плато, именно в равнинах, по которым кочуют племена немемша и гаракта, господствующее растение — гетаф (atriplex halimus), очень любимый верблюдами; маленькие пучки его покрывают почву на необозримое пространство 83. Дис (apmelodesmus tenax), похожий на альфу, — тоже одно из самых обыкновенных растений на плоскогорьях; арабы кроют им свои хижины и вьют из него веревки. Между тайнобрачными белый трюфель, или терфас (tuber niveum), так распространен на высоких оранских плоскогорьях и в Годне, что составляет значительную часть продовольствия жителей; вскоре после дождей, этот клубень обнаруживается маленьким вздутием почвы, и, чтобы собирать его, нужно только разрыть землю на [344] небольшую глубину. Кое-где на земле около пучков травы стелется лишай, называемый солдатами «manne», а у ботаников известный под именем parmelia esculenta (сапога).

Сахарская область не есть страна, лишенная всякой растительности, как обыкновенно думают; не говоря уже об оазисах, где подлесье пальм состоит из плодовых деревьев различных пород и многочисленных трав, сотни растений развиваются на глинистых, каменистых, песчаных или болотистых пространствах пустыни; как и на высоких плато, бетум или фисташковые деревья с широким зонтиком, с могучим стволом, откуда вытекает смола, похожая па хиоссую мастику, показываются там и сям, покрывая серую землю черною тенью, к которой направляются стада; в этой области дерево представляет более поражающий предмет, чем гора. Но растение с европейскою физиономиею довольно редки в Алжирской Сахаре; сахарская флора не представляет почти никакого сходства с итальянской; более всего сродства замечается с флорами Египта, Палестины, Аравии, южной Персии. Коссон, излагая закон последовательности растительных видов с севера на юг Алжирии, говорит, что по мере удаления от морского побережья по направлению меридиана, приближаешься менее к тропическому поясу, чем к зоне Востока. В целом сахарская флора, заключающая 560 видов, в том числе около сотни особенных, исключительно ей свойственных, отличается однообразием видов на больших пространствах. Большинство этих растений многолетние, тощие, усаженные иглами или узкими листьями, и живут особняком, уединенными пучками. Тамариск и дрок — почти единственные деревья; но легко было бы увеличить их число, и европейцы уже сделали успешные попытки насаждения разных древесных пород в соседстве бьющих из земли ключей. Даже пески могут покрываться растительностью. Различные растения, прозябающие в диком состоянии, родятся на дюнах и способствуют укреплению, если не верхней части, которая движется, смотря по направлению ветра, то, по крайней мере, нижних ее скатов: постепенное прикрепление песчаного бугра и преобразование его в постоянный холм происходит от основания к вершине. Разные виды дрока являются единственными представителями древесной растительности на дюнах и образуют в промежуточных узких долинах или оврагах округлые и редко разбросанные кусты. Травянистые растения также встречаются в сыпучих песках, которые они скрепляют своими корнями: таков злак, называемый дрин (arthratherum punges), семена которого заменяют ячмень во время [345] голодовки, для прокормления людей и скота: в среднем, три меры зерен дрина обмениваются за одну меру ячменя 84.

Фауна Алжирии, как и ее флора, составляет часть средиземной зоны, свидетельствуя о существовавшей в прежние времена непрерывности материков. Мавританские животные принадлежат не к континенту Африки, но к Европе. Почти все виды общи — или, по крайней мере, прежде были общи — двум странам, которые в настоящее время разделены водами Внутреннего моря. Однако, по мере того, как подвигаешься к югу, удаляясь от морского побережья, аналогия уменьшается и, наконец, совсем исчезает, сначала для млекопитающих, затем для птиц; в южной области замечается даже между алжирскими видами и видами Нубии, Абиссинии, Сеннаара все более и более разительные сходства 85. Несмотря на существование пустыни, которая, впрочем, прежде была менее обширна и более богата растительностью, многие животные виды могли переселяться из Центральной Африки в Мавританию и таким образом придавать некоторое сходство местным фаунам; но что касается раковин, которые перемещаются медленно и могут переходить лишь узкие пространства, неблагоприятные их развитию, то нормальное распределение видов сохранилось до сих пор; между малакологической фауной Алжирии и Судана замечается полный контраст. Один только вид раковин, общераспространенный в пустыне, melania tuberculata, не принадлежит ни к какому из центров европейской системы и происходит из собственно африканского центра; но этот вид можно считать почти космополитом: его находят в Египте, в Передней Азии и даже в Индии и на Маскаренских островах; он составляет единственное звено, связующее малакологические фауны Северной и Центральной Африки. Нельзя также делать сближение между раковинами Алжирии и раковинами островов Атлантического океана, Канарских и Мадеры: единственные виды, общие этим двум областям, — это прибрежные формы космополиты, встречающиеся повсюду, где влияние Средиземного моря могло быть ощутительно в каком-либо геологическом периоде 86. Таким образом, по происхождению своих животных видов, Алжирия совершенно отграничена на юге и на западе; во внутренней своей части она также делится на области, ясно обособленные климатом: по Бургинья (Bourguignat), в алжирской [346] территории с севера на юг следуют одна за другою шесть параллельных фаун: прибрежная, горная, затем фауна плоских возвышенностей, за которой следуют вторая горная и вторая прибрежная, то есть фауна исчезнувшего моря; далее идет фауна пустыни. Из всех этих фаун горная обнимает наибольшее число видов. Некоторые фауны занимают площадь, точно обведенную течением рек: так, одна ящерица водится только в треугольном пространстве, ограниченном с одной стороны Сигом, с другой — Шелифом 87.

Для одних и тех же форм установился некоторый контраст между Алжирией и средиземным побережьем Европы. Однородные виды разнятся величиной, именно алжирские вообще мельче, что, без сомнения, зависит от их вынужденной большей умеренности в пище: в Алжирии природа скупее на счет корма, но она дает им более блестящее одеяние; более яркий свет отражается даже в шерсти зверей, исключая те области, где животное, чтобы не отличаться окраской от окружающего сероватого пространства, приняло, в силу миметизма, угрюмый колорит пустыни. Периоды воспроизведения и линяния наступают у алжирских млекопитающих и птиц позднее, чем у их европейских родичей, хотя, казалось бы, должно быть наоборот: причина тому — опасности, которым иначе подвергались бы во время весенних дождей новорожденные и животные, лишенные теплой зимней одежды 88.

С тех пор, как алжирская фауна отделена от европейской морскими пространствами, та и другая изменились, не столько вследствие образование новых разновидностей, сколько по причине исчезновения многих старых видов. Из двух половин средиземной области Европа, ранее заселенная и распаханная в большей части своего протяжения, конечно, потеряла сравнительно больше видов из своей первоначальной фауны; но и в Мавритании число животных пород уменьшилось, даже в исторические времена. Не подлежит сомнению, что слон жил две тысячи лет тому назад в лесах Нумидии; охотники ловили его там, чтобы везти в Рим, где он участвовал в боях цирка. Теперь неизвестно даже, к какой разновидности принадлежал этот представитель больших толстокожих, но, по всей вероятности, он был той же породы, как слоны Мальты и Испании, кости которых находят в пещерах 89: на скале эль-Хенга, между Гельмой и Уэд-Зенати, иссечены грубые барельефы, изображающие слонов и еще какое-то бесформенное жи-

(стр. 347-349 отсутствуют в скане. – прим. расп.) [351]

ручили 90. Дикий кабан тоже довольно редок и встречается почти только на крутых горных массивах, господствующих над высоким цоколем плоскогорья. Газели, принадлежащие к трем различным видам, стараются держаться подальше от человека и спускаются с плоскогорий к сахарским пустыням; но иногда недостаток воды заставляет их возвращаться на высоты. Недавно, когда еще охоты в больших размерах не опустошили плоских возвышенностей, можно было встретить стада в двести или триста газелей, так тесно скученных, что иной раз они мешали друг другу бежать, и сталкивающиеся рога их «производили шум, напоминавший барабанную дробь». Тушканчики живут еще мириадами в своих подземных галереях; на восточных плато, в окрестностях Тебессы и Хеншелы, встречается грызун того же рода, очень похожий на степного зайца: это — гунди 91.

