Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ГЕНРИ М. СТЕНЛИ

В ДЕБРЯХ АФРИКИ

ИСТОРИЯ ПОИСКОВ, ОСВОБОЖДЕНИЯ И ОТСТУПЛЕНИЯ ЭМИНА ПАШИ, ПРАВИТЕЛЯ ЭКВАТОРИИ

Глава XXV.

ЭМИН-ПАША CO СВОИМИ ОФИЦЕРАМИ ПРИХОДЯТ К НАМ В КАВАЛЛИ.

Посылаю за лейтенантом Стэрсом и его караваном. — Планы освобождения Эмина из Тенгуру. — Беседы с Джефсоном, из которых я составляю себе довольно верное понятие о положении дел. — Бунтовщики. — Офицеры в Уаделаи. — Как они выпустили Эмина и на пароходах “Хедив и Нианза" прибыли в наш лагерь у Кавалли. — Приезд Эмина-паши. — Стэрс и его караван приходят к Мазамбони. — Характерное письмо Джефсона, посланного проводить Эмина и его офицеров от озера до Кавалли. — Короткая записка от Эмина-паши. — Прибытие каравана Эмина-паши. — Мы делаем великолепные приготовления за чертою лагеря. — Великий диван и Селим-бей. — Отряд Стэрса входит в лагерь, нагруженный сокровищами. — Посылаю мистера Бонни за багажом на Нианзу. — Копия с моего послания к бунтовавшим офицерам, оставшимся в Уаделаи. — Записка от мистера Бонни. — Греческий купец, синьор Марко. — Самоубийство занзибарца, по имени Мрима. — Старшины соседних округов снабжают нас носильщиками. — Капитан Нельсон конвоирует багаж Эмина-паши. — Договор со старшинами от реки Итури до озера Нианзы. — Кабба-Рега. — Дочь Эмина-паши. — Селим-бей получает письмо от Фадль-эль-Муллы. — Паша назначается состоять при экспедиции в качестве натуралиста и метеоролога. — Материализм паши. — Прибытие доктора Гассана. — Смотр всего лагеря. — Прибытие капитана Казати. — Является мистер Бонни с Авашем-Эфенди и его имуществом. — Редчайший в мире врач. — Чимпанзе. — Страсть паши к коллекциям. — Измерения карликов. — В чем разнятся мнения мое и Эмина насчет его людей. — Многократные походы к озеру и обратно за людьми и вещами. — Жалобы занзибарцев. — Зачинщики неповиновения. — Гассан Бекери. — Египетские офицеры. — Свидание с Шукри-Агой. — Флора холмов Барегга. — Старшина Узири присоединяется к нашему союзу. — Разговор с Эмином о Селим-бее и Шукри-Аге. — Моя речь к Стэрсу, Нельсону, Джефсону и Пэрку в присутствии Эмина-паши. — Что они отвечали. — Памятные записки для Селима-бея и Шукри-Аги.

7-го февраля я решился послать за лейтенантом Стэрсом и его караваном и отправил Решида с тридцатью пятью занзибарцами [155] к Мазамбони, попросить еще сотню носильщиков на помощь выздоравливающим и слабосильным. Я вознамерился собрать в Кавалли всю экспедицию, а тем временем послать к Эмину-паше следующие предложения:

1. Овладеть пароходом, посадить на него желающих покинуть Тенгуру и вместе с ними плыть к нашему прибрежному лагерю. После этого можно бы посадить на тот же пароход другой экипаж, из занзибарцев и помощью их совершать все следующие плавания, какие понадобятся. Если же это невозможно, то

2. Идти сухим путем до Мсуа и по прибытии туда прислать нам о том извещение на челноке; если и этого нельзя, то

3. Оставаться в Тенгуру, и через старшину Мого дать мне знать, не нужно ли силою выручить его оттуда?

В последнем случае я полагал, по прибытии лейтенанта Стэрса, взять с собою 300 ружей и тысячи две туземных союзников и отправиться в Мсуа сухим путем через Мелиндуе, оттуда к Тенгуру и силою вызволить пашу. Но сперва мне необходимо было наверное узнать, чего желает паша. В его письме от 27-го января я заметил какую-то слезливую меланхолию, чего я вовсе не ожидал в ответ на свой определенный вопрос в письме от 17-го января, в котором я спрашивал только, намерен ли он стать под мою охрану и защиту для следования в Занзибар, или укажет мне какой-либо иной способ быть ему полезным и оказать существенное содействие; в случае же, если он определенно выскажет, что ему нужно, я тогда же обещал употребить все усилия, чтобы оказать ему всякую услугу.

Видя однако же, что он не понял ни моего письма к Джефсону (которое я с тем и писал, чтобы оно было прочтено паше), ни моего официального письма, к нему лично адресованного, я решился написать к нему в чисто-деловом тоне, так ясно и просто, что и самый тупоголовый солдат в отряде не мог бы не понять его; но Джефсон, прочитав это деловое послание, пришел от него в ужас.

Так как я вовсе не имел намерения задеть чье-либо самолюбие, а тем менее желал обидеть пашу, я написал другое письмо, такого сорта, что сам Честерфильд признал бы его «приличным», а уж друг мой Джефсон нашел его и милым, и прелестным и даже восхитительным, и 8-го февраля мы его послали с нарочным к озеру.

День за днем беседуя с мистером Джефсоном, который, сказать мимоходом, оказался отъявленным эминистом, — я получил [156] довольно ясное представление о положении дел. Между прочим, я заметил, что за время своего насильственного сожительства с пашой Джефсон приобрел привычку, поневоле заставлявшую меня улыбаться, а именно, — о чем бы он ни говорил и какие бы ни сообщал. поразительные сведения насчет порядков в провинции, он пересыпал свои остроумные замечания такими присловьями: «ну что ж делать, знаете ли, бедному паше! Нет, в самом деле, он милейший человек! Право же, уверяю вас, нельзя не сочувствовать паше, такой он отличный малый!..» и т. д.

Все это как нельзя лучше освещало различные черты характера паши и доказывало с одной стороны, что у Джефсона добрейшее сердце, а с другой, — что все виденное им и слышанное заставляло его сильнее привязываться к паше и проникаться к нему уважением. Зато, когда дело шло о египтянах, требовался целый арсенал ругательных эпитетов, помощью которых он клеймил их поступки и самую природу: «совершеннейшие мерзавцы, развращенные негодяи, предательские собаки, бессовестные подлецы» и проч. и проч. Египтян он обзывал «животными с лисьими инстинктами», суданцев «глупыми скотами». Один из старших чиновников подделывал счеты в Хартумском арсенале и за это получил 1.500 ударов курбашем (т. е. плетью); другой наживал крупные барыши тем, что подмешивал толченого угля в порох и этим набивал ремингтоновские патроны. Один майор был уличен в том, что торговал материалом из казенных складов, другие наконец сосланы в Экваторию (образовавшую нечто в роде африканской Сибири) за разные преступления, как-то: за воровство, убийство, мошенничество и проч., или же просто за участие в мятеже Араби. Ясно, что как ни хлопотал тут паша. преисполненный благих намерений и радужных надежд, но и у него нередко руки опускались, когда приходилось иметь дело с таким набором каторжников. Покуда в лице Гордона существовала в Хартуме хотя бы отдаленная, но общепризнанная власть, олицетворение строгого правосудия, эти штрафные чиновники все еще были под контролем и можно было с ними ладить, хотя впрочем и тогда Джесси-паша частенько жаловался Гордону на Эмина; но с тех пор, как в провинции стало известно, что Хартум пал, что генерал-губернатор убит и никаких следов египетского управления там больше не осталось, так и вышли наружу природная непокорность египтян, и скотское упрямство суданцев, выразившиеся в полном неповиновении властям и в проделывании разных штук, с единственною целью напакостить начальству. [157]

В настоящее время Эмин был паша только по названию: ни власти, ни закона, ни порядка в его области не существовало. На месте Эмина, иному правителю тошно было бы смотреть на все это: запасшись явными доказательствами открытого сопротивления со стороны своих подчиненных, чтобы мотивировать в глазах правительства свое отступление, он собрал бы горсть преданных слуг, удалился бы с ними подальше к югу, в какое-нибудь местечко в роде Мсуа и оттуда откровенно рапортовал бы о положении дел в стране, прося у высшего начальства помощи и дальнейших инструкций. Другой до конца требовал бы исполнения обязанностей и поддерживал бы дисциплину, не заботясь о последствиях; третий, пожалуй, позвав с собою охотников, ушел бы с ними с этой арены вечных смут и в другом месте основал бы другое государство, а к цивилизованному миру обратился бы с воззванием о помощи, которую без сомнения и получил бы; четвертый, подобно Эмину, все откладывал бы развязку, надеясь на лучшие дни; и во всяком случае каждый из них нес бы следствия своей системы, ибо только то, что посеешь, то и пожнешь.

Но пока мы обсуждали будущее поведение паши и ждали прибытия колонны Стэрса, помимо нас случились события, решившие дело, как за нас, так и за Эмина.

Когда Джефсон отправился к нам на юг от Тенгуру, мятежные чиновники и офицеры, собравшиеся в Уаделаи, прослышали что мы пришли к озеру. Молва, по обыкновению, преувеличила численность наших сил. Говорили, что мы привели многие сотни занзибарцев, заручились тысячами союзников, и привезли с собою диковинные пушки и ружья-револьверы. С другой стороны в Хартуме египетского управления не было, а на месте его был халиф, заправлявший бесчисленными и неотразимыми войсками. В среде мятежников не мало было предателей, были и махдисты, а остальная масса состояла из людей равнодушных. Эмин лишился власти и свободы... Кто больше имеет, тому и дается еще. Могущество, однажды проявленное, растет и крепнет подобно катящемуся снежному шару, а одинокая снежинка тает. Одинокой снежинкой был Эмин, а снежным шаром — халиф хартумский.

