Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ЮНКЕР В. В.

ПУТЕШЕСТВИЯ ПО АФРИКЕ

REISEN IN AFRIKA

ПУТЕШЕСТВИЕ 1879-1886 гг.

Глава XV

Путешествие от Уэле назад к Ндоруме и последнее пребывание на станции Лакрима

Двадцать седьмого октября я отбыл со станции Али и переправился через реку Гадда. Утром шел проливной дождь, так что мы могли выйти лишь в полдень. На другом берегу Гадды я переночевал в хижине у реки Кибали. Обе реки, соединяясь на западе, образуют реку Уэле. Уровень воды в реках был теперь наивысший. Он меняется, в зависимости от времени года, на двадцать футов. Ширина Гадды составляла около семидесяти пяти шагов, а ширина Кибали в два раза больше. Берега обеих рек окаймлены мощными деревьями, их широкие и сучковатые ветви раскинулись далеко над водой. Полуостров в вилке обеих рек представлял собою равнину, [399] местами незначительно возвышающуюся; на нем живет племя абангба. Они в этой местности лодочники и рыболовы и служили мне в течение двух дней в качестве носильщиков в необитаемой дикой местности к северу от Кибали. Несмотря на то что последние недели я находился в непосредственной близости от Уэле, я здесь только несколько раз получил копченую рыбу — сома. Туземцы занимаются рыболовством только посредством верш, приспособленных к низкому уровню воды, а при высокой воде рыбы почти не ловят; пойманная в благоприятное время рыба сохраняется, после интенсивного вяления до полуобугливания, долгое время.

Небольшой ночной эпизод у Кибали встревожил нас всех и мог стоить жизни моему красивому козлу, полученному от Мамбанги. Козел был на привязи вблизи осла под выступающей частью крыши продовольственного склада. Его громкое блеяние разбудило меня, и мне послышалось, будто какое-то другое животное промчалось мимо двери моей хижины. Я выскочил наружу и увидел, как мой слуга бросил копье в поспешно удирающее животное. Судя по следам, то была гиена. Ослы уже сорвались со своих привязей, а козел от страха неистово рвал свою. Весь остаток ночи мы подвергались набегу термитов, усеявших буквально весь лагерь. Мы их изгоняли из хижин факелами, давили, истребляли. Победа, наконец, была достигнута, но сон — потерян.

Двадцать восьмого октября мы на лодках переправились через полноводную и быстротекущую реку Кибали. Теперь область мангбатту осталась позади, и снова два дня мы шли через необитаемую дикую местность. Пройденная нами в первый день местность к северу от Кибали представляла собою безлесную степь с очень скудной древесной растительностью, но с высокой, твердой, как камыш, травой. На однообразной равнине там и сям встречались выходы латерита. Мы не встретили также ни одного водоема на пути к речке Буа, у которой заночевали. По дороге у меня был тяжелый приступ лихорадки. Рвота желчью хотя и принесла мне небольшое облегчение, но от жары во рту пересохло, члены стали словно [400] парализованные, и я едва мог держаться в седле. Когда мы, наконец, пополудни достигли тенистых береговых лесов Буа, я свалился от утомления, тогда как люди разбили лагерь на другой стороне речки. Хотя такие сильные приступы лихорадки и ослабляли меня на несколько часов, но за ними следовали стадии душевного и телесного отдохновения. Вскоре в маленькой, быстро сооруженной хижине я погрузился в укрепляющий сон. Только один раз нас потревожило приближение слонов, но горящие факелы отпугнули их, и снова безмолвная тишина ночи воцарилась в нашем лагере, раскинувшемся в дикой африканской местности.