Хотя высокие плато уже перестали быть главным местом охоты, однако, там все еще сохраняются традиции высшего звероловного искусства. Феодальные фамилии края держат ловчих соколов из породы балабана (falco laniarius), и имена славнейших из этих «пернатых охотников» переходят из уст в уста на всем пространстве Алжирии. Прекрасные борзые, или «слуги», тоже высоко ценятся, имеют своих льстецов и историографов, тогда как другие собаки, презираемые мужчинами, избиваемые женщинами, остаются в полудиком состоянии: как большинство кошек, они привязываются к месту, а не к хозяину 92, и бродят вокруг шатров, наводя страх на путешественников. Из всех товарищей алжирского охотника ни один не пользуется такою любовью, как его конь, и, действительно, на всем севере нет лошади, которая превосходила бы алжирскую статностью, ретивостью, кротостью, умеренностью и неприхотливостью в пище, неутомимостью и выносливостью к переменам температуры.

Зоология, как и ботаника, ясно указывают на сродство южной Алжирии с Востоком в отношении животного и растительного царств. Газели, встречаемые иногда на высоких плоскогорьях, принадлежат к тем же видам как газели Аравии; египетский заяц, lepus isabellinus, водится также в Сахаре; меха, нубийская антилопа addax, была найдена и в алжирских дюнах; там можно видеть так же африканского буйвола, уаш, называемого «варварийской коровой», у которого глаза помещены по бокам и как бы назади его [352] длинной головы; феннек, canis zorda, подкрадывающийся к хижинам оазисов в уэде Риг, ничем не отличается от своих родичей, обитающих в Нубии и на скатах абиссинских гор. Гадюка рогатая (vipera cerastes) и многие другие виды пресмыкающихся общи Египту и алжирской Сахаре 93. Огромная ящерица уаран, называемая также египетским караульщиком (monitor), часто встречается в Сахаре и даже в проходах, поднимающихся к плоскогорьям; попадаются экземпляры, достигающие метра в длину и похожие на маленьких крокодилов. Туземцы очень боятся этой ящерицы, которой они приписывают волшебную силу: сложилось поверье, что от удара ее хвоста женщина становится бесплодною, а мужчина импотентным: оттого кто хочет овладеть этим опасным животным, употребляет величайшие предосторожности, чтобы не подвергнуться фатальному удару. Рассказывают, что уаран сосет коз и овец, обвивая свой хвост вокруг их задних ног, и даже усиленные толчки жертвы не могут заставить его выпустить добычу. Подобно хамелеону, уаран, говорят, смертельный враг гадюки рогатой, и когда эти два гада встретятся, бой между ними оканчивается не иначе, как смертью одного из борцов 94. Другой замечательный вид того же семейства — добб, или пальмовая ящерица, нежное мясо которой употребляется в пищу жителями юга, а из кожи ее выделывают саше и коробки. По рассказам туземцев, в знойной области, отделяющей оазисы и красные горы от плоскогорья, водится несметное множество змей. Один из видов, описываемый арабами, но еще не виденный натуралистами, походит на найю индусов или очковую змею, судя но тому, что рассказывают о раздувании ее шеи под влиянием гнева; арабы называют ее «тамой» 95. Пифоны тоже, говорят, очень многочисленны в этой сахарской мархии 96. Что касается крокодила, которого считали совершенно исчезнувшим из Мавритании с исторической эпохи, то он еще существует в текучих и стоячих водах пустыни. Окапитэн первый открыл этого зверя в русле уэда Джедди, а после того его находили в верхних притоках Игаргара.

Насекомоядные птицы, которых охотники преследуют только в окрестностях городов, чрезвычайно многочисленны, так что в некоторых местах полеты их, словно тучи, застилают небо. Обилию этих птиц следует приписывать редкость гусениц и [353] бабочек 97. Саранча (adipoda cruciata), этот величайший бич Алжирии, бывший одною из главных причин страшного голода 1867 года, кишит мириадами только в исключительные годы; обыкновенно же размножение сдерживается аистами, этими «провидениями земледельца». На плоскогорьях Сетиф иногда видали тысячи аистов, выстроившихся в боевую линию и клювами пробивающих движущуюся стену саранчи 98.

VI.

Перемены, совершившиеся в исторические времена в человеческом населении Алжирии, еще гораздо значительнее, чем перемены флоры и фауны, да при том от вмешательства того же человека, как разрушителя и созидателя, произошли и главные видоизменения в окружающем мире животных и растений. История переселений, войн, смены одного народа другим дополнялась историей видов вновь вводимых или изгоняемых, приручаемых или опять обращавшихся в дикое состояние.

Первый вопрос, который сам собою представляется относительно жителей Алжирии, есть следующий: принадлежат ли они, подобно животным и растительным формам, к общей области, обнимающей, на севере и на юге, все берега западного бассейна Средиземного моря? Тот характер единства, который являет нам органическая жизнь в ее совокупности на всей окружности Западного моря, от Прованса до Магреба, повторяется ли также и в людях, если не для всех элементов населения, то по крайней мере для элементов, составляющих его основу? Пока еще нельзя ответить положительно на эти вопросы; но нет сомнения, что существовали большие переселения и частые сношение от одного берега к другому: наверно была эпоха, предшествовавшая истории, когда по обе стороны моря группы населения жили общей цивилизацией, каково бы ни было, впрочем, их происхождение, одинаковое или различное. Во всей Мавритании, и особенно в провинции Константине, на туниской границе, встречаются мегалитовые памятники, подобные тем, какие мы видим в западной Европе: их насчитывали уже десятками тысяч, но исследователи все еще находят новые, несмотря на то, что эти остатки седой старины слишком часто уничтожаются местными жителями, которые употребляют их как материал для постройки домов иди мощения дорог. В равнине Меджаны, к востоку от Селифа, Пайен определяет в десять тысяч [354] число менгиров (длинные могильные камни), рассеянных по одиночке или группами среди степи: можно подумать, что видишь перед собою окаменелый народ, тем более, что средняя высота камней почти равна высоте малорослых людей. Дольмены (плита, в форме стола, положенная на двух, вертикально стоящих камнях) или кбур-эль-джухала, то есть «языческие могилы», по большей части меньше столов того же происхождения, существующих еще в Бретани и в Вандее, из чего заключили — одни, как Бертран, что мегалитовое искусство Алжирии было еще в зачаточном состоянии 99, другие, как Федэрб, что оно, напротив, является нам уже в состоянии упадка 100; однако, офицеры генерального штаба, занимающиеся триангуляцией восточной Алжирии, между городами Ла-Калле и Сук-Ахрас, находили могильные плиты огромных размеров, почти не уступающих по величине бретонским дольменам Гавр'инниса и Локмариакера. Кроме столов и высоких камней, в Алжирии находят всевозможные формы мегалитовых построек — кромлехи, или ряды камней, симметрично расположенных в виде круга, груды больших камней, могилки, имеющие на вершине дольмен или на скатах концентрические ограды, террасы, окруженные перилами, подземные камеры, иссеченные на скале, камни с выдолбленным углублением в форме чашки, жертвенники, ряды «ганутов», или «лавок» в склепах, «куши», или гробницы в виде цилиндрических печей, прикрытых большой плитой, «базины», или горки, состоящие из концентрических слоев в виде пирамиды со ступеньками. В алжирской Сахаре, Тейсеренк-де-Бор, Фо и Фуро открыли также большие глиняные сосуды, приставленные плотно один к другому, которые служили гробами: голова и туловище покойника занимали один сосуд, ноги помещались в другом.