Из этого ясно, что надо делать мятежным офицерам, имеющим в своей среде предателей и махдистов, неминуемо влияющих на их решения: им надо подслужиться халифу, предав в его руки своих самозванных спасителей, бывшего пашу и его белых приятелей, и тем стяжать себе честь и славу. За такие пушки, ремингтоны и револьверы, да за кучку белых пленников халиф им [158] скажет спасибо, щедро наградит, а главным зачинщикам такого плана пожалует почетные халаты и приставит их к выгодным должностям. Однако вот какое затруднение: как же теперь попасть в лагерь спасителей, которые конечно уже узнали, что пашу взяли в плен, а друга их Джефсона обидели? «Ничего нет легче» говорит кто-нибудь: «пошлем депутацию к паше, будем униженно просить прощения, обещаем возвратить ему власть, а Эмин такой человек, что сейчас все простит, и сам предложит проводить нас к своим друзьям в качестве раскаявшихся грешников, которым будто бы так надоели смуты, что они только и думают о том, как бы доказать своему великому правительству свою верность и преданность. Попав таким образом в лагерь, мы там увидим, как лучше сделать: коли согласимся схватить всех белых и их свиту, это очень легко будет устроить, потому что все белые мямли и дураки. На всякий случай недурно подготовить себе два пути ко спасению. Если халиф окажется неумолим, двери его милосердия не откроются и он все-таки напустит на нас своих беспардонных Донагле, тогда опять можно прибегнуть к заступничеству белых: придти в их лагерь, выказать покорность, усыпить их подозрения, с помощью их добраться до какой-нибудь богатой страны, внезапно захватить в свои руки все их оружие, имущество и боевые снаряды, и прогнать их совсем нищими, или же белых перебить, а их людей обратить в невольников».

Можно себе представить каким громом рукоплесканий была бы встречена такая дьявольская речь! Не знаю была ли она произнесена, но знаю то, что к паше явилась депутация из четырнадцати офицеров. Они целовали руки Эмина, выражали глубочайшее раскаяние в своих грехах, предлагали ему снова стать пашой и умоляли сопровождать их в Кавалли, к лагерю Стэнли, и замолвить за них словечко. И паша с радостью на все согласился. Он сел на пароходе «Хедив», окруженный беглецами, завалившими всю палубу своим багажом и товарами; капитан Казати был тут же, со своею свитой, нагрузили также и пароход «Нианзу» и со всякими почестями привезли пашу в Мсуа. Тут они встретили гонцов с моим последним письмом, паша прочел его и отправился дальше к нашему прибрежному лагерю.

Вечером 13-го февраля, пока мы с Джефсоном обедали, прибежали гонцы и принесли мне следующее письмо от Эмина паши:

«Лагерь. 13-го февраля 1889.

Генри М. Стэнли, командирующему экспедициею вспомоществования.

Сэр, в ответ на письмо ваше от 7-го числа, за которое [159] премного благодарю, честь имею сообщить, что вчера в 3 часа дня я прибыл сюда с двумя моими пароходами и первою партиею людей, желающих покинуть здешние места под вашею охраной. Как только устрою здесь пристанище для сопровождающих меня людей, так и отошлю пароходы обратно в Мсуа, за другими переселенцами, ожидающими перевоза.

При мне находятся двенадцать офицеров, весьма желающих видеть вас, и только сорок рядовых. Все они являются под моею командой просить вас дать им некоторое время на то, чтобы привезти сюда же из Уаделаи своих собратий, — тех из них, по крайней мере, которые также желают переселиться; я обещал оказать им в том возможное содействие. Так как положение дела до некоторой степени изменилось, вы можете заставить их теперь подчиниться всяким условиям, какие вам угодно будет назначить. Чтобы выяснить эти условия, я приду с офицерами в ваш лагерь, когда устрою сперва свой здешний; если бы вы могли прислать сюда носильщиков я бы воспользовался их услугами.

Искренно надеюсь, что великие труды, понесенные вами, и великие жертвы, принесенные экспедициею во время пути на помощь нам, увенчаются полным успехом в деле переселения моих людей. Волна безумия, охватившая страну, прокатилась мимо и в тех лицах, которые ныне меня сопровождают, мы можем быть вполне уверены.

Синьор Казати просит передать его живейшую благодарность за вашу любезную память о нем.

Позвольте еще раз сказать вам сердечное спасибо за все, что до сих пор для нас сделано.

Остаюсь искренно вам преданный

Доктор Эмин».

Очевидно, паша считает своих людей верными. Он говорит: «вы можете заставить их теперь подчиниться всяким условиям, какие вам угодно будет назначить»... И далее: «в тех лицах, которые ныне меня сопровождают, вы можете быть вполне уверены».

Давай Бог. Но только если хоть половина того, что о них говорит Джефсон, справедливо, — не могу я так на них полагаться как паша. А впрочем, если правда, что «волна безумия прокатилась мимо», — тем лучше. Все хорошо, что хорошо кончается. Завтра Джефсон с пятидесятью ружьями спустится к озеру, чтобы проводить пашу и его офицеров на плато. Я пошлю также гонцов к Мазамбони, чтобы поторопить Стэрса с его отрядом. Хочу иметь под рукой все свои силы и показать нашим [160] приятелям-мятежникам, как мои фантастические воины-носильщики слушаются каждого слова команды.

16-го февраля. — Получил записку от Стэрса: пишет что пришел к Мазамбони и может быть здесь 17-го или 18-го. В записке, между прочим, сказано: «Все мы в лагере на Итури чрезвычайно обрадовались приходу ваших гонцов и Решида с известием, что Джефсон с вами; однако вести о положении Эмина-паши показались нам очень печальными. Но сегодняшнее письмо ваше рассеяло все сомнения и мы теперь надеемся, что скоро все поспешим в Занзибар».

Господи, как эти юноши всегда торопятся! Хорошо бы хоть через три месяца тронуться в путь.

От Джефсона пришел еще один гонец, принесший от него письмо, по обыкновению очень характерное.

«Лагерь Верэ, на Альберт-Нианзе. 15-го февраля 1889.

Дорогой сэр!

Я пришел сюда вчера, но благодаря тому, что туземцы провели нас окольными путями, добрались до лагеря только к утру.

Застал здесь пашу, Казати, Марко, Виту, аптекаря, нескольких офицеров и чиновников: они расположились в очень уютном местечке мили на две севернее нашего старого лагеря, где мы в первый раз принимали пашу.

Передав ваше письмо и обменявшись последними новостями, я спросил пашу, когда он полагает тронуться в путь. Он отвечал, что сперва надо переговорить с офицерами. Сегодня поутру они собрались на совещание; порешили завтра отправиться в Кавалли и два дня провести в пути.

Паша придет к вам, погостит несколько дней, потом возвратится сюда за своею дочерью и остальным багажом, который займет до 200 вьюков и состоит из соли, проса, кунжута и т. д. Офицеры берут пока только двадцать вьюков, потому что идут к вам для переговоров на счет своих людей и пожитков. Гражданские же чиновники все свое имущество тащат с собою и станутся у нас.

18-го оба парохода уходят в Мсуа; оттуда они возьмут остальных людей и поклажу, а также захватят провиант для продовольствия в лагере.

По прибытии в Мсуа пароходов, иррегулярный отряд (около пятидесяти ружей) сухим путем отправится в Кавалли, взяв с собою женщин, способных к ходьбе, а пароходы тотчас пойдут с офицерами в Уаделаи. [161]

Паша притащил шестьдесят слоновых клыков; излишек без сомнения может быть полезен. Хотя наше обратное шествие и отложено на сутки, я об этом не жалею, потому что и занзибарцы, и сам я ужасно устали когда добрались сюда вчера, и если бы пришлось выступить сегодня, вряд ли обошлось бы без больных ног. Несмотря на усталость, однако же, занзибарцы ворвались в лагерь точно бешеные и начали, по своему обыкновению, орать во все горло и выкидывать всякие коленца, как будто дерутся с воображаемым неприятелем и потом вдруг почтительно стали в ряд перед пашой. Солдаты же по всей форме выстроились перед ним и отдали честь. Паша был очень доволен и просил меня от его имени сказать им несколько слов благодарности за все, что они вынесли ради доставления ему помощи, — что я и сделал, как умел, на своем ломаном ки-суахильском наречии. Паша согнал всех женщин молоть зерно и я выдал по две чашки на человека всем своим, суданцам, маньюмам и туземцам. Сегодня Саат-Тато, наш охотник, с товарищем принесли в лагерь дичи, двух «куду» и одного горного козла, так что еды у них вдоволь. Мне очень смешно было наблюдать, как эти неуклюжие, безобразные суданцы таращили глаза на прыготню занзибарцев, как бы желая сказать: «что за народ такой эти громогласные непоседы»?

Казати стал по-моему совсем невозможен. Я его спрашиваю пойдет ли он завтра с нами, а он говорит, что еще подождет. Тогда я спросил: у вас много ли будет вьюков?

— О, — отвечал он, — у меня, знаете, добра немного; Кабба-Рега ведь меня ограбил дочиста. Больше восьмидесяти носильщиков мне не понадобится.

Вита, аптекарь, говорит, что ему довольно и сорока; Марко, греческому купцу, нужно шестьдесят носильщиков, так что они совсем уморят наших занзибарцев отсюда до Кавалли. Паша доказывал Казати, что незачем тащить столько жерновов, глиняных кувшинов, кроватей для его мальчиков и женщин и т. д., но он говорит:

— Мистер Стэнли ведь сам предложил, что возьмет все наши пожитки.

У этих людей вовсе нет совести, они скорее задавят наших многострадальных носильщиков своими пожитками, чем расстанутся хоть с одним вьюком всей этой дряни, которую придется же побросать по дороге.

Паша говорит, что Казати был против того, чтобы уходить из Тёнгуру, хотя Шукри-Ага предлагал им носильщиков, а я [162] письменно понуждал их скорее двинуться; Казати всячески старался помешать паше идти сюда, находя, что это будет «неполитично». Поневоле внутренне бесишься на эгоизм этих людей, на их полную неспособность или нежелание видеть вещи в их истинном свете.

Слухи о «белом человеке», ведущем экспедицию на Фаллибег, канули в воду; ничего больше об этом не слышно.

Казати до тех пор не тронется с места, покуда ему не дадут столько носильщиков, чтобы разом поднять все его добро, Паша этим очень недоволен;

Наш вельбот «Аванс» отлично починен точно такими же болтами, какие были у нас. Вечером я схожу на пароход за несколькими винтами и, если можно, достану еще запасных болтов. Паша привез с собою легкие весла, принадлежавшие когда-то к каучуковой лодке Гордона, так что у нас теперь все есть в исправности.

Паша, Казати и офицеры просят передать вам их приветы.

Остаюсь и пр. и пр.
Э. Д. Моунтеней Джефсон».

У паши 200 вьюков! У Казати, который всего лишился, 80 вьюков! У аптекаря Виты сорок! У грека Марко шестьдесят! Итого 380 вьюков на четверых. Правда, я обещал все перенести в лагерь на плато, но жерновов не ожидал! А впрочем, коли точно обещал, то, пожалуй, придется тащить и жернова. Но все-таки рад, что Джефсон, наконец, взбесился; пусть его посердится.