На следующий день мы продолжали двигаться через необитаемую местность в северо-восточном направлении. Мы покинули широкую низменность Кибали, и за вчерашней необозримой, безлесной, травянистой степью сегодня опять следовала характерная саванна, смешанная с изуродованными стволами лиственного леса. Высокая трава уже во многих местах выгорела, тем самым освободив дорогу для движения, — благодеяние, которое путешественник вдвойне чувствует после того, как он долгое время с трудом пробивался вперед через высокую траву. Снова показались бесчисленные водные потоки, из которых последний, восьмой перейденный нами в этот день — Канили, наиболее значительный; впадая в Кибали, он принимает в себя остальные ручьи. Хотя они частью являются небольшими лесными ручьями, у них почти без исключения широкие болотистые берега. Очень ровные лощины благоприятствуют образованию этих прибрежных болот, часто наполненных грязью, илом, образующимся латеритом, а также широкому распространению смешанного прибрежного леса.

После двухдневного перехода через пустыню я радостно приветствовал разбросанные селения вождя азанде Нгериа (сына Томбо; не смешивать с князем Нгериа, сыном Базимбе), где я и мои люди нашли пристанище. Здесь меня ожидало новое разочарование: я должен был сменить носильщиков, но оказалось, что почти все мужское население, [401] состоявшее, кроме азанде, из абагинзо и амади, было призвано на войну и ушло на север, так что я застал только женщин, детей и лишь немногих мужчин. Вследствие этого мы договорились, что теперешние носильщики будут продолжать службу. Однако все они предпочли ночью удрать, что вынудило меня оставаться много дней, чтобы получить носильщиков с севера. Там находилась намеченная мною для посещения станция, и я немедленно послал к тамошнему управителю драгоманов и потребовал через них носильщиков. Но и там люди вышли на тропу войны, причиной которой являлась вражда между Хокуа и его старым отцом Уандо, причем первого поддерживали арабы. До столкновения на сей раз не дошло. Я узнал все это от людей Уандо, направлявшихся на юг к местам жительства Нгериа. Они рассказали мне, что ведутся переговоры между нубийцами и Уандо. Эти люди, замечу, были отправлены к мангбатту для добычи и доставки оракульного яда «бенге» из дерева, которое, кажется, растет только в определенных областях. Подобно этому, я видел, как посланные князя Мбио однажды торговали у вождя абака Анзеа «бенге» за слоновую кость. Один из людей Уандо остался, чтобы сопроводить меня к своему господину, который меня с нетерпением ожидал, так как слухи о моем появлении уже распространились по стране.

Пока я находился у Нгериа, запасы продовольствия постепенно таяли.

Дело было не в том, что здесь, при большом числе рассеянных поселений, не было ничего съестного; но вождь отсутствовал, и никто о нас не заботился, — женщины заверяли, что ничего не могут предложить. Бананы и здесь, севернее Кибали, как и дальше, на запад, севернее Уэле, культивируются в очень незначительном количестве, но зато в большей мере разводится мелкий темно-коричневый телебун, который в это время года еще не созрел. Население пока питалось главным образом корнеплодами и многими видами съедобных тыкв, наряду с другими растениями, разводимыми лишь в небольших количествах. Можно судить по этому, как зачастую [402] тяжело было прокормить многочисленную команду в большинстве из этих областей, особенно если здесь уже побывали нубийцы. Неудивительно, что последние при длительном пребывании в одной области, подобно саранче, все пожирали и несли туземцам нужду и нищету. При таком массовом голоде разоренные люди прибегают к съедобным лесным плодам и стараются сохранить свою жизнь, питаясь корнями и клубнями известных деревьев и кустов, которые они употребляют в пищу, обварив их кипятком. Нам очень пригодились несколько убитых цесарок, а Фараг'Алла раздобыл немного сладких бататов и маниоки. Я неохотно предъявлял требования туземцам, и то лишь в самых крайних случаях, а людям своим раз и навсегда запретил похищать с полей даже самое малое.

Первого ноября драгоманы возвратились с носильщиками, раньше, чем я ожидал, судя по данным о расстоянии до этой северной станции, и 2 ноября я снова пустился в путь. Драгоманы с Кибали, получив в подарок ткани, отправились в обратный путь домой, остальные сопровождали меня дальше.