Остатки смолистого дерева, находимые возле черепков глиняной посуды, и еще более — слои отесанных кремней, рассеянные там и сям, не только на высотах, но также на гамадах и даже в пустыне, между Тугуртом и Гадамесом 101, принадлежат к числу фактов, на которые ссылаются геологи, как на доказательство перемен, происшедших в относительно недавнее время в климате Африки. Близ Гамман-эль-Месхутина, могилы в Рокниа, относящиеся частью к бронзовому веку, заключают в себе тысячи моллюсков, расположенных последовательными слоями: по исследованиям Бургинья, многие виды раковин, живших тогда в этой стране, вымерли или, по крайней мере, стали очень [355] редки; не менее замечателен тот факт, что один вид постепенно изменился в течение этого периода Рокнийских могил: из века в век он стремился принять все более и более плоскую форму. С этих эпох каменных орудий и шлифованных топоров, которые употреблялись населениями, жившими даже в более сыром климате, мегалитовое искусство продолжалось в периоды писаной истории и даже до новейших времен. Во многих некрополях находили грубые камни туземцев вперемешку с четырехугольными столбами римлян, с колоннами, с плитами, покрытыми надписями ливийскими или двуязычными. Берберские племена еще недавно воздвигали камни на своих кладбищах. В начале XVII столетия некоторые кабильские «джемаа» имели обыкновение ставить подле места их сходов менгир, который должен был напоминать будущим поколениям о решениях, принятых народным собранием 102.

Под камнями дольменов (кбур-эль-джухала) и «куш» открыли множество скелетов, почти всегда лежащих на левом боку и с согнутыми коленями: способ погребения везде один и тот же, каковы бы ни были предметы, положенные возле покойника — грубые глиняные сосуды и каменные орудия, или кольца и браслеты из серебра, меди, бронзы и железа. Черепов собрано, правда, немного, но и тех, которые были измерены и классифицированы, вполне достаточно, чтобы доказать, что в эту доисторическую эпоху, до пришествия римлян, вандалов, византийцев и арабов, существовали между коренными жителями, ныне смешиваемыми под общим именем аборигенов, два типа, явственно различавшихся формой черепа и, как полагают, имевших также различное происхождение. Те и другие были длинноголовые (долихокефалы), но у людей, принадлежащих к рослому типу, макушка была откинута назад, вместо того, чтобы находиться, как у людей другой расы, прямо над слуховым проходом; диаметр наибольшей ширины, измеряющий головной указатель черепа, тоже был передвинут к затылку; скуловые дуги были очень выдающиеся также как выступы носа и лобные кости. Такое же устройство черепа встречается в наши дни у большинства бискров и номадов. которые кочуют около оазисов и часто порабощали их обитателей; замечено, кроме того, что у этих индивидуумов волоса на голове расположены так, что образуют остроконечный пучок на середине лба. Строением скелета эти люди тоже отличаются от своих соседей: прислонясь к стене, они не могут вытянуть рук, прикладывая их плотно: позади плечевой кости [356] всегда остается значительный пустой промежуток. Это особенное образование рук объясняет, может быть, привычку туземцев помещать свою палку позади шеи и держать ее, сгибая руки с той и другой стороны и опираясь на середину палки заднею, самою тяжелою частью своего черепа. Что касается второго типа, находимого в древних могилах, то он походит на тип нынешних обитателей оазисов. У этих последних череп пропорциональный, лицо прямое, руки расположены как у европейцев, но они худощавы и малорослы; людей этого типа можно видеть также в самых высоких частях Джурджуры, в соседстве беглых племен обезьян, как будто те и другие принуждены были искать убежища на неприступных горах 103.

В первые времена французской оккупации все туземцы Алжирии были смешиваемы под общим именем арабов, да и теперь еще часто случается, что не делают никакого различия между арабами и берберами: вновь прибывшие европейцы воображают, что все коренные жители края принадлежат к одной и той же расе. Впоследствии, заметив большой контраст, существующий между потомками аборигенов и потомками арабских завоевателей, они легко впадают в новую ошибку, полагая, что все не-арабы, вообще обозначаемые именем берберов, составляют одну и ту же этническую группу: в действительности эти туземцы тоже представляют различные типы, и, изучая их, скоро приходишь к убеждению, что многие элементы, различного происхождения, способствовали образованию племен, называемых берберами, в противоположность группам арабского происхождения. Кроне контраста, который представляют между «берберами» люди, различающиеся ростом, расположением членов, формой черепа, существует еще другой, зависящий от цвета кожи и волос. В северной Африке встречаются блондины и рыжие, хотя огромное большинство населения состоит из брюнетов. Во всех племенах можно встретить людей со светлыми волосами и даже с голубыми глазами; со времен Шау все путешественники говорят о белокурых африканцах, которых они видели сами или о которых слышали; а в последнее время точные наблюдение позволили констатировать их географическое распределение. Они многочисленны в Джебель-Ауресе и особенно близ Хеншелы и в джебеле Шешар; в провинции Константине число их доходит, по Федэрбу, до одной десятой всего населения. Деи-хаджи, живущие в долине притока Сафсара, к юго-востоку от Филиппвиля, производят свой род от белокурых предков, хотя [357] скрещивание с соседними племенами сообщили большинству из них темный цвет глаз и волос; сами себя они называют Улад-эль-Джухала, «Сыны язычников», и еще недавно у них существовал обычай воздвигать на могилах умерших массивные камни, вокруг которых они совершали религиозные церемонии 104. Этот факт дает некоторое основание гипотезе ученых, приписывающих сооружение алжирских мегалитов белокурым народам, пришедшим с севера через Иберийский полуостров и Гибралтарский пролив; в этих африканских блондинах видели также потомков римских наемников, и именно галлов, которым римлянами поручено было защищать южные границы. По мнению некоторых писателей, вандалы, оттесненные Велизарием в горы Аурес, в 533 году, не исчезли совершенно: благодаря высоте долин, эти переселенцы с дальнего севера приспособились к африканскому климату, и теперь этих единоплеменников скандинавов причисляют к берберам Алжирии 105.

Римляне тоже не пропади бесследно. Известно, как велико было их влияние в течение веков. Сотнями считают сохранившиеся еще остатки их городов и военных постов, десятками тысяч собранные до сих пор их надписи. Еще и в наши дни, на плоскогорьях провинции Константины, присутствие их кажется более заметным по их сооружениям, чем присутствие французских колонистов. Там руины древних городов более многочисленны и гораздо более обширны, чем европейские города новейшей постройки. Даже с этой стороны они заняли весь горный массив Ауреса (Aurasius) и проникли далеко в глубь пустыни. На юге Алжирской провинции тоже видны их развалины на границах Сахары; в западных областях они, но крайней мере, воздвигли многочисленные города на средиземной покатости Телля. Их колонисты, поселившиеся по большей части на высоких плато Нумидии и Мавритании ситифийской 106, то есть в областях, где климат самый здоровый и наиболее подходящий для сохранения их расы, наверно оставили своих потомков в Алжирии. Так, римский тип очень хорошо сохранился у племени улад-эль-аскер, или «сыны воинов», в восточной Кабилии 107. Хотя добрые мусульмане, жители Тебессы называют себя «римлянами»: для них имя «руми» не смешивается с именем христианина, как у других магометан Алжирии. [358] В 1842 году, когда французы овладели этим городом, между жителями его ходили еще римские монеты 108. Из десяти подразделений племени амамра, обитающего в северной части Джебель-Ауреса, два слывут за потомков римлян, три, говорят, берберского происхождения, а остальные, основанные марабутами, образовались уже после мусульманского нашествия 109.