От паши получил следующую записку:

«Дорогой сэр!

Мистер Джефсон и ваши люди пришли вчера; мы думаем выступить завтра утром, и следовательно я буду иметь удовольствие видеть вас послезавтра. Мои люди с нетерпением ожидают услышать из ваших собственных уст, что их прежнее глупое поведение не помешает вам принять их под свою охрану.

Премного обязан за ваше любезное письмо 6, врученное мне мистером Джефсоном, и надеюсь, что не взирая на мои отчасти африканские нравы, мы с вами останемся друзьями.

Примите, дорогой сэр, мои наилучшие пожелания и прошу вас верить моей искренней преданности.

Доктор Эмин». [163]

17-го февраля. — Сегодня около полудня пришел караван Эмина-паши, состоящий из шестидесяти пяти человек. Во главе офицеров, пришедших в виде депутатов от бунтовавшего войска из Уаделаи, находится Селим-бей, только что произведенный в беи самим пашой. Он шести футов ростом, очень толст, черен как уголь, а лет ему должно быть около пятидесяти; он мне решительно нравится. Настоящий, коварный заговорщик и предатель бывает худощав, а у этого человека на лице написано, что ему день и хочется только понежиться. Где ему бунтовать! Его можно вести куда хочешь: корми его послаще, пои до отвалу, и Селим-бей будет всегда верным другом. У него сонные глаза настоящего обжоры; так и видно, что он любит покушать, поспать, во сне храпит, подолгу валяется в постели, бродит по комнате в туфлях, по пятидесяти раз в день требует кофе, выпивает целые бутылки домашнего пива; прихлебывает с улыбкой и опять уснет, и так будет действовать вплоть до могилы. Остальные депутаты худощавые, на манер Кассия; из них трое египтян, по типу лица похожих на Араби; другие просто черные суданцы.

За чертой лагеря мы устроили торжественную встречу, с развевающимися знаменами: занзибарцы-ветераны выстроились в два ряда по сторонам дороги, образуя сплошную железную стену; маньюмы-союзники со своими энергическими физиономиями и сотни туземцев из Кавалли и соседних округов образовали густые толпы весьма внушительного вида.

Эмин-паша, тщедушный, худенький и очень похожий на профессора гражданского права, не взирая на свою феску и белые одежды, торжественно прошел со своею свитой между двойными рядами наших людей, и через большую квадратную площадку лагеря направился прямо к бардзе (т. е. жилищу главного начальника).

Офицеры в новых мундирах, редко видевших свет Божий, очевидно произвели большую сенсацию: туземцы глядели на них разиня рот, выпучив глаза и не могли насмотреться.

По прибытии в бардзу, паша официально представил мне этих офицеров. Мы раскланялись, с большим интересом осведомились о здоровье друг друга и взаимно выразили свое удовольствие по поводу того, что нам не угрожает ни сухотка, ни диабет, ни кровавый понос, и что следовательно мы можем надеяться в добром здоровье завтра встать и собраться в великий диван, где каждый из нас получит возможность открыто выразить сокровеннейшие помыслы своего сердца.

18-го февраля. — Сегодня состоялся «великий диван». Каждый из [164] присутствовавших нарядился в наилучший свой мундир. После, обмена тончайших комплиментов подали кофе и я спросил пашу, не будет ли он так любезен, чтобы осведомиться у депутатов, что собственно им угодно: они ли сначала изложат свои желания, или мне предоставят право выяснить причину собрания у берегов их озера представителей двадцати земель.

Паша превосходный переводчик, притом имеющий дар смягчать и сглаживать шероховатости, свойственные речам грубых англосаксов; его красноречивыми устами депутаты выразили живейшее желание сначала выслушать то, что я имею сказать.

— Хорошо, — сказал я, — откройте же ваши уши, дабы слова истины проникли в них. Ваш недавний гость, доктор Юнкер, поведал англичанам, что вы здесь находитесь в великом прискорбии и сильно нуждаетесь в боевых снарядах, для защиты против неверных и последователей ложного пророка; англичане собрали денег и поручили их мне на покупку снарядов и на доставление вам сюда всего, что вам нужно. Но когда я шел через Египет, хедив просил меня сказать вам, что если вы желаете, то можете уйти вместе со мною; если же хотите оставаться здесь, то делайте, как для вас лучше, а он с своей стороны ни в чем препятствовать вам не намерен. Так вот поэтому я вас прошу решить, как для вас лучше будет и высказать мне то, что сокрыто в ваших сердцах.

Когда паша перевел мою речь, со всех сторон послышалось одобрительное «хвейс», то есть «хорошо». Старший офицер, Селим-бей, сказал:

— Хедив к нам весьма милостив и благосклонен, а мы его высочеству вернейшие и преданные слуги. Нам не для чего оставаться здесь. Мы сами каирские уроженцы и ничего так не желаем, как снова побывать на родине. Мы далеки от мысли пребывать здесь. Какая нам от того польза? Мы офицеры и воины его высочества. Ему стоит лишь повелеть и мы повинуемся. Кому приятно жить с язычниками, те пусть и остаются. Они сами будут виноваты коли мы от них уйдем. Наши братья и товарищи в Уаделаи прислали нас просить тебя дать нам только время, чтобы собрать и привезти наши семейства, всем вместе придти в твой лагерь и отправляться на родину.

Тут они подали мне бумагу следующего содержания (в переводе): «Его превосходительству посланнику нашего великого правительства, господину Стэнли.

Когда Селим-бей Матор, командующий войсками здешней [165] области, прибыл к нам и передал нам весть о вашем прибытии, .мы несказанно обрадовались благополучному приходу вашему в нашу провинцию и наше желание достигнуть нашего великого правительства еще более увеличилось, а потому мы надеемся с Божиею помощью весьма скоро быть с вами, о чем и уведомляем вас этим письмом.

Уаделаи.

Поручики:

Ахмет Султан,

Мабрук Шериф,

Фадль-эль-Мулла Бекит,

Нур Абд-эльбейн,

Даис-эль-Бинт Абдалла,

Мустафа Ахмет,

Саид Ибрагим.

Халид Абдалла,

Ферадж Сид Хамед,

Капитаны:

Мурзаль Судан,

Гуссейн Магомет,

Мурджан Ндин,

Мурджан Идрис,

Саба-эль-Хами,

Мустафа-эль-Эджеми,

Бэкит Могаммед,

Кер Юсуф-эс-Саид,

Эдин Ахмет,

Марджан Бекит,

Измаиль Хуссейн,

Сурур Судан,

Могамед Абду,

Абдалла Маузаль,

Халид Меджиб,

Фадль-эль-Мулла-эль-Эмин,

Ахмет Идрис,

Ахмет-эль-Динкани,

Рехан Решид,

Кади Ахмет,

Рекас Хамед-эль-Ниль,

Саид Абд-эс-Сид.

Халиль Сид Ахмет,

Ферадж Могамед,

Бекит Бергут, адъютант, майор.

Али-эль-Курди,

Беляль Динкани, » »

Я отвечал: — Я со вниманием слушал, что вы говорили. Выдал от себя письменное обещание в том, что дам вам довольно времени на проезд отсюда в Уаделаи, на сборы войска и на отправку его и ваших семейств на пароходах сюда. Из Уаделаи пароход ходит пять дней сюда и пять дней обратно. Я назначу вам льготное время на это дело и если увижу, что у вас намерения в самом деле серьезные, я готов еще продлить срок ваших сборов, дабы вы как можно удобнее изготовились в путь на родину.

Селим-бей и его товарищи в один голос проговорили: «у нас намерения самые серьезные и оттягивать нам не для чего». На что я, окончательно убежденный, охотно согласился. Совещание таким образом пришло к концу. Мы подарили им и их свите быка и послали в их лагерь десять галлонов пива, и множество сладких бататов и бананов, одним словом — целое угощение.

В полдень колонна Стэрса вступила в лагерь, нагруженная [166] сокровищами. Чего только тут не было! Оружие систем Ремингтона, Максим и Винчестер, боевые снаряды, порох, запасные капсюли, целые тюки платков, белых бумажных тканей, синих сукон, богатейших полосатых тканей, бус всех цветов, свертков блестящей проволоки и т. д. и т. д.

В числе носильщиков были занзибарцы, мади, ладо, суданцы, маньюмы, барегги, бандуссумы, пигмеи и гиганты, — всего 312 человек.

Стоянка на Итури принесла людям громадную пользу. Когда пришел доктор Пэрк, я мысленно призвал на него благословение Божие; если бы не его пламенное усердие, нам не видать бы столько поправившихся больных.

В лагере собралось теперь больше пятисот человек; хижины тянутся во все стороны от большой квадратной площадки шириной в 100 сажен; так как мы очень опасаемся пожара, то во избежание несчастия между каждыми двумя хижинами оставлен порядочный промежуток.

19-го февраля. — Послал мистера Уильяма Бонни на Нианзу, с тридцатью стрелками я шестидесятью четырьмя уроженцами Бавиры, за багажом капитана Казати, греческого купца Марко и доктора Вита-Гассана. Намереваюсь от времени до времени высылать отряд из нашего лагеря (расположенного на вершине плато, на 4.800 футов выше уровня воды) к озеру, которое с своей стороны находится около 2.400 футов над уровнем моря. Это переход длинный и утомительный, туда идут только один день, но туда и назад можно обернуться лишь в три дня, потому что обрыв с плато к приозерной равнине каменистый и очень крутой. Я поклялся без особой надобности не совершать таких походов: четыре раза уж я слазил туда и обратно и нахожу, что легче вертеть мельничное колесо или выдержать строевое ученье чем подвергнуться этому удовольствию. Бонни пошел в первый раз; ему конечно хочется поближе посмотреть на озеро.

Пригласил в бардзу Селим-бея с его офицерами и вручил. им мое послание к офицерам и чиновникам, принимавшим участие в бунте.

«Селям!

Так как Селим-бей и другие офицеры приходили просить мистера Стэнли подождать прихода их товарищей из Уаделаи, мистер Стэнли рассудил за благо написать это заявление, с тем, чтобы не было недоразумений.

Так как Хедив прислал сюда мистера Стэнли и служащих [167] при нем именно затем, чтобы указать всем желающим дорогу из Экваториальной провинции в Каир, то ему нельзя иначе поступить, как дать время тем, кто хочет уходить отсюда вместе с ним, на сборы и приготовления в путь.