Дорога шла не на север, как я ожидал, а на восток, даже несколько отклоняясь к югу, и лишь на последнем участке дневного перехода мы повернули на северо-восток. Восточные поселения были многочисленны и густо населены главным образом племенем абангба. Местами очищенная от травы дорога облегчала продвижение вперед, многочисленные же болотистые реки были причиной частых задержек. В этот день мы перешли не меньше двенадцати таких рек, большей частью узких, чистых речек между болотистыми берегами, и единственную достойную упоминания реку, по названию Гонго, в десять шагов шириной и четыре глубиной. Все эти ручьи, как и перейденные нами вброд в последующие дни, текут на юго-восток и впадают в реку Дуру, в противоположность тем водостокам, через которые мы переправлялись до сих пор и которые текут в Капили. Дуру, как и Капили, является самостоятельным притоком Кибали-Уэле и четвертым в ряду упомянутых на пути от Ндорумы сюда северных притоков Уэле, считая вверх по течению, с запада на [403] восток Гурба, Мбруоле, Капили, Дуру, из которых две последние самые незначительные.

Третьего ноября я достиг новой станции в области Хокуа. Направление пути оставалось приблизительно северо-восточным. Мы снова встретили многочисленные селения, между которыми трава по дороге была утоптана дубинками для облегчения передвижения. Жители были преимущественно азанде из племени эмбому, ничем не отличающиеся от азанде на северо-западе и востоке, от идио и бомбе. Характер ландшафта также не изменился. Поверхность была ровная. Мы нигде не встретили тех речных долин и террасовых лесов, которые обычно присущи главным водоразделам. Тем не менее и здесь буйно разрослась богатая тропическая растительность по болотистым берегам рек. По узкой дороге вниз к реке много ходили, и она поэтому установилась в виде [404] длинного, узкого, сводчатого коридора, в котором человек мог идти прямо, остерегаясь лишь торчащих сучьев и колючих вьющихся растений.

Конечно, эти вытоптанные и утрамбованные дороги чаще всего оказываются под водой, потому что в дождливый период по ним устремляется вода с более возвышенных участков. Они все больше и больше углубляются вследствие постоянного стока дождевой воды, что содействует проникновению в них заболоченных вод. Эти ложбины, в которых вода часто доходит до бедер, получают, благодаря наплывшим массам песка, прочную подпочву и образуют достаточные проходы, зачастую длиной в несколько сотен шагов, в которых путешественник быстро продвигается вперед между тесно сблизившимися стенами растительности. На участках с низкой растительностью эти проходы открыты так, что вверху имеется доступ свету; но так как лианы и вьющиеся растения разрослись здесь до предела, то боковые стены непроницаемы даже для взора. В тех же частях береговых лесов, где преобладает болотистая почва и не могут образоваться подобные проходы, дорога теряется в широко раскинувшихся топях и меняется, смотря по времени года. Это случается довольно часто, и тогда приходится медленно, наудачу продвигаясь вперед, отыскивать ощупью дорогу в грязи. Если при этом и попадешь в вязкую тину по бедра, то, как я заметил, нет опасных глубоких мест, так как вездесущие, разветвленные корни деревьев предохраняют от засасывания тиной.

На пути к станции мы должны были опять перейти через одиннадцать ручьев с подобными берегами. Один раз это не обошлось без небольшой неудачи. Один осел застрял в болоте с седлом и чепраком, подпруга лопнула и упряжь размякла от грязи. Подпруга была кое-как починена, а седло очищено травой, после чего терпеливое животное везло меня дальше, до следующего перехода через болото.

Мужское население этой области, законно унаследованной вождем Хокуа, также было частью призвано к военным действиям и ушло со своими повелителями. Жители [405] станции последовали за нами, так что я нашел для всех нас более чем достаточное жилище, где можно было расположиться.