Какова бы ни была, в первоначальном населении Алжирии, доля завоевателей или колонистов, пришедших из Европы, предания, также как различные исторические свидетельства, указывают на восточные области как на место происхождения иммигрантов: это из Азии прибывали последовательно завоеватели или мирные переселенцы, употребляя иногда долгие века на прохождение этапов, разделяющих долину Нила и остров Магреба. Так пришли древние либу, то есть ливийцы, давшие свое имя всему континенту, и представителей которых мы видим в луата или лиуата, одном из могущественных племен Берберии во времена арабского завоевания 110. Магометанские полчища, покорившие население Мавритании, затем гиллалийские племена, которые осели в открытых равнинах, оттеснив прежних жителей в высокие долины гор, только следовали за общим эмиграционным движением, которое из века в век направлялось на запад. При том перемены почвы и климата, иноплеменные нашествия и вытеснение одного народа другим, естественно, сопровождались соответственным изменением в нравах жителей, каково бы ни было происхождение последних, и усиливало или сглаживало контрасты между ними. При вступлении в страну, берберские покорители, по всей вероятности, мало отличались от своих преемников, арабских завоевателей. Война, набеги, грабежи развили у них привычки, вполне подходящие к кочевому образу жизни, покорение, обложение правильною данью заставили многие племена прикрепиться к земле, променять степную жизнь на быт земледельца. Род занятий не всегда служит верным указателем этнического происхождения. За много веков до прибытия арабов, нумиды или нумидийцы, отчасти предки населения, называемого берберским, тоже были «номады», как, вероятно, показывает и самое их имя. Плиний говорит, что они беспрестанно меняли пастбища, унося с собою колья своих жилищ: подобно нынешнему арабу, древний нумидиец быстро строил себе хижину, «гурби», рядом [359] с местом пастьбы своего скота. В настоящее время деление между расами указывается, хотя не вполне точно, образом жизни, кочевым или оседлым. Бродячие пастухи — в большинстве арабы; земледельцы с постоянным местом жительства обозначаются обыкновенно собирательным именем берберов.

Одно только из племен Северной Африки, обитающее в долинах мароккского Атласа, носит специально это древнее этническое название берберов, которым оно, впрочем, гордится 111; но, применяемое к совокупности населений, многочисленное происхождение которых ученые разыскивают в разных местах: в самой Мавритании, в западной Европе и в азиатских странах, соседних с Египтом, — это слово не имеет точного значение, и между отдельными народцами, между шауйа и рифеном, кабилом и тарги, замечается большое различие нравов и обычаев, соответствующее, может быть, различию происхождение амазигского, луатского, зенатского, гетульского или гештульского. Имя «бербер» имеет общий смысл только с точки зрения глоссолологической, так как оно применяется ко всем туземцам, которые говорят, или говорили в исторические времена одним из языков, принадлежащих к ливийской семье. Эта группа наречий, бывших в употреблении у тамагутов, которые изображаются на египетских картинах, сохранилась через тысячу лет под своим древним именем: у туарегов и различных народцев Сахары ее и теперь еще называют тамагак, танагуг или тамашек; близкими к языку тарги наречиями говорит большое число других народцев Африки, от западных оазисов Египта до берегов Атлантического океана. Семья берберских диалектов, по-видимому, приближается к семитическим языкам, не словарем, но гортанными звуками, синтаксисом, грамматикой; хотя она составляет, вместе с коптским наречием, группу хамитских говоров 112, но носит на себе все признаки восточного происхождения, и, опираясь главным образом на это сходство языков, некоторые писатели хотели, справедливо или нет, установить сходство рас.

Но хотя между берберами и их соседями арабами существуют всевозможные переходные типы, замечаются, однако, большие различие между этими двумя главными группами алжирского населения. Истые семиты, представляемые арабами, резко отличаются от различных народцев, ранее их поселившихся в стране. У джурджурских кабилов, [360] принимаемых за типичных представителей берберской расы, череп и облик менее овальные, чем у арабов, лицо более широкое и более полное, лоб менее правильный и не так подавшийся назад, брови менее выгнутые; нос редко орлиный, чаще широкий и короткий, подбородок энергический, рот довольно большой, обрамленный толстыми губами. Ансамбль физиономии редко отличается той тонкостью черт, какую мы замечаем у арабов, но выражение лица более простосердечное, глаза более живые; мускулы очень крепки. Если тело не имеет той же гибкости, как тело араба, то оно превосходит последнее силой и, по наблюдением Дюгуссе, крепче держится на ногах: сильно выгнутая ступня кабила оставляет в сыром песке более глубокий отпечаток пятки и большого пальца, чем обыкновенная ступня араба или европейца. Кабилы вообще менее смуглы, чем арабы, что объясняется их более оседлым образом жизни. В среднем, они мало отличаются от южных европейцев, и между ними встретишь тысячи индивидуумов, которых, если бы они переменили костюм, легко было бы смешать с оверньятами, кадюрками или лимузинцами. Так называемые арабы в окрестностях Саиды и Френды, почти чистокровные берберы, несмотря на их родословную, напоминают самую обыкновенную крестьянскую физиономию на французском юге 113.

С духовной или нравственной точки зрения, контраст между арабами и людьми племен, называемых берберскими, не менее значителен, чем с точки зрения физической; впрочем, эти контрасты в большей части объясняются различием среды и образа жизни. Хотя между берберами есть народы кочевые по преимуществу, как, например, туареги, однако, они охотно переходят к оседлой жизни, когда это позволяют естественные условия местности, или когда представиться удобный случая, Горцы-земледельцы по большей части, они, понятно, не могут иметь нравов и обычаев, политических и социальных учреждений, подобных тем, какие мы находим у жителей раввин, пастухов и воинов. Кабилы отличаются трудолюбием, предприимчивостью, большим практическим смыслом: они любопытны, любят посмеяться, большие спорщики, желают отдать себе отчет во всем, что видят. Они умеют удивляться и восхищаться, тогда как араб старается казаться бесстрастным и равнодушным ко всему. Они не впадают в мистическое созерцание; суеверные, как все невежественные люди, они не придают большой цены религии в своей повседневной жизни и в управлении [361] их обществом; они не обладают образным языком семитов, и трубадуры их не украшают рассказ изящными оборотами речи, остроумными сравнениями, утонченными прелестями стиля, которые так любит арабский поэт. Гордые, как и подобает людям, имеющим право на уважение за свою трудовую жизнь, они отличаются в высокой степени чувством собственного достоинства и [362] требуют прежде всего, чтобы к ним относились с должною справедливостью; у тех из них, которым французы оставили общинное самоуправление, существует полная равноправность между всеми членами общины. Кабил не обладает в такой же степени родовым духом, как араб, житель равнин, однако, индивидуальные и партийные интересы уравновешиваются в его общине с [363] такою точностью, что политическая жизнь идет у него правильнее и реже нарушается резкими переворотами, чем у араба 114.