Однако, да будет теперь же всем известно, что каждый человек, желающий уйти с мистером Стэнли, обязан сам позаботиться о способах перемещения своего семейства и имущества. Исключения допускаются только для паши, капитана Казати и греческого купца Марко, потому что двое последних иностранцы и не состоят на египетской службе.

Посему все офицеры и нижние чины, намеревающиеся покинуть здешнюю страну с мистером Стэнли, должны озаботиться доставкою вьючного скота или носильщиков в достаточном числе для поднятия своих детей и багажа.

Они обязаны постараться также и о том, чтобы не забирать с собою ничего лишнего; единственно необходимыми предметами признаются: оружие, одежда, боевые снаряды, посуда для варки пищи, и съестные припасы.

Запасные боевые снаряды, привезенные из Египта для паши и служащих при нем, остаются в исключительном распоряжении самого паши, согласно повелению его высочества Хедива.

Мистер Стэнли предваряет всех и каждого, что берет на свою ответственность только указание правильного пути и доставление путникам местного провианта, какой можно будет доставать по дороге.

Впрочем, мистер Стэнли поставляет главнейшею своею обязанностью всемерно заботиться об удобствах, безопасности о благосостоянии Эмина-паши и его ближайших спутников, а также употребит все старания для содействия его друзьям и сторонникам.

По получении в Уаделаи сего моего ответа, старшины и начальники, несущие ответственность за поведение своих подчиненных, пусть соберутся на совещание и хорошенько обдумают мое заявление, прежде чем двинутся в путь. Пусть только тот, кто чувствует в своем сердце довольно решимости, и сознает что имеет достаточно средств на переселение из Экваториальной провинции, только тот пусть и готовится в дорогу и направляется в лагерь, по указанию паши.

Те же, кто не уверен в своих силах и способности к переселению, пусть поступят так, как укажут их ближайшие начальники.

Мистер Стэнли озаботится между тем постройкою передового лагеря, для принятия всех тех, кто пожелает выселяться.

Дано в Кавалли
19-го февраля, 1891 года.

Генри М. Стэнли,
командующий экспедициею
вспомоществования. [168]

21-го февраля. — Старшина Катонза прислал из своего селения что на берегу озера, гонцов в прибережный лагерь, сказать капитану Казати, что Кабба-Рега, царь униорский, 19-го февраля угнал весь его, Катонзы, рогатый скот и что теперь на очереди стоит лагерь самого Казати.

Что затем последовало, явствует из следующей записки, только что полученной мною от мистера Бонни:

«По желанию сеньора Казати посылаю вам эту записку. Сам он пишет к паше. Он говорит, что где-то здесь по близости находится военачальник Кабба-Реги с большими силами, и желает чтобы я еще на день остался здесь, а вы тем временем прислали бы мне подкрепление. Послать к вам гонца я согласился, но оставаться долее не желаю. Я объяснял ему, что если действительно существует опасность, мне не для чего понапрасну рисковать своей командой. Поэтому сегодня же утром мы со вьюками тронемся отсюда. Я пробовал убеждать Казати, что если он желает избегнуть опасности, то может под нашей охраной дойти до плато. Если на пути встретятся нам люди Кабба-Реги, надеюсь им доказать, что они имеют дело с людьми из отряда Стэнли.

Ваш и пр. У. Бонни».

Туземный гонец прибежал с этими известиями в 2 часа дня. Паша с офицерами тотчас же пошли к озеру, захватив с собою шестьдесят человек под ружьем; и шестьдесят туземцев из окрестных селений. Не думаю, чтобы жители Униоро решились вторгнуться в пределы округов, нами охраняемых; но конечно, не мешает быть на стороже.

22-го февраля. — Сегодня пришел под охраной мистера Бонни синьор Марко, греческий купец, красивый человек мужественного вида, сильно загоревший от тропического солнца. По всему видно, что он любит комфорт: в свите его я видел слуг, тащивших попугаев, голубей, кровати для него самого и для целого гарема, тяжелые персидские ковры, подстилки из буйволовой шкуры, громадные корзины и, о, ужас! он притащил с собою триста фунтов камней для растирания зерен в муку, — как будто у здешних поселян не довольно для этой цели жерновов! Кроме того он притащил громадные корчаги вместимостью до десяти галлонов в каждой, для приготовления пива и для воды. Если у всех переселенцев окажутся такие же громоздкие пожитки, мы пожалуй еще несколько месяцев не будем в состоянии тронуться. Да, очень неосторожно было с моей стороны пообещать им захватить все их имущество. Подожду еще немного и посмотрю, все ли офицеры, [169] гражданские чиновники и солдаты полагают, что я буду рассматривать камни как движимую собственность.

23-го февраля. — Один из наших занзибарцев, по имени Мрима, долго страдавший от крупного и очень болезненного нарыва, соскучился ждать своего выздоровления и застрелился сегодня из ремингтоновского ружья. Бедный малый! Я помню его всегда таким веселым, проворным и усердным слугою.

Паша пишет, что в приозерном лагере все благополучно.

24-го февраля. — Послал двадцать пять ружей под начальством старшины Уади-Хамиса для охраны пятидесяти носильщиков, из туземных подданных Мпинги.

Дал знать старшинам всех окрестных народцев на плато, чтобы доставляли носильщиков, судя по силам каждого, от пятидесяти до ста человек зараз, чтобы помочь моим людям перетаскивать имущество наших гостей. Одиннадцать старшин согласились поочередно снабжать меня носильщиками к озеру и обратно, с тем условием, чтобы я оградил их людей от грубости и насилия со стороны чужестранцев, которые, по их словам, жестоко бьют носильщиков, заставляя их притом таскать камни, которые не под силу нести человеку. В первый раз слышу о таком образе действий и немедленно наведу справки.

25-го февраля. — Капитан Нельсон, проводивший на днях пашу к озеру, пришел с шестидесятью вьюками багажа, принадлежащего, главным образом, Эмину-паше. Я замечаю множество вещей, которые неминуемо придется бросить. Между прочим есть тут громадный старый сундук, который насилу притащили двое людей. Я попробовал приподнять его с одного конца и, судя по тяжести, подумал, что если в нем лежат не простые камни, то он должен заключать целые сокровища. Этому сундуку было бы что порассказать, с той поры, как он ушел из Каира. Сколько бедных дикарей надрывало над ним свои силы? Сколько из-за него мучилось всякого народу? Занзибарцы начинают морщиться, глядя на необычайную величину ящиков, которые им приходится таскать. Они уверяют, что таких громоздких вещей там еще наготовлены целые тысячи, и что нам за ними еще на десять лет работы. Вея лагерная площадь усеяна корабельными сундуками и неуклюжими ящиками, похожими на гробы; чаны, вместимостью на десять галлонов пива, все прибывают, а корзины становятся все громаднее и тяжелее.

Один из прибывших египтян, по имени Ахмет-эфенди, которому от роду всего пятьдесят пять дет, до того худ, слаб, сгорблен и хил, что даже на осле не может ехать один и нужно его поддерживать. [170]

Предвижу ужасную смертность по дороге, если все такой хилый народ, женщины и дети предпринимают странствие к берегу моря на протяжении 1.400 миль. В лагере и теперь уже множество ребят в возрасте от одного года до восьми лет. Их придется нести на руках. Кто же их понесет?

Суданская женщина только что родила, в дороге. Другой ребенок так болен, что наверное не выживет.

Лейтенант Стэрс отправился со старшиной Муптэ понуждать его неисправных подданных, которые уже четыре дня не носят нам никаких припасов.

Мы заключили союз с обитателями всего плоскогорья от реки Итури до берегов Нианзы. Мы обязались охранять их от хищнических набегов горных Балегга и Уарасур Кабба-Реги, а старшины зато взялись снабжать нас зерном и мясом, предоставить мне временное управление всей страной, по моему приказу набирать воинов и помогать мне вторгнуться в Униоро в том случае, если Уарасуры нападут на нас и нужно будет наказать их за это.

26-го февраля. — Сегодня напали на одного из союзников Кабба-Реги и отняли у него 125 голов скота. Этот человек наделал уже немало бед здешнему краю: он занимает значительное пространство земли между нами и провинциею паши, и Кабба-Рега сильно рассчитывает на его поддержку в ту пору, когда собирается затеять серьезную борьбу с пашой. У них заведены и правильные между собою сношения на челноках поперек озера, и Кабба-Рега в точности знает о каждом нашем движении. Когда тронемся отсюда, придется непременно посчитаться с Кабба-Регою. У него полторы тысячи человек под ружьем; они вооружены большею частию винтовками и двуствольными ружьями, но у них есть также ружья фирм Джослина и Старра, Шарпа, Генри-Мартини, Снейдера и карабины.

Принимая на себя нелегкую обязанность охранять несколько сот переселенцев на пути к морю, я желаю, по крайней мере, с чистою совестью взяться за дело. Мы сами никого задирать не будем; наши силы слишком незначительны по сравнению с неприятелем. Но дорога только одна и есть, и она идет частью по землям Униоро.

27-го февраля. — Сегодня поутру наше стадо в первый раз пустили на пастбище; телята оказались до того резвыми, что с ними долго не могли сладить; была порядочная возня и большое веселье. Теперь у нас вдоволь молока и мяса для хворых.

Я слышал, что 26-го февраля Селим-бей и египетские офицеры отплыли на пароходах «Хедив» и «Нианза», которые только что [171] привезли из Мсуа громадное количество багажа и еще несколько десятков переселенцев.

Сегодня утром паша прибыл в лагерь с озера. Он привел с собой свою дочь, девочку лет шести, по имени Фериду, рожденную от невольницы из Абиссинии. Эта девочка необыкновенная красавица, с большими, великолепными черными глазами.

104 носильщика притащили имущество паши, состоящее из запасов муки, крупы, кунжута, меда и соли.

Старшина Уади-Камис, провожавший этот транспорт, донес мне, что один из офицеров, сопровождавших Селим-бея, украл ремингтоновское ружье и унес его с собой. Это довольно странно. Если эти господа намерены возвратиться сюда, им бы следовало знать, что у нас кража оружия наказывается очень строго.

Паша уведомил меня, что 25-го числа из Уаделаи пришла почта и Селим-бей получил официальное письмо от бунтовавших офицеров и их главы Фадль-эль-Муллы: в этом письме Селим-бея извещают, что он лишен сана главнокомандующего войсками, а вместо того его, пашу и Казати, судили военным судом и приговорили к смертной казни. Капитан Фадль-эль-Мулла сам себя произвел в полковники и облекся титулом главнокомандующего. Теперь мы должны именовать его не иначе как Фадль-эль-Мулла-бей. Комедия, да и только!