В минувшие годы и во время путешествия по этим областям д-ра Г. Швейнфурта на севере и востоке с областью Уанды граничили округа многих мелких вождей азанде, которых хартумский торговец слоновой костью Абд-эс-Самат, путешествия по области мангбатту, подчинил себе. Там также было основано несколько постоянных селений нубийцев, однако распавшихся после смерти Абд-эс-Самата. С тех пор область мангбатту была посещена лишь заместителями мудира провинции Роль Юсуфа-эс-Шеллали (по дорогам, идущим дальше на восток через область Абака). И только недавно, по указанию преемника Юсуфа Мулы, как я уже упомянул выше, Абдулахи опять открыл прежние дороги после того, как изменник Хокуа по собственному побуждению связался с нубийцами.

Таким образом, округ Мбиттимы, на место которого, как вассал арабов, встал Хокуа, попал в руки последнего. Теперь у него появилось желание захватить и владения его младшего брата Рензи и даже прогнать своего старого отца Уандо. Я узнал теперь, что, после моего отъезда от Ндорумы, Уандо, вопреки приказам правительства, послал свою слоновую кость ко мне на станцию, подтвердив этим, что не желает вести дело со станциями, организованными в области для сбора слоновой кости. Как раз в это время на расстоянии двух дней пути в округе Рензи, бежавшего к своему отцу, была основана вторая станция, составлявшая ближайшую цель моей поездки. Когда мое прибытие в область стало известно, все переговоры были приостановлены, но зато ко мне ежедневно стали являться посланцы обеих враждующих сторон. Уандо же велел передать мне, что после моего приезда в северную станцию он хотел бы лично посетить меня для переговоров, но боится Хокуа, который может взять его в плен, как он это проделал с Мбиттимой.

По просьбе управителя станции Магомед-Эхера я провел несколько дней на станции с тем большей охотой, что его кухня меня хорошо снабжала. Кроме того, сильные дожди [406] также задержали меня еще на два дня, так что отъезд произошел лишь 7 ноября. Магомед-Эхер позаботился о нашем путевом довольствии. Я получил здесь, между прочим, впервые корзину тыквенных семечек. Очищенные от кожуры, растертые на мурхака (каменная зернотерка) и сваренные, они служат туземцам излюбленной приправой к мучной каше, для меня они также стали предметом первой необходимости. Употребление в сыром виде семян Cucurbita maxima небезопасно для желудка.

Мы вышли со станции поздно и в сопровождении Магомед-Эхера шли только три часа. Направление дороги переменилось и в течение многих дней, до временных хижин Уандо, шло на северо-северо-запад. В самом начале осталась вправо зериба Хокуа, затем мы перешли несколько рек, текущих и здесь на восток к Дуру. Характер ландшафта несколько изменился — появились возвышенности. Здесь уже не было того великолепия береговой растительности, не хватало изумительных деревьев — великанов южных широт. На смену быстро текущим потокам с заболоченными берегами появились грязные, вонючие болотистые водоемы с очень медленным течением.

Девятого ноября мы покинули очередную стоянку и двинулись на север. В начале пути мы пересекли три последних болотистых притока Дуру. Затем следовал узкий, едва заметный водораздел, а потом первый чистый лесной ручей с песчаным дном, который стекал к верховью реки Капили. Второй небольшой поток оказался таким же. Вскоре мы перешли Капили, песчаное русло которой было здесь шириной в десять шагов, а глубина реки доходила до трех футов. Многие вытоптанные поля этой области — в южном пограничном районе Ферос — свидетельствовали о невзгодах войны. По ту сторону Капили мы переправились еще через один поток, принадлежащий к этой системе рек, затем еще одна полоса дикой, необитаемой местности отделила нас от ближайших поселений и моей ночной стоянки. Люди здесь как раз были заняты утаптыванием травы на дороге уже указанным [407] способом — длинными палками. Верховья рек Дуру и Кашли, оставшиеся теперь позади вместе с их многочисленными притоками, находятся на востоке в холмистой местности, венчающейся горой Багинзе, к которой на юге примыкают Бандуппо, Нагонго и Джамбели.

Сообщу здесь о некоторых культурных растениях этих областей. Здесь повсюду возделывается маис, но только в незначительных количествах, как лакомство для привилегированного слоя. Его зерна едят большей частью в свежем