Хотя, в целом, алжирские берберы, как земледельцы, поднялись на более высокую степень цивилизации, сравнительно с арабом, и хотя они, вероятно, единоплеменники тех же испанских мавров, которые, в средние века, когда Европа снова погрузилась в варварство, поддерживали бескорыстный культ науки, однако, они еще во многих отношениях подчиняются преобладающему влиянию арабов. Эти последние, как потомки завоевателей, сохранили еще частицу того престижа, который некогда дала им победа; кроме того, это они принесли религию ислама, они поставляют марабутов и ученых. Они — «люди Книги», и это, благодаря им, кабильские дети умеют читать и говорить наизусть стихи Корана. Несмотря на кочевую жизнь, арабы в большей степени, чем оттесненные в горы берберы, пользуются выгодами, которые доставляет относительная национальная связь: в самом деле, обитая в равнинах, они находятся в постоянных сношениях между собою, через посредство «братий» всяких орденов; к их же выгоде служит влияние цивилизованных мавров на внутренних рынках и в портах морского прибрежья. Берберы, хотя численно превосходящие арабов, не составляют сплоченного национального союза, который позволял бы им оказывать достаточное сопротивление напору окружающего их арабского мира, и во всех частях Алжирии указывают берберские племена «арабизованные», утратившие свой первоначальный язык, часто даже предания своей расы: иногда даже, как это замечал уже ибн-Халдун 115, преобразование доходит до того, что выдумывают ложные родословные: насчитывают десятки кабильских народцев, претендующих на арабское происхождение, тогда как известно не более двух групп, первоначально арабских, которые, будучи поставлены в особенные условия и разобщены со своими соплеменниками, по необходимости должны были берберизоваться. Даже племена, сохранившие родные наречия, кабилы Джурджуры, шауйа Джебель-Ауреса, некоторые группы Дахры, берберы мароккской границы, ввели в свой говор множество арабских слов и оборотов; они забыли древнее письмо тефинаг, надписи на котором встречаются еще в разных местах Алжирии 116. Те из них, которые обучаются, получают образование чрез посредство арабского языка, [364] который является в одно и то же время языком религиозным, гражданским и литературным, но в котором они никогда не достигают такого совершенства, чтобы выговаривать правильно все звуки 117.

Слово «аит» — «ида» в южном Марокко — применяется только к берберам. Точно также большинство племен, перед именем которых стоит арабское слово «бени» (сыны или потомки) — берберской расы, тогда как слово «аулад» — или чаще улад, улед в алжирском говоре — прилагается почти всегда к народцам арабского происхождения, безразлично, пришли ли они во время первого завоевания, или при последующих переселениях. Но и это не безусловное правило, и относительно многих групп, носящих название "улад", является вопрос: действительно ли они арабы, или только «арабизованные» берберы? Племя улад-абди, в Джебель-Ауресе, — несомненно берберы 118. Вследствие неопределенности классификации, различные писатели сильно расходятся между собой в определение численности рас, населяющих Алжирию. В то время, как Федэрб 119, Варнье, Дюваль, Мак-Карти насчитывают на алжирской территории слишком два миллиона берберов, в том числе около 900.000 говорящих еще ливийским языком, — Помель находит их не больше одного миллиона 120. Различия и контрасты, порожденные языками с образом жизни, передвижения, вольные или невольные, массовые ссылки или интернирование делают невозможным всякое общее описание: приходится изучать отдельно в каждом равнинном или горном округе этнические группы. Очень многие из тысячи или тысячи ста племен, насчитываемых в Алжирии, состоят из элементов различной расы; есть даже второстепенные группировки или подразделения, как-то «дуаре», «дашера», «ферка», «арш»: они могут разниться между собою этническим составом в одной и той же кбайле или союзе племен. Некоторые народцы представляют лишь смешанное собрание семейств всякого цвета и всякого происхождения, сошедшихся из всех частей страны: по французскому выражению, это — «Beni Ramasses» (арабский сброд). Такие сборные племена можно видеть в предместьях каждого города.

Главная масса чистокровных арабов населяет западные области Алжирии: город Маскара можно считать их естественной станцией: Абдель-Кадер, сам один из совершеннейших типов араба, выбрал этот [365] пункт центром своего царства. В соседних равнинах и долинах, также как на высоких плоскогорьях Оранского юга, не увидишь других домов, кроме зданий французской постройки: все туземцы, чистые арабы, живут в шатрах. По Федэрбу, арабское население Алжирии, включая мавров, живущих в городах, составляет только пятую часть общего числа жителей, то есть около 600.000 душ. Эта цифра, слишком преувеличенная, по мнению Мак-Карти, показалась чересчур малою некоторым другим писателям: она, в самом деле, была бы гораздо ниже действительности, если бы считать в числе арабов всех тех, которые выдают себя за таковых, связывая свою родословную с каким-нибудь шерифом, то есть потомком Пророка, или с какою-нибудь значительною личностью Ислама; но эти притязания на благородство происхождение не всегда оправдываются. В Алжирии у чистокровных арабов цвет лица матовый пли смуглый, волосы черные, борода редкая, зубы прекрасные, нос [366] орлиный, ноздри широкие и подвижные, глаза черные, вдавленные под орбитой, бровные дуги выступающие, уши оттопыренные, череп высокий, лоб открытый и выпуклый. Принимая за тип красоты Аполлона Бельведерского, находим, что у арабов ноги и шея слишком длинны относительно развития торса, а грудь слишком узка для их роста 121. Женщины сравнительно очень малорослы. В публике арабы умеют драпироваться с грациею и величавостью; они кажутся всегда важными, бесстрашными, проникнутыми чувством собственного достоинства; никогда не слышишь, чтобы они пели за работой, но у себя дома, в интимной жизни, они легко сбрасывают напускную торжественность, говорят и жестикулируют с большою живостью. Истые арабы очень плохие земледельцы: по их поговорке, «стыд и сошник в одно время входят в дом». Они не любят тихой жизни оседлого человека, им больше но душе [367] существование номада — приволье степей, скаканье на коне через необозримые пространства, убегающие в даль горизонты, миражи пустыни, группы шатров, разбитых на траве или на песке. Чтобы понять и полюбить араба, надо видеть его в степи, в его родной стихии: там он счастлив, гостеприимен, великодушен, сообщителен и разговорчив, там он с удовольствием рассказывает про свои экспедиции и охотничьи приключения 122. Потомки воинов, победоносно прошедших весь север Африки, от Египта до Марокко, истые номады, с презрением смотрящие на жалкий люд, живущий под кровлей, они охотно покидают родимые места; во всех концах Мавритании встречаешь одноплеменников, которые разбрелись в разные стороны, увлекаемые какою-то смутною потребностью перемены. Несмотря на суровую необходимость, заставляющую их делаться землепашцами или, по крайней мере, царапать почву, чтобы извлечь из нее случайную жатву, эти люди, от природы склонные к бродячей жизни, не привязываются к земле: они недостаточно строго уважают межевые столбы, водруженные колонистом, да и сами не умеют защищать с должным упорством принадлежащую им борозду. Их понятия о собственности далеко не отличаются тою точностью, какая требуется кодексом, принесенным новыми господами края: отсюда частые споры и столкновения, осложняемые иногда инстинктивною ненавистью одной расы к другой. Впрочем, арабы редко бывают собственниками: право на землю, без определения границ, присваивается всем племенем, а представителем племени является его глава, шейх, который и делается истинным землевладельцем и господином. Арабское общество почти всегда имеет феодальную организацию. «Как только вас будет трое, имейте старшого», говорит пророк 123. Религиозный фанатизм также держит арабов в состоянии враждебных групп, ибо они гораздо более, чем кабилы, склонны к мистицизму: большинство их люди верующие и подчиняются предписаниям Магомета, повторяя вполголоса те места Корана, где рекомендуется истребление неверных.