28-го февраля. — Пятьдесят ружей и семьдесят два туземца из племен Уабиасси и Ругуджи отправились к озеру под начальством лейтенанта Стэрса, для конвоирования нового транспорта переселенцев и перенесения вьюков на плато.

1-го марта. — С согласия паши и даже по его собственному почину он назначается при нашей экспедиции естествоиспытателем и метеорологом. Вследствие того мы вручили ему анероид, один максимальный и один минимальный термометр, один термометр Фаренгейта, два психрометра, что в соединении с его собственными инструментами составило ему полный комплект. Ни при одной экспедиции не бывало еще более исправного натуралиста. Я не знаю человека более трудолюбивого, более точного в своих методах и более внимательного наблюдателя 7.

В качестве естествоиспытателя и метеоролога, паша поистине в подобающем ему элементе. Он принадлежит к школе Швейнфурта и Голуба, и его страсть к науке граничит с фанатизмом. [172] Во время ежедневной нашей с ним болтовни я пробовал допытаться какой он собственно веры, христианин или мусульманин, еврей или язычник, и подозреваю,. что он просто материалист, и больше ничего.

Отчего это так часто бывает, что ученые, хотя бы очень милые и любезные в обществе, в частной жизни отличаются какою-то угловатостью? Разбирая характеры ученых, по сравнению их с людьми, в которых христианский элемент преобладает над научным, я поневоле замечаю в них некоторую черствость, или скорее отсутствие тонкости в чувствах. Мне кажется, что они мало способны к сердечным симпатиям и хотя вполне пригодны для холодной дружбы, но более горячих человеческих привязанностей не ведают. Я может быть лучше выясню мою мысль, сказав, что они способны с гораздо большею горячностью отнестись к человеческому черепу и скелету, нежели к тому, что есть божественного в человеке. Если станешь говорить им о внутренней прелести, которая в глазах иных людей одна только и есть истинная и существенная прелесть, они зевают от скуки, либо улыбаются не то натянуто, не то с сожалением на вас глядя. И в этом взгляде их можно прочесть недосказанное мнение, что тело они досконально изучили и действительно кое-что о нем знают, а на то, что существует лишь в воображении, не стоит терять драгоценного времени...

Послал семьдесят двух туземцев из племени Мпигуа, с двенадцатью занзибарцами, за вьюками к озеру.

До сих пор с озера в лагерь на плато доставлено 514 вьюков.

2-го марта. — Доктор Вита-Гассан, из Туниса, прибыл под охраной, лейтенанта Стэрса; при них 122 нагруженных носильщика.

3-го марта. — Сегодня к озеру пошел мистер Бонни с пятидесятью двумя занзибарцами и сорока туземцами из племен Малаи и Мабизэ.

Я сегодня ходил по лагерю и все осматривал. Между нами оказываются представители Германии, Греции, Туниса, Англии, Ирландии, Италии, Америки, Египта, Нубии, областей Мади, Монбутту, Ленго Бари, Шули, Занзибара, Усагары, Усегуха, Удоэ, Униамуэзи, Уганды, Униоро, Бавиры, Уахума, Марунгу, Маньюма, Басоко, Усонгоры, Конго, Аравии, Джоанны, Коморо, Мадагаскара, Сомали, Грузии, Турции!!!... помимо пигмеев великого леса и великанов с Голубого Нила.

Лагерь быстро разрастается в целый город. Порядок поддерживается без малейшего затруднения. Ежедневно для больных раздается восемьдесят галлонов молока, а здоровым по шести [173] фунтов мяса на неделю, кроме муки, бататов, гороху, бобов и бананов, которых всем достается по множеству.

В суданском лагере должно быть поглощают ужасающее количество пищи, судя по тому сколько там мелят муки. С раннего утра до позднего вечера слышится там скрип жерновов и приятные голоса мельничих.

С озера пришло племя Мпигуа с семидесятью вьюками. При них же явился и собственник всех этих вьюков, капитан Казати.

5-го марта. — Сегодня поутру пришел мистер Бонни и девяносто четыре носильщика багажа с озера. Им сопутствовал майор 2-го баталиона Аваш-эфенди. Говорят, что вся эта громадная куча вьюков принадлежит ему одному. Эти 94 вьюка представляют собою две тонны с одною третью.

Сегодня мистер М. Джефсон пошел на озеро, с ним сорок два занзибарца и маньюма.

В течение шести недель здешней стоянки у нас умерло трое взрослых и один младенец.

Наша экспедиция обладает единственным в своем роде доктором. По моему ни в одном из европейских государств не найдется ему подобного. Может быть многие окажутся ученее его, или искуснее, старше или моложе, но каждому из них есть чему поучиться у нашего доктора. Он представляет собою редкое сочетание кротости с простотой, при полном отсутствии тщеславия. Он никогда и ничего не делает на показ. Все мы искренно к нему привязаны узами чистейшей любви, Он так часто и так много делает единственно из любви к своим пациентам, что решительно облагораживает собою человеческую природу. Этот бесценный человек — олицетворенная нежность. Сколько жизней он спас единственно своею преданностью делу, своим уходом и вниманием. Каждый день с 8 часов утра до 5 часов пополудни он окружен самым «избранным» кругом больных, к которому ни один сколько-нибудь брезгливый человек даже и подойти не решится. А он сидит среди них, и виду не показывает, что вокруг него распространяются не изящные ароматы. Перед ним зияют гнойные раны, страшные нарывы, на которые взглянуть страшно; а доктор с кроткой улыбкой дышит зараженным воздухом, расправляет руками опухшие, больные члены, чистит, моет, обмазывает освежающей жидкостью, все время ободряет пациента, бинтует, приводит в порядок и отпускает страдальца обнадеженного, утешенного. Пусть ангелы Божии занесут на свои скрижали эти часы [174] благородного самоотречения, и все остальное померкнет рядом с ними. Я высоко чту в человеке божественное начало. Этот дар кротости и глубокого сострадания может растрогать и тупейшего из людей. Велики были заслуги нашего врача при Абу-Кли: раненые тогда единогласно благословляли его имя. Но здесь, на зеленой мураве нашего лагеря при Кавалли, изо дня в день скромно и неуклонно отдавая все свое время и силы бедным чернокожим страдальцам, и не заботясь о том, видит ли, знает ли о том кто-нибудь, — здесь наш доктор был поистине велик.

6-го марта. — В густой роще, на дне одной из глубоких лощин в горах Барегга, нашли нескольких обезьян чимпанзе. Паша показывал мне тщательно отделанный череп такой обезьяны, который он достал близ Мсуа. Он совершенно такой, как я нашел однажды в Аддигухе, селении, расположенном между двумя разветвлениями реки Ихуру. Чимпанзе то же, что «соко» Ливингстона; только в лесах на Конго он достигает очень крупных размеров.

В течении немногих дней, здесь проведенных, паша неустанно увеличивал свою орнитологическую коллекцию, доставая жаворонков, дроздов, зябликов, щурок, цаплей и т. д., и т. д.

Паше, по-видимому, это собрание коллекций доставляет неизъяснимое наслаждение. Я приказал занзибарцам относить ему каждую встречающуюся им диковинку по части птиц, насекомых и гадов. Он кажется и червями не брезгует. А нам приятно видеть его счастливым.

Каждое утро его писарь, Реджаб, бродит по окрестностям и глазеет по верхам, нет ли в воздухе чего подстрелить, и когда ему это удается, приносит свою жертву хозяину, который сначала ласково гладит и треплет мертвую птицу, а потом хладнокровно отдает приказание ободрать с нее кожу. Вечером видишь как она висит, проветривается, набитая клочком ваты, а дня через два ее бережно укладывают в ящик, вместе с другими такими же сокровищами, предназначенными для Британского музея.

Эти собиратели коллекций всегда казались мне удивительным народом. Швейнфурт в бытность свою в Монбутту, собирал головы убитых и отваривал их в котле, чтобы наилучшим образом препарировать черепа для берлинского музея. Эмин-паша собирается непременно сделать то же, если у нас случится стычка с Уаниоро. Я было возразил ему, что эта мысль возмутительная и что быть может даже на занзибарцев это скверно подействует. Но он с улыбкою ответил: — Все для науки! [175]

Такая черта в ученом человеке бросает некоторый свет на то, что долго казалось мне непонятным. Я все доискивался причины, почему мы с ним до такой степени различно судим о людях. У нас в лагере есть несколько карликов; паша пожелал непременно вымерять их черепа, я же интересовался гораздо больше их духовною жизнью. Он взял тесемку и начал методически обертывать ее вокруг груди; я в это время изучал физиономию пигмея. Паша с любопытством ощупывал его волосистую кожу, а меня занимала быстрая смена различных чувств, выражавшаяся в игре лицевых мускулов. Паша восхищался шириной лобной кости 8, я прислушивался к интонациям голоса и наблюдал как неминуемо мгновенный огонек, зажигавшийся в глазах, соответствовал известному движению рта. Словом, паша до тонкости мог узнать сколько золотников весил этот пигмей, мне же гораздо важнее было угадать его внутреннее содержание.

Значит, это и есть причина, почему мы с пашой никогда не [176] согласимся в оценке характеров его людей. Ему доподлинно известны их имена, состав их семейств, их племена, их обычаи; но как ни мало еще я с ними знаком, мне кажется, что я лучше его понимаю их. Паша уверяет, что они ему преданы, а я говорю что они фальшивы. Он думает, что когда мы выступим из Кавалли, они все до одного последуют за ним; мне же кажется, что он в этом горько ошибается. Он говорит, что ему лучше знать, потому что он с ними живет уже тринадцать лет, тогда как я не пробыл с ними и тринадцати недель. Пусть так, со временем увидим, кто из нас правее. А между тем, в подобных оценках и рассуждениях дни проходят незаметно и мы с удовольствием проживаем в Кавалли, потому что паша удивительно приятный собеседник.

7-го марта. — Моунтеней Джефсон пришел с озера; он проводил сюда Могаммед-Эмина с семейством, одну вдову египтянку и четырех детей сирот.

Доктор Пэрк взял отпуск, во время которого также пожелал сойти к озеру; при нем пятьдесят два занзибарца, тридцать туземцев и девятнадцать маньюмов, для переноски в лагерь багажа переселенцев.

8-го марта. — Уледи, герой моих прежних странствий, с двадцатью одним носильщиком, также ушел таскать вьюки с озера в лагерь.