Таким образом, по своему образу мыслей и чувств, по своим преданиям и нравам, араб племен с трудом приспособляется к новой среде, которую создают вокруг него аппроприация и культура почвы, основание городов в деревень, постройка шоссейных и железных дорог; он становится постепенно чужим в стране, завоеванной его предками, и во многих округах вымирает, [368] уступая место людям другой расы. Одна из самых деликатных проблем алжирской демографии — это определить, в каких условиях географической и социальной среды арабы победоносно противятся неблагоприятным влияниям. Можно только сказать вообще, что им хорошо живется на высоких, достаточно орошаемых плоскогорьях, где перед ними открываются почти безграничные пространства для кочевки, и где французы пока еще основали только небольшое число станций военных к гражданских, тогда как вблизи городов или в самих городах они постепенно элиминируются: там раса их является уже в состоянии упадка, убиваемая нищетой, пороком, недостатком веры в будущее, угнетением, которое они испытывают от главных начальников. Той же участи подвергаются мавры, или «гадри» — резиденты — то есть цивилизованные мусульмане, живущие в городах прибрежья, на глазах у чужестранных властителей. Они быстро уменьшаются в числе, но, может быть, эта постоянная убыль происходит частью от неустойчивости самой расы, слишком смешанной, куда война, рабство, многоженство, захваты корсаров внесли множество самых разнородных элементов: берберов, сирийцев, черкесов, албанцев, испанцев и магонцев, итальянцев и провансальцев, гауссу, бамбару, пейлев и мандингов. Даже группы цыган, или гсани (геццани), проникли в алжирский Магреб, в то же время, как и андалузские мавры, изгнанные из Испании 124. Кулугли или кур-огли, потомки турок и туземных женщин, были прежде очень многочисленны в приморских городах и в некоторых внутренних селениях, служивших, при беях, местом ссылки 125. Эти метисы почти совершенно исчезли в остальной массе городского мусульманского населения.

По смешению с другими расами, негрский элемент играет весьма важную роль в составе народонаселения Алжирии, где целые племена, даже среди горцев кабилов, являют черты, свидетельствующие о скрещиваниях между аборигенами морского побережья и суданскими неграми. Может быть, больше половины алжирцев, как бы они ни назывались, арабами или берберами, — люди смешанной крови. Но в Алжирии редко можно встретить негров чистой расы, без сомнения, потому, что прямые сношения от Средиземного моря до Нигера через алжирскую Сахару почти совсем прекратились. В прежнее время из страны чернокожих приходили многочисленные караваны, приводя с собою свободных людей и невольников, которые [369] затем населяли казармы и гаремы беев: через браки, заключению которых не мешал никакой предрассудок относительно цвета кожи, население постепенно видоизменялось во всей Мавритании. Но с 1848 г. рабство негров отменено, негритянские элементы постепенно уменьшаются, а у переселенцев из Судана, чистокровных негров, дети редко выживают: акклиматизация расы еще не совершилась. Негры, остающиеся в Алжирии, все очень трудолюбивы: они — чернорабочие, землекопы, каменщики, служители, сторожа, часто также колдуны и знахари. В близком будущем, когда Алжирия, теперь еще отделенная от Судана, будет соединена с ним быстрыми путями, иммиграционное движение негров, по всей вероятности, снова примет значительные размеры, так как мало найдется рас, которые бы отличались такою подвижностью и предприимчивостью, как эти народы верхней области Нигера.

Гораздо менее многочисленные в Алжирии, чем в Марокко, евреи имеют некоторую важность в составе алжирского населения только своею крепкою сплоченностью в городах и тем искусством, с которым они умеют притягивать сбережения страны; кроме того они принимают участие в политической власти, благодаря своему титулу французских граждан; но численно они далеко уступают этническим элементам, введенным завоеванием. Европейские иммигранты, составляющие седьмую часть общего числа жителей, являются уже, благодаря ресурсам, которые им дает высшая цивилизация, господствующею расою в Алжирии; даже помимо специального могущества, которое им обеспечивают пользование политическою властью и организация вооруженной силы, они играют роль господ, так как управляют предприятиями, раздают работу, платят жалованье. Берберы, коренные жители, в арабы, потомки прежних завоевателей, равно вынуждены обращать взоры к этим новым пришельцам, как к своим инициаторам, даже в тех случаях, когда им не нужно бояться их как властителей. Французы возобновляют дело римлян, но в совершенно иных условиях, существенно измененных ходом истории. За исключением западной Европы и Мавритании, непосредственно прилегающих к океану, римский мир был со всех сторон окружен неведомыми странами, населенными враждебными народами; внешнее давление постоянно чувствовалось на границах, и малейшее ослабление сил во внутреннем организме позволяло этим плотно охватывающим тискам сближать свои ветви: кончилось тем, что они сомкнулись совершенно со времени нарушения политического равновесия, произведенного великим переселением народов. Теперь же [370] цивилизованный мир, который, за неимением другого собирательного имени, можно назвать «европейским», не окружен варварскими населениями; напротив, он сам окружает их поясом, беспрестанно увеличивающимся, проникает в их среду, преобразует их, приносит им новую промышленность и новые нравы. Сообщения установляются через внутренние страны между противоположными берегами континентов. Если не ассимиляция народов, то по крайней мере приобщение их к одной и той же науке, к одной и той же культуре стоит вне всякого сомнения, и это дело пропаганды, сознательной или бессознательной, в областях Северной Африки, выпало на долю переселенцев с побережья Средиземного моря, особенно французов. Римская кровь, как известно, не совсем исчезла в бывших африканских провинциях Нумидии и Мавритании: влияние италийских колонистов продолжается еще в тысяче различных форм, но его невозможно распознать с точностью в этом бесконечном смешении рас; история средних веков в Магребе слишком неясна, чтобы можно было строго проследить преемственность людей и идей. Теперь началась новая эра, благодаря постепенному присоединению варварского мира к области европейской цивилизации, и потомство без труда признает долю труда, совершенную с 1830 года колонизаторами французскими, испанскими, итальянскими. Доля эта уже весьма значительна; год от году вид Алжирии изменяется основанием городов и деревень, увеличением площади возделываемых земель, расширением сети шоссейных и железных дорог. Хотя европейцы составляют еще меньшинство в Алжирии, однако, отпечаток их труда виден уже почти повсюду, от побережья до высоких плато и до границ пустыни.

VII.

Путешественник, проезжающий по Алжирии, удивляется, что тамошние города по виду так мало разнятся от городов Франции, которые он только что покинул: если бы не пальмы и бамбуки, украшающие публичные сады, да не арабы и мавры, работающие или гуляющие на набережных и улицах, он мог бы спросить себя, не иллюзия ли это, и точно ли он переправился через Средиземное море. Кварталы, которые он посещает, построенные французскими архитекторами, как будто скопированы с кварталов Марсели; почти везде живописные арабские дома замаскированы улицами с правильными и банальными фасадами: иностранец может долго жить в алжирском городе, не инея случая заглянуть в эти лабиринты жилищ, напоминающие о [371] минувшем периоде. Деревни колонистов, тоже французской конструкции, хотя часто построенные на месте арабских местечек с переменою их имен, имеют над селами метрополии то преимущество, что улицы в них шире, дома чище, общий вид приветливее, благодаря садам, аллеям, пестреющим цветами площадям. Что касается арабских селений, то их трудно приметить. Эти кучки палаток или черноватых бараков смешиваются с окружающею почвою или теряются среди кустарника; впрочем, арабы в самом деле старались, да и теперь еще стараются, прятать свои дуары. Они боятся наезжающих «едоков», чиновников или военных, и «прячутся в свои норы», чтобы избавиться от дорогостоящей чести принимать своих господ и угощать их «диффой», или почетным обедом. Вот почему густо населенные местности кажутся безлюдными. Деревни кабилов, приютившиеся на вершинах, больше бросаются в глаза, чем дуары арабов; но и эти селения, такого же сероватого цвета, как скалы, на которых они лепятся, похожи на естественные выступы горы. Туземное общество обнаруживает свою долю труда в человеческих постройках только мавзолеями святых, куполами с четырехугольным основанием, ослепительная белизна которых резко выделяется из бледно-зеленой листвы маслин.

Но еще очень обширны области Алжирии, где можно ехать долгие часы, не встречая ни одного человеческого жилья. Такова, на плоскогорьях восточной Алжирии, страна, воды которой текут в Меджерду и в ее приток, уэд Меллег. Эта область, географически принадлежащая к Тунису, занимает около 7.000 квадратных километров, может быть, даже около 10.000, если считать соседние пространства с неопределенным скатом: это — возвышенность (от 1.000 до 1.100 метр.), ограниченная на юге северными отрогами Джебель-Ауреса, на севере — лесистыми горами Бени-Салах. Благодаря значительному возвышению почвы, здоровому климату. природному плодородию полей, соединению дорог, которыми во все времена следовали караваны между прибрежьем Средиземного моря, пустыней и Габесским заливом, этот округ алжирской территории, ныне почти безлюдный, есть один из тех, которые обещают самую блестящую будущность колонизации: нигде в Африке, кроме разве Бизацены, римские поселенцы не были скучены в таком большом числе, и оставленные ими руины почти так же многочисленны, как в смежной Тунисской области. Каждый год новые переселенцы направляются к этим высотам, хотя не прошел еще период жизни одного поколения с той поры, как европеец дал первый удар заступа на этих плато. Военная [372] рекогносцировка была произведена там еще в 1841 году, но окончательная оккупация состоялась лишь во второй половине столетия, и долгое время французские резиденты боязливо оставались сгруппированными вокруг фортов.

Три главных племени, подразделяющиеся на множество второстепенных кланов, занимают область плоскогорья: на юге — немемша, в центре — улад-сиди-ягия-бен-талеб, на севере — ганенша, распространяя свои кочевки в пределы тунисской территории; это берберы шауйского и зенатского происхождения, более или менее смешанные с арабами, пришедшими во время гилалийского нашествия в XI столетии. Между ганешами живут еще евреи-земледельцы, и, по общераспространенному в Алжирии мнению, это племя и само некогда придерживалось Моисеева закона: соседи, арабы и берберы, часто дают им обидное прозвище ягуди (иудеи), также как прозвища бен-габеш, или «сыны абиссинцев», и бен-феллаш, или бен-феннаш, «сыны феллата»; так сохранилось смутное воспоминание о рассеянии евреев: мало-помалу алжирские берберы узнали о существовании феллаша на эфиопских плоскогорьях 126. Местечко Калаа-эс-Сенам, стоящее на уединенном плато, на высоте нескольких сот метров над размытой водами равниной, есть крепость ганеншей, которая, при турецком господстве, считалась зависящею от Константинского бейлика. В 187 I г. это племя возмутилось, но с того времени все спокойно, и колонизация беспрепятственно развивается вокруг городов, которые выстроены французами на месте римских поселений.

Главный из этих городов, Тебесса, заметно растет, хотя ему далеко до могущественной Тевесты, которую он сменил, и от которой еще сохранились величественные памятники. Расположенный на высоте 1.088 метров, напоминающей климат средиземной Европы, у северного основания горного вала, образуемого Джебель-Дукканом и защищающего его от знойных сухих ветров пустыни, обильно снабжаемый водою (главный фонтан дает 2.000 литров в минуту), имеющий, кроме того, обширные леса на соседних горах, ломки мрамора и другие строительные материалы, — Тебесса есть один из тех городов Алжирии, которым, по-видимому, предстоит самая блестящая будущность: он уже окружен фруктовыми садами, которые орошаются водами, образующими ниже уэд Гелат, восточный приток Меллега, Тевеста не принадлежит к числу древнейших городов Африки: она основана при Веспасиане, но благодаря своему счастливому [373] стратегическому и торговому положению, быстро сделалась важным городом, с сорокатысячным населением; разоренная вандалами, затем занимаемая последовательно византийцами, арабами и берберами, она несколько раз получала жителей различного происхождения; до французской оккупации она служила общим рынком всем окружающим племенам. Теперь арабско-французский город, Тебесса все еще импонирует своими руинами римскими или византийскими, своей горделивой оградой, фланкированной тринадцатью башнями, своей прекрасной триумфальной аркой, самой красивой постройкой этого рода, какую нам оставили римские зодчие, своими некрополями, своим водопроводом, который поправлен французами, и храмом Минервы, обращенным в церковь, после того как он служил последовательно мастерскою, складочным магазином и тюрьмой. Большая часть нынешних домов тоже построены из римских фрагментов; французская касба (цитадель), занимающая юго-западный угол первоначальной ограды, вся сооружена из камней, вытесанных колонистами Рима и Византии. Даже дороги, сходящиеся к Тебессе, во многих местах не что иное, как древнеримские viae, только немного реставрированные: на одной из них, которая направлялась к Ситифису, через Маскулу, Тамгад, Ламбезу, Диану, было столько портиков, храмов, водопроводов, что она и теперь еще имеет вид «триумфального пути» 127. Весьма важно было бы все эти дороги, теперь удобопроезжаемые только в летнее время, привести как можно скорее в исправное состояние, в виду того, что Тебесса является естественным посредником между Боной и Габесом, между Тугуртом и Тунисом. Тебесса связана с сетью железных дорог Алжирии рельсовым путем, который идет через плоскогорья вдоль тунисской границы и, перейдя Меджерду, поднимается к Сук-Ахрас; без всякого сомнения, со временем Тебесса будет поставлена также в пряное сообщение с Константиной посредством другой железной линии, проходящей на северо-западе через Аин-Беида: это — место снабжение провиантом для всех военных станций южного Туниса.

К северу от Тебессы нет ни одного центра колонизации до самой Меджерды. В этих странах, где еще видны следы ста пятидесяти римских городов или местечек, единственные французские посты — борджи (крепостцы), построенные с большими издержками вдоль тунисской границы и сделавшиеся почти бесполезными, с тех пор как военное наблюдение перенесено в укрепленный [374] город Кеф, на территории регентства; им даже не суждено было сделаться станциями железной дороги из Сук-Ахраса в Тебессу, и, может быть, еще не скоро настанет время, когда земледельцы переймут многочисленные источники, теряющиеся в падях плоскогорья. На верхнем Меллеге, который круглый год сохраняет течение, благодаря соседству гор Джебель-Аурес, исходным пунктом земледельческого завоевания страны является деревня Мескиана, служащая этапом на дороге из Константины в Тебессу. Между Мескианой и Тебессой дорога идет по длинному дефилею джебеля Галлуфа, защищенному некогда римским городом. В этой области почва усеяна доисторическими и римскими развалинами: весь край был громадным лесом оливковых деревьев, как о том свидетельствуют прессы для выдавливания масла, остатки которых находят в каждой руине римской фермы.

Сук-Ахрас, главный город пограничного плато, стоит на высоте 700 метров, на скате гор, ограниченном на юге извилистым течением верхней Меджерды. Построенный на месте древней Тагасты, где родился блаженный Августин, епископ Гиппонский, Сук-Ахрас еще в 1852 г. был не более, как военный пост, угрожаемый могущественным племенем ганенша, которое кочевало в окрестных степях. Соседство тунисской границы придавало этому посту некоторую стратегическую важность, но со времени постройки дорог и открытия рельсового пути скромная горная деревня быстро превратилась в цветущий город. Сук-Ахрас, сделавшийся главным внутренним этапом между двумя портами, Боной и Тунисом, всего более напоминает города Нового Света тою горячкой материального прогресса, которая овладела его населением; год от году улицы вытягиваются все далее к железнодорожной станции и, по скатам плоскогорья, к долине Меджерды; земли в окрестностях, продаваемые администрацией или уступаемые в пользование на известных условиях, обращаются в поля и сады; хребты холмов, недавно покрытые кустарником, распахиваются для насаждения винограда; постепенно весь округ заселяется, и переселенцы находят там как бы вторую Францию по обилию вод, здоровости климата, разнообразию и превосходному качеству земледельческих произведений. Центр заселения для плоскогорий восточной Алжирии, Сук-Ахрас является, кроме того, промышленным инициатором для западного Туниса: отсюда будет совершаться мало-помалу присоединение долины Меджерды к европейскому миру.