9-го марта. — Доктор Пэрк воротился со своим караваном. — Ну, доктор, — сказал я ему, — как же вы воспользовались своим отпуском? — Он улыбнулся и отвечал: — Для разнообразия, оно пожалуй ничего, но вообще ужасно трудная работа. Я видел как самые сильные спотыкаются и валятся, взбираясь на эту длинную и страшную кручу, от озера до вершины плато. Народ таки ворчит порядочно.

— Я и сам вижу, что тут делается, — заметил я. — Но как же быть-то? Ведь это гости наши и мы обязаны всеми мерами оказывать им содействие. Затем, собственно, мы и посланы сюда. Но все-таки мне было бы приятнее, если бы они согласились хоть эти камни-то оставить здесь: сами носильщики наконец смеются нелепой мысли таскать на такую высоту двухпудовые каменные глыбы. Впрочем, когда это занзибарцам надоест, они как-нибудь выразят мне свое неудовольствие. А мы подождем и посмотрим, долго ли будут испытывать наше терпение.

10-го марта. — Сегодня утром, когда занзибарцы по обыкновению выстроились для смотра и выборки обычного каравана на Нианзу, они [177] попросили позволения поговорить со мною. Оратор во время этой беседы то и дело получал одобрения отдельных отрядов, стоявших под начальством своих старшин.

— Господин, — начал он, — мы измучились этим перетаскиванием каменьев, двойных сундуков и деревянных кроватей. Мы бы ни слова не сказали, кабы не думали, что это все понапрасно. Куда они денут весь хлам, который мы сюда натащили? Кто возьмется нести целый день по лесу хоть бы один из тех громадных ящиков? Да под ним самый сильный человек в свете упадет и умрет. Для кого мы работаем? Для неблагодарных, бессердечных людей, которые на словах мастера поминать имя Божие, а сами ничего не знают ни о Боге, ни о пророке Его Могаммете, да будет благословенно имя его! За кого ж они нас-то принимают! Они нас зовут «абид» — т. е. рабы, и думают, что каждый из них стоит нас десятерых. Они говорят, что когда-нибудь отнимут у нас ружья, да и обратят нас в своих невольников. Мы ведь настолько-то разумеем по-арабски, чтобы понять, что они промеж себя болтают, хоть они и коверкают арабский язык. Мы пришли спросить тебя, долго ли это будет? Коли ты желаешь этим непосильным и неблагодарным трудом уморить нас, после того как спас от смерти в лесах, так и скажи. Мы твои слуги и должны исполнять твои повеления.

— Хорошо, — сказал я, — твою речь я выслушал. Я знал, что к тому идет дело. Но вы должны иметь ко мне доверие. Будьте спокойны. Ступайте сегодня на Нианзу и когда возвратитесь, мы объяснимся.

Начальником каравана назначил я капитана Нельсона и он, взяв с собой занзибарцев, суданцев и маньюмов, всего 81 человек, ушел на озеро.

Я заметил что люди, уходя, отказались взять свой провиант на дорогу и несомненно были в самом скверном, сердитом настроении духа. Опасаясь беспорядков, я послал вслед за ними гонцов к капитану Нельсону, прося его прислать обратно ко мне в лагерь двоих — по-видимому зачинщиков, или вожаков партии недовольных. Получив приказание, капитан велел суданцам схватить их, но тогда все пятьдесят занзибарцев подняли страшные вопли и кто-то из них крикнул: «перестреляем их всех и уйдем к Мазамбони»!

Капитан, однако же, твердо настаивал на исполнении моего приказа, на что они сказали, что лучше все вместе воротятся в лагерь, чтобы защитить товарищей. [178]

Видя возвращение всего каравана, я велел протрубить сбор к оружию и когда отряды собрались, выстроил их так, чтобы они не могли выкидывать каких-нибудь неожиданных штук.

Приказав недовольным выйти на середину и стать в ряд, я взглянул им в лицо и тотчас увидел, что дело плохо и может кончится открытым сопротивлением. В душе я сам сочувствовал им, но нельзя было даром пропустить такой серьезный случай нарушения дисциплины.

— Ну, ребята, — сказал я, — теперь слушай команду и берегись: кто не сразу послушается, тот пропал. Откройте уши и повинуйтесь: ружья в козлы! — Они мигом поставили ружья в козлы. — Четыре шага назад, от-сту-пай! — Отступили. — Теперь капитан Стэрс, ведите свой отряд во фронт и отберите ружья, — что и было исполнено.

Тогда я приказал капитану Нельсону донести о причине возвращения каравана. Он указал на зачинщиков и назвал тех, кто кричал: «перестреляем всех и бежим к Мазамбони». Этих тотчас взяли и наказали, а зачинщиков привязали к флагштоку. Затем караван снова поручен капитану Нельсону, но только без оружия, и ушел на работу к Нианзе.

Вечером некто Гассан Бекери отлучался без спросу и за это начальник его отряда слегка постегал его розгой. Когда его отпустили, он в бешенстве побежал к своей хижине, крича, что немедленно застрелится. Его поймали в ту минуту как он заряжал ружье; пять человек насилу могли с ним справиться. Услыхав об этом, я пошел туда и тихо спросил его, с чего он так взбесился. Он горько жаловался на то, что его опозорили, потому что он человек свободный, из хорошей семьи, и не привык, чтобы его били как невольника. Я сделал ему несколько замечаний, рассчитанных на то, чтобы успокоить его расходившиеся чувства и он с благодарностью ответил мне. Тогда я с улыбкой возвраты ему ружье. Он не злоупотребил моим доверием.

11-го марта. — К Нианзе пошли за багажом сорок один туземец. Итого, до сего дня выслано с этою целью 928 человек.

12-го марта. — Сегодня «Три-часа», т. е. Саат-Тато, охотник, повел на Нианзу караван, состоящий из тридцати четырех занзибарцев и двадцати пяти туземцев.

13-го марта. — Лейтенант Стэрс повел к озеру шестьдесят три человека занзибарцев и маньюмов.

Сорок один туземец, ушедшие 11-го числа, воротились сегодня, таща на себе. решительно один хлам: деревянные кровати, медные [179] чаны на двадцать галлонов пива и те самые плоские камни, которые суданцы называют жерновами. Люди жаловались, что когда они отказывались нести такие бесполезные тяжести, их жестоко били.

Я уже несколько раз говорил паше, что не могу дозволить перетаскивание подобной дряни, и паша сам писал об этом Осману-Лятиф-Эфенди, начальнику лагеря у озерной пристани; но так как его, очевидно, не слушаются, придется мне самому вступиться в это дело.

14-го марта. — Двадцать один балегга предложили свои услуги и посланы к озеру за багажом. Всего до сегодня принесено 1.037 вьюков.

Я рассматриваю это перетаскивание вещей, которому подвергаю своих офицеров и людей, как существенную часть моих обязанностей относительно наших гостей-переселенцев. Очень может быть, что они не стоят таких любезностей, но это вопрос посторонний. Всего досаднее то, что вся эта работа производится понапрасну. Если бы хоть кто-нибудь из них выразил сожаление, что из-за, них мы столько трудимся, большинство членов экспедиции сочло бы себя до некоторой степени вознагражденным за свои усилия. Но я что-то не слышу ничего такого, из чего можно бы заключить, что гости нам благодарны за наше содействие и не принимают его, как нечто должное.

Всякий день я вижу как египетские офицеры и чиновники собираются отдельными, избранными группами, садятся на свои циновки, курят папиросы и рассуждают о том, как мы перед ними рабствуем. Они воображают, что каждый из них лучше десяти занзибарцев, а я не знаю здесь десятка египтян, который стоил бы хоть одного занзибарца, в рассуждении полезности на африканской почве.

15-го марта. — Сегодня лейтенант Стэрс привел свой караван и донес, что на пристани осталось еще сто человек переселенцев и целые горы багажа, состоящего все из такой же дряни и только что прибывшего из Мсуа.

На пароходе прибыл также Шукри-Ага, командующий военным поселением в Мсуа. Я увиделся с ним в присутствии паши и сказал ему, что если он намерен отправляться с нами к морю, то пора собираться. Я говорил, что многому удивляюсь с тех пор, как в третий раз пришел на озеро, но больше всего дивлюсь тому, что никто здесь никого не слушается и никаких приказаний не выполняют. Ровно десять месяцев назад, в мае прошлого года, мы их извещали о цели своего прибытия, и они тогда же обещали быть [180] готовы к походу; и вот он, Шукри-Ага, пришел осведомиться на счет приказаний, как будто и не слыхивал о переселении. Если же он, комендант укрепления и начальник над солдатами, так туго понимает вещи, чего нам ждать от тупоголового суданского солдата? Мне остается сказать ему одно: если он, Шукри-Ага, не обратит теперь внимания на мои слова, он останется тут, а мы уйдем, и пусть он за это сам на себя пеняет.

— Ага, молвил Шукри, — так я возвращусь в Мсуа и на другой же день отправлю на пароходах женщин и детей, а сам с людьми и скотом пойду берегом через Мелиндуе. Через семь дней мы будем тут.

— Я буду ждать вас на десятый день от нынешнего, со всеми семействами, солдатами и скотом.

Вечером паша говорит мне: — Шукри-Ага дал мне торжественное обещание повиноваться данному мною приказу и тотчас выступить из Мсуа.

— Достаточно ли твердо и точно выразили вы свой приказ, паша, так ли, чтобы не было уже никаких сомнений?

— Разумеется!

— И вы думаете, что он в самом деле вас послушается?

— Конечно! Шукри-Ага? Да он через десять дней непременно будет здесь, и все его солдаты с ним.

16-го марта. — Шукри-Ага спустился сегодня к озеру; вместе с ним 108 носильщиков, туземцев, пошли за багажом.

17-го марта. — Сегодня пошло за вьюками двадцать девять туземцев из племени Малаи и шестнадцать Бугомби. Всего до сего дня 1190 носильщиков.

Сегодня утром паша устроил пикник и отправился в горы Барегга, между прочим для пополнения своих коллекций по части орнитологии и энтомологии. Он захватил с собою козу, из который намеревался приготовить мясное блюдо для полдника. Для компании с ним ушли также Стэрс, Пэрк, Джефсон, Нельсон и мистер Бонни с целой свитой слуг.

Вчера мы с Джефсоном ходили в эти горы, исследовали вершины их, а в одной из лощин нашли древовидные папоротники футов в восемь вышиною, и со стволами толщиною в восемь дюймов в поперечнике. Мы принесли с собой с этой прогулки и отдали паше темно-пурпуровых цветов гелиотропа, алоэ в цвету, горных папоротников; все это так его воспламенило, что он захотел самолично исследовать местную флору.

Вершины гор Барегга высятся от 5.400 до 5.600 футов над [181] уровнем моря. Долины и лощины, их разделяющие, довольно живописны, хотя именно теперь они не в лучшем своем виде, по причине недавно выжженной травы. В каждой лощине протекает свой прозрачный ручеек, окаймленный бамбуками, древовидными папоротниками, низкорослыми пальмами и кустарником, большею частию в цвету. Судя по громогласному пению птиц, слышанному нами вчера, предполагалось, что наш ненасытный коллектор может пополнить свои запасы чучел, какими-нибудь необычайными жаворонками, дроздами, щурами, голубями громадных размеров и т. п. Вчера мы доставили паше всего только четыре экземпляра и он затосковал.

В глубокой котловине, окруженной угрюмыми, обнаженными утесами, я увидел с одной стороны широкий и ровный уступ, род террасы, длиною в полторы мили, а шириною в одну милю. Эта терраса, гладкая и зеленая, как садовая лужайка, у подножия своего омывается прозрачной речкой, протекающей через густые рощицы, вершины которых подходят как раз вровень с площадью террасы. Давно уж я не встречал местности, которая казалась бы мне более подходящею для основания какой-нибудь миссии или вообще для поселения белокожих людей. Терраса на высоте 5.500 футов над ур. моря. С вершины каменистых холмов, ее окружающих открывается великолепный вид на одну из живописнейших стран земного шара, на пространстве трех тысяч квадратных миль. К западу в расстоянии шестидесяти миль, видна гора Пизга, царствующая над всеми вершинами и хребтами, в пределах лесной области; с юга горизонт замыкается вечными снегами вершин Руэнцори, которые за восемьдесят миль отсюда подымаются на восемнадцать и девятнадцать тысяч футов над ур. моря; к востоку далеко расстилается плоскогорье Униоро, а на северо-востоке покоится озера Альберт-Нианза. Пикник происходил на террасе.

18-го марта. — Наконец и знаменитый Рудими, храбрый и воинственный старшина племени Узири, присоединился к нашему союзу. Он привел мне семь голов рогатого скота, семь коз, богатый запас просяной муки и бататов, кроме того, доставил тридцать одного носильщика, которых я тотчас же отрядил к озеру за вьюками.

Теперь уж можно без малейших опасений поручать туземным носильщикам какие угодно вьюки и не нужно отправлять при них ни конвоя, ни провожатых. Пятнадцать старшин вошли с нами в соглашение и приняли наши условия: 1) не воевать между собою и 2) все жалобы приносить мне и предоставить нам суд и решение [182] спорных вопросов. В результате — уавиры подают руку уазирам, а балегги подружились с уахумами. Тяжбы возникают у них большею частию из-за пустяков, но за то нашими решениями до сих пор все крайне довольны.

В настоящее время наш лагерь состоит из 339 хижин и пяти палаток, помимо самого селения Кавалли, от которого на юг вытянулся наш городок. В нем бывает иногда единовременно до двух тысяч человек.

21-го марта. — Туземцы округа Мелиндуе напали на одного из наших союзников, уахумского вождя Ругуджи, и угнали у него сорок голов скота. Я послал лейтенанта Стэрса и мистера Джефсона с людьми 1-го и 2-го отряда на выручку имущества Ругуджи и когда они возвратились, то пригнали 310 голов скота. Ругуджи признал в числе их своих коров, которые и были ему отданы. Все уахумы — пастухи, живущие скотоводством, тогда как уавиры занимаются только земледелием.

22-го марта. — Паша и грек Марко ходили в гости к старшине Нямсасси, Мпигуа: их очень хорошо приняли, угощали и одарили множеством съестных припасов.

23-го марта. — Сегодня многие старшины прислали нам в дар разной провизии, в благодарность за то, что мы совершили победоносный поход на Мелиндуе.

26-го марта. — Вчера вечером из Уаделаи пришел пароход «Нианза» и привез почту, которую носильщики сегодня утром доставили нам.

Селим-бей пишет Эмину-паше из Уаделаи, что все бунтовщики последуют за ним и вскоре мы должны ожидать их к себе в лагерь. Паша в восхищении пришел ко мне и сообщив эту новость, прибавил: «Ну вот, я же вам говорил! Видите, что я был прав? Я ведь знал, что все придут»,

Посмотрим, чем-то все это кончится.

26-го февраля. Селим-бей ушел из нашего лагеря, заручившись от меня обещанием, что я им дам некоторое время на сборы. Хотя расстояние берет всего пять дней, я ему дал восемь. Он прибыл в Уаделаи 4-го марта, торжественно поклявшись нам собраться в путь, как можно скорее. Положим, что на сборы ему понадобилось еще пять дней, да на обратный путь от Уаделаи до нас восемь дней. Тогда он пришел бы в лагерь 17-го марта. Между тем не только он не приходил, но из письма его к паше явствует, что он ровно в том же положении, в каком ушел отсюда 26-го февраля, т. е. намеревается собираться. [183]

14-го марта Шукри-Ага, комендант Мсуа, приходил к паше за дальнейшими инструкциями, а 17-го марта он снова был в Мсуа, получив приказание покинуть это укрепление и возвратиться сюда 27-го марта. И что же мы узнаем? Шукри-Ага и теперь сидит в Мсуа, а Селим-бей в Уаделаи, никто и не подумал повиноваться паше и каждое из его приказаний осталось неисполненным.

Я отвечал паше, что теперь только убедился, как глупо было с нашей стороны полагаться на обещание подобных людей, тогда как ни Селим-бей, ни Шукри-Ага, по всей вероятности, вовсе не думают сопутствовать нам, куда бы то ни было. Дни превращаются в недели, недели вырастают в месяцы и пожалуй годы могут пройти, прежде чем мы выберемся из Африки.

— Извините, паша, но я принужден напомнить вам, что помимо обязательства, принятого относительно вас и ваших подчиненных, я несу еще ответственность и перед комитетом вспомоществования; каждый месяц, проводимый нами в Африке, обходится комитету около четырех тысяч рублей. Затем я обязан позаботиться о сопутствующих нам офицерах: срок их отпусков давным-давно прошел, а ведь им надо же сделать карьеру по службе. И наконец, надо же подумать и о занзибарцах. Им очень хочется домой и они уже начинают терять терпение. Если бы можно было наверное думать, что Селим-бей и его подчиненные действительно хотят покинуть Африку, если бы в доказательство такого намерения прислали нам хоть две роты солдат и я сам убедился бы, что эти солдаты способны слушаться, понимают, что такое дисциплина, тогда отчего бы не подождать их, можно бы еще на несколько месяцев отложить выступление. Но сообразите только, что с 1-го мая 1888 года до конца марта 1889-го прошло одиннадцать месяцев, что за все это время мы успели собрать человек сорок офицеров и чиновников с их семействами, что вот уже месяц, как таскают их багаж, и для этого двухдневного перетаскивания с озера на плато, потребовалось собрать все силы окрестного населения, — примите все это во внимание и скажите, имею ли я повод разделять вашу радость?

Вспомните, пожалуйста, что я всеми мерами хлопотал о том, чтобы разузнать наверное настроение умов этих господ в Уаделаи. И узнал я вещи по истине удивительные. Майор Аваш-эфенди, 2-го баталиона, Осман Лятиф-эфенди, и даже пароходный машинист Могаммед сказали мне по секрету, что ни Селим-бей, ни Фадль-эль-Мулла-бей не пойдут в Египет. Селим-бей сюда-то может быть придет, и поселится в здешних местах. Но что бы ни [184] говорили эти господа из Уаделаи и какие бы ни выражали намерения, мне советовали ни одному их слову не верить. И вообще, никто кроме вас им не доверяет. Положим, что в конце концов вы будете правы, но согласитесь, что мне-то решительно не с чего полагаться на их добрые намерения. Они три раза бунтовали против вас; взяли в плен мистера Джефсона и, угрожая расстрелять его, нанесли мне оскорбление. Кроме того они везде распространяли слух, что как только я приду сюда, они и меня заберут в плен. Но этого-то не будет; и я вам ручаюсь, паша, что хотя бы все войско экваториальной провинции пришло сюда, то прежде чем они подойдут на ружейный выстрел от лагеря, все офицеры будут в моих руках.

— Но что же мне им сказать? — спросил паша.

— На это лучше всего ответят вам мои офицеры. Без всякого предупреждения, я сейчас пошлю попросить их сюда и при вас спрошу их мнения, потому что они ведь не меньше моего заинтересованы в этом вопросе.

— Хорошо, — сказал паша.

Я послал попросить к себе Стэрса, Нельсона, Джефсона, Пэрка и, когда они уселись, обратился к ним со следующею речью:

— Господа, прежде чем посоветоваться с вами о делах в настоящую важную минуту, позвольте изложить некоторые факты, дошедшие до моего сведения.

Эмин-паша получил почту из Уаделаи. Селим-бей, отплывший с нижней пристани 26-го числа прошлого месяца, и обещавший нам поторопить всех желающих выселяться в Египет, чтобы собирались скорее, пишет теперь из Уаделаи, что пароходы заняты перевозкой некоторых лиц из Дуффлэ в Уаделаи, а из Уаделаи в Тенгуру начнут перевозить только тогда, когда закончат перевозку из Дуффлэ. Когда Селим-бей уехал отсюда, мы получили сведения, что мятежные офицеры отрешили его от должности и приговорили к смертной казни, также как и Эмина-пашу. Теперь мы узнаем, что мятежные офицеры, в числе десяти человек, а также все их сторонники желают переселиться в Египет; из этого позволительно заключить, что Селим-бей и его партия опять восторжествовала.

Шукри-Ага, комендант ближайшего от нас укрепления Мсуа, в половине марта месяца приходил к нам сюда в гости. 16-го марта, в день, когда он уходил от нас, ему было сказано, что мы решительно выступаем в Занзибар 10-го апреля. Он взял [185] с собою от нас письма к Селим-бею, в которых ясно и определительно высказано было тоже самое.

«Восемь дней спустя, мы узнали, что Шукри-Ага все еще в Мсуа, хотя и выслал к пристани на Нианзе нескольких женщин и детей; однако, если бы он серьезно намеревался уйти с нами, ему бы следовало самому быть здесь.