Город новый, Сук-Ахрас сохранил от римской древности только надписи да бесформенные камни; главная его [375] достопримечательность — произведение современной индустрии: это железная дорога, поднимающаяся с берегов Меджерды, чтобы перейти траншеями и туннелем Федж-эль-Мокта гребень гор (778 метр.), на южной стороне города, и спуститься через скалы и леса длинным рядом кривых в долину Сейбузы: немногие местности Алжирии могут сравниться, по красоте пейзажа, с видами, которые открываются взорам путешественника во время этого подъема на горы, когда поезд последовательно переходит из одного климата в другой. Большие леса, которые тянутся к северу от Сук-Ахраса, на высотах Бени-Салах, принадлежат к лучшим в Алжирии, и в прогалинах этих лесов бьют из земли горячие и серные ключи, из которых иные утилизируется. На южных плато, за глубокой впадиной, где течет Меджерда, деревья редки, хребты покрыты травою, на которой пасутся стада племени ганенша; но римские развалины рассеяны там в большом числе: к юго-востоку от Сук-Ахраса, близ Айн-Геттара, геншир Таура стоит на месте древней Тагуры, от которой уцелел храм, преобразованный арабами в форт; на юге, у подошвы зубчатого гребня, круг обломков, Мдауруш, напоминает Мадауру, родину ритора Апулея, город словесников, где св. Августин проходил курс учения, прежде чем отправиться в Карфаген; далее к западу, на том же плато, изрытом ручьями, спускающимися к верхней Меджерде, рассеяны развалины Тифеша, Типазы (Tipasa) римлян. У самых истоков Меджерды, на округлых пригорках расположены руины Хемиссы, которая в римскую эпоху называлась Тубурсикум «нумидийцев»: действительно, между надгробными надписями, найденными среди фрагментов дворцов и храмов, многие носят ливийские или «нумидийские» имена, резко отличающиеся от римских praenomina.

Алжирские общины бассейна Меджерды, с цифрой их населения (1881 г.):

Сук-Ахрас — 5.961 ж. (3.840 европейцев и евреев); Тебесса — 3.048 ж. (1.009 европейцев и евреев).

Северный склон гор, проходящих на севере от Сук-Ахраса и соединяющихся с тунисскими массивами Хумирии, дает начало нескольким многоводным ручьям, которые все вместе образуют бассейн реки Мафраг. В настоящее время только становища племени бени-ахмар, да несколько французских поселков рассеяны в этом бассейне, очень редко населенном, но которому суждено сделаться одною из многолюднейших местностей Алжирии, судя до обилию дождей и плодородию почвы. Единственный город этого края лежит вне бассейна р. Мафраг, на берегу бухточки Средиземного моря, отделенный [376] от внутренности материка амфитеатром холмов с крутыми скатами. Город этот — Ла-Калле (La Calle). Соседние высоты покрыты лесами, состоящими большею частью из пробкового дуба; только несколько садов и полей образуют узкий пояс вокруг домов. Ла-Калле не раз рисковал бы умереть с голоду, если бы его но выручало чрезвычайное обилие рыбы, живущей в его водах; с другими городами Северной Африки он соединен только бонскою дорогою, впрочем, довольно трудною для проезда в некоторых частях ее протяжения. Кажется, что имя La Calle было присвоено бывшему арабскому местечку Мерс-эль-Херраз по причине формы его порта, который походит на «cale», бассейн для починки судов; или, может быть, название это произошло от слова Калаа, то есть «замок». Гавань этой крепости была гнездом корсаров; но уже почти за полтора столетия до завоевания Алжирии скалистый полуостров, на котором стоит первоначальное местечко, сделался французскою землею. С 1560 г. некоторые марсельские негоцианты, учредив компанию под названием «африканской», основали «Французский Бастион» (Bastion de France) недалеко от канала, через который изливается в море излишек вод озера Мелах, и провансальские матросы, служившие при этой конторе, занимались, в пользу компании, ловлею кораллов на соседних берегах. В 1694 г. поселение было переведено в Мерс-эль-Херраз, сделавшийся портом Ла-Калле, и маленькая колония «дрягилей» (fregataires), вербовавшихся главным образом в тюрьмах Франции, продолжала существовать на этой скале африканского берега; доступ женщинам на станцию был безусловно воспрещен. Во время войн первой империи англичане купили у туземцев контору в Ла-Калле, но в 1816 г. возвратили ее французам. Затем маленький гарнизон провансальской компании снова должен был покинуть порт в 1827 г« когда вспыхнула война между Францией и алжирским деем: оккупация развалин последовала лишь в 1836 г. Новый город выстроился на континентальном берегу, напротив старого местечка.

Несмотря на эту давность занятия французами, Ла-Калле из всех городов Алжирии наименее французский по национальности его жителей: между поселившимися там европейцами три четверти — итальянцы, преимущественно из Неаполя и Сицилии. Ловля кораллов, главный промысел этих вод, до недавнего времени практиковалась исключительно одними итальянцами; почти на всех судах, занятых этим промыслом на коралловых мелях, экипаж состоял из итальянских моряков, уроженцев Торре-дель-Греко. С 1864 г. монополия ловли перешла в [377] другие руки, по крайней мере официально; чтобы освободиться от платежа пошлины за патент, многие неаполитанские ловцы приняли французское подданство и, водворившись на постоянное жительство в Ла-Калле, способствовали поднятию торговли этого алжирского города; число судов, посылаемых на мели, [378] быстро возросло; но когда способ ловли изменился и, вместо прежних примитивных снарядов, стали употреблять драгу, мели постепенно опустели, и большинство барок остались без дела. Вообще эксплуатация коралловых банок теперь в упадке в водах Ла-Калле, как и в водах Табарки; ценность [379] вывоза уменьшилась более, чем на половину, как показывают следующие цифры, относящиеся в первому из этих городов: в 1821 г.: 241 судно; 2.600 ловцов; улов: 37.950 кило; ценность: 1.983.000 франк.; в 1882 г.: 150 судов; 1.054 ловца; улов; 19.720 кило; ценность: 983.000 франк.

По счастью, другой промысел — соление сардинок — заменил отчасти коралловую ловлю; в окрестностях города основано три солильни, продукты которых отправляются в Неаполь и во всю Южную Италию. Тамошние рыболовы снабжают также свежею рыбою города прибрежья, но пока Ла-Калле не обзаведется портом, доступным большим морским судам, и не будет соединен с сетью железных дорог, он не может иметь сколько-нибудь важного значения для торговли в собственном смысле. Теперешняя «гавань» его очень опасна: как только ветер немного усилится, волны в виде пенящегося буруна врываются в узкий проход, и суда вынуждены держаться в открытом море, под ударами бури: по целым неделям и даже месяцам порт остается неприступным. Были, правда, предпринимаемы работы по сооружению гавани, но без всякого плана и последовательности. Бухта св. Мартина, к востоку от города, была выкопана, затем завалена, и теперь она наполнена глыбами бетона, оставшимися без употребления. По новому проекту, предполагается продолжить стрелку маяка при помощи криволинейного жете и таким образом защитить вход от ветра и волн. Черная скала, на которую должно опираться проектированное жете, замечательна сотнями круглых ям, наклонных, горизонтальных и вертикальных, которые вырыты круговращательным движением камней, принесенных волнами. Эти «котлы гигантов» так многочисленны и так часты, разделены стенками до того острыми и разорванными, что далеко не безопасно пробираться по этой скале, просверленной во всех направлениях кружащимися камнями; в некоторых местах котлы сообщаются с морем, и ревущие волны льются в них пенистыми снопами. Внутри материка встречаются подобные же углубления, вырытые некогда морем.

(пер. под ред. С. П. Зыкова)
Текст воспроизведен по изданию: Земля и люди. Всеобщая география Элизе Реклю. Книга шестая. Том 10 и 11. СПб. 1899

© текст - под ред. С. П. Зыкова. 1899
© сетевая версия - Strori. 2015
© OCR - Karaiskender. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001