Месяц тому назад Селим-бей уходя получил от нас обещание подождать его несколько времени. Паша говорил тогда, что двадцати дней будет для них достаточно. Мы растянули срок на сорок четыре дня. Судя по тому, сколько времени понадобилось Селим-бею на то, чтобы перевезти в Тенгуру только шестнадцатую долю ожидаемого количества переселенцев, я лично знаю, что сказать паше. Потому что, видите ли господа, получив от Селим-бея такие «утешительные сведения», паша пришел узнать об этом мое мнение; я же счел за лучшее пригласить вас, с тем, чтобы вы ответили за меня.

Вам известно, что по смыслу данных нам инструкций мы обязаны были доставить помощь Эмину-паше и проводить желающих в Египет. Мы пришли на Нианзу и встретились с Эмином-пашой в конце апреля 1888 года, ровно год назад. Мы вручили ему письма хедива и его правительства, передали первый транспорт вещей и запасов, и спросили, будем ли иметь удовольствие сопровождать его в Занзибар. Он ответил нам тогда, что его решение будет зависеть от решения его народа.

То было первое неприятное известие, полученное нами. Вместо целого населения, жаждущего как можно скорее покинуть Африку, возник вдруг вопрос, захочет ли хоть кто-нибудь, кроме нескольких египетских чиновников, сопутствовать нам. Покинув майора Бартлота с людьми арриергарда так далеко назади, мы не могли оставаться на Нианзе покуда паша выскажет свое окончательное решение, так как это могло затянуться на несколько месяцев; для нас выгоднее было отправляться назад, на выручку арриергарда, полагая, что к тому времени, как мы воротимся, все желающие уйти в Египет успеют изготовиться в путь и будут поджидать нас с нетерпением. Поэтому, оставив здесь мистера Джефсона для прочтения нашего воззвания к войскам паши, мы воротились в лесные пределы, захватили оттуда колонну арриергарда и через девять месяцев пришли обратно к Нианзе. Но вопреки нашим ожиданиям, мы не нашли здесь не только обширного лагеря и толпы людей, готовых в поход, но даже вовсе ничего не нашли, а вместо того узнали, что паша и мистер Джефсон в плену, что [186] мятежники угрожали то лишить жизни пашу, то привязать его к кровати и в таком виде утащить в область Маккараке. По всей провинции ходили слухи, что мы — самозванцы, искатели приключений, предатели, что письма хедива и Нубара-паши — подложные, а фабриковали их подлые христиане, Стэнли и Казати, с помощью Могаммеда Эмина-паши. Бунтовщики до такой степени возрадовались своей бескровной победе над пашой и мистером Джефсоном, что во всеуслышание хвастались своим намерением заманить меня ласковыми словами в ловушку, ограбить экспедицию до чиста и, лишив нас всех средств к существованию, прогнать в чистое поле, на верную погибель. Я не буду останавливаться на ужасной неблагодарности этих людей, на их глубочайшем невежестве и природной злобе, однако, надо же все это принимать в расчет, приходя к окончательному решению.

Когда мы принимались за это дело, мы были уверены, что нас примут с распростертыми объятиями. Но нам неожиданно выказали такую холодность, что приходится усомниться, точно ли кто-нибудь искренно хочет уйти отсюда? Моего представителя, действовавшего от моего имени, лишили свободы, приставили к нему ружейные дула, всячески угрожали ему. Пашу взяли в плен и целых три месяца продержали в строгом заключении. И говорят, что это уже третий бунт в этой стране. И вот уже почти двенадцать месяцев как мы ждем и до сих пор добились только того, что в лагере набралось у нас несколько сот безоружных мужчин, да еще женщин и детей. Я обещал Селим-бею подождать его некоторое время, но Селим-бей с своей стороны неоднократно клялся, что он нас не задержит. Паша говорит, что сорока четырех дней вполне довольно на то, чтобы три раза съездить на пароходе туда и обратно и, следовательно, до 10-го апреля срок весьма достаточный. Сегодня мы получили известие не о том, что Селим-бей пришел, и вот сейчас войдет в лагерь, а о том, что он все еще сидит в Уаделаи; и еще он пишет, что помимо своих собственных приятелей, которые остались ему верны и послушны, он приведет десятерых бунтовавших офицеров и сотен шесть или семь солдат, принадлежащих к их партии.

Зная, что эти самые офицеры уже три раза поднимали бунт, что они питают самые коварные замыслы против нашей экспедиции, что вся их жизнь есть ничто иное как сплетение интриги предательства, с нашей стороны естественно будет поразмыслить над тем, что собственно руководит ими в настоящую минуту и с чего они, непокорные бунтовщики и постоянные изменники, [187] вздумали вдруг объявить себя верными слугами и честными солдатами хедива и его «высокого правительства». Помните, что помимо тех тридцати с лишним ящиков боевых снарядов, которые мы сдали паше в мае 1888 года, в руках мятежников находятся теперь все запасы патронов и пороху, лежавшие в казенных складах, что составит еще запас равный двадцати нашим ящикам. Но настолько-то есть у них сметливости, чтобы понять, что такого запаса им едва ли хватило бы на один час, если бы они вздумали открыто идти против всех наших ружей, и что, следовательно, для дальнейшей добычи патронов и пороху, нужно сперва выказать раскаяние и прикинуться нашими покорнейшими слугами.

Хотя у паши каждый раз, при получении подобных верноподданнических писем, душа радуется, но нам, чужестранцам, позволительно не доверять людям, которые подали нам уже столько поводов к недоверию. Будь у нас хоть малейшая гарантия их правдивости, какое-нибудь ручательство в том, что они могут быть добросовестны, мы готовы отдать в их руки все что угодно, с позволения паши, разумеется. Но возможно ли быть уверенным в том, что если мы примем их в лагерь как добрых союзников и верных слуг Египта, они не поднимутся в одну прекрасную ночь, не завладеют нашим оружием и не лишат нас таким образом возможности возвратиться в Занзибар? Это совсем не трудно будет им сделать, раз что они войдут в лагерь и ознакомятся с нашими порядками.

Имея в виду диковинные рассказы мистера Джефсона о том, что происходило в Экваториальной области со времени падения Хартума и прервания сообщений по Нилу; имея перед собою самого Эмина-пашу, у которого еще недавно считалось несколько тысяч подчиненных, а теперь нет даже сколько-нибудь значительной свиты; помня притом те хитрости и «ласковые слова», которыми собирались заманить нас в ловушку, спрашиваю вас: разумно ли будет оттягивать срок нашего выступления долее назначенного 10-го апреля?

Каждый из офицеров по очереди ответил отрицательно.

— Вот видите, паша, — сказал я: вы получили ответ. Мы выступаем в поход 10-го апреля.

Тогда паша задал нам такой вопрос: можем ли мы, по совести, засвидетельствовать, что не он отступился от своих людей, а они его покинули, в случае, если 10-го апреля они еще не придут? — На что все мы сказали: без всякого сомнения.

27-го марта. — Ушли гонцы, отправляемые в Уаделаи.

Они повезли следующие грамоты: [188]

«Заявление Селим-бею и бунтовавшим офицерам.

Лагерь у Кавалли. 26-го марта 1889 г.

Селям! — Командующий экспедициею вспомоществования, дав Селим-бею обещание подождать некоторое время прихода в его лагерь лиц, желающих покинуть здешнюю область, сим извещает Селим-бея и его товарищей, что ныне истекает тридцатый день с тех пор, как они отправились отсюда в Уаделаи собирать своих людей в поход.

Следовательно, обещанный срок сегодня прошел.

Но так как паша просил еще продлить срок для сборов, сим объявляется всем, до кого это касается, что экспедиция остается в лагере еще на четырнадцать дней; иными словами, экспедиция решительно выступает к Занзибару утром 10-го числа апреля настоящего года. Все, не поспевшие к толу времени присоединиться к нам, должны нести последствия своей неявки в срок, назначенный для выступления в путь.

Генри М. Стэнли».

«Заявление Шукри-Аге, командующему укреплением Мсуа.

Командующий экспедициею вспомоществования сим заявляет доброму и честному офицеру Шукри-Аге, что желая дать ему достаточно времени на соединение с нашим лагерем, экспедиция простоит в нынешнем своем лагере от сегодня еще четырнадцать дней, но что утром 10-го апреля сего года экспедиция не обратит больше внимания на то кто готов, а кто не готов, и выступит в поход неукоснительно.

Командующий экспедициею, движимый искренним расположением к Шукри-Аге, убедительно просит его обратить серьезное внимание на это последнее обстоятельство и действовать сообразно оному.

Генри М. Стэнли».


Комментарии

6. Это было то самое письмо, в духе лорда Честерфильда, которое так понравилось мистеру Джефсону, чутьем угадавшего что именно требуется для необычайно щепетильного паши. Ох уж эти мне тонкости!

7. До сих пор, однако же, паша строго воздерживался от печатания своих исследований.

8. Список измерений, снятых с пигмеев племени Уамбутти, принадлежащих к экспедиции мистера Стэнли.

Имя и возраст

измеряемых.

Токбали

20 лет.

Девушка

15-ти лет

Женщина

35-ти лет

Мальчик

15-ти лет

Высота от темени до

земли

1 м. 360 млм.

1 м. 240 млм.

1 м. 365 млм.

1 м. 230 млм.

Высота от плеча до полу

1 » 116 »

1 » 021 »

1 » 110 »

1 » 090 »

Высота от пупка до полу

835 »

725 »

785 »

970 »

Длина руки от плеча

до конца средн. пальца

707 »

571 »

580 »

540 »

Ширина в плечах

320 »

304 »

295 »

260 »

Окружность труди

ниже сосков

710 »

660 »

710 »

640 »

Окружность груди

из-под мышек

720 »

660 »

710 »

630 »

Наибольший продольный

диаметр головы

200 »

176 »

180 »

175 »

Наименьший поперечный

диаметр головы

147 »

150 »

145 »

140 »

Ширина носа

60 »

60 м. 5

65 »

65 »

Окружность черепа

530 »

535 »

510 »

510 »

Длина подошвы

220 м. 5

190 »

212 »

190 »

У всех тело покрыто жесткими, короткими серыми волосами. Доктор Эмин.

(пер. Е. Г. Бекетовой)
Текст воспроизведен по изданию: Генри М. Стэнли. В дебрях Африки. История поисков, освобождения и отступления Эмина Паши, правителя Экватории. Том 2. СПб. 1892

© текст - Бекетова Е. Г. 1892
© сетевая версия - Тhietmar. 2014
© OCR - Karaiskender. 2014
© дизайн - Войтехович А. 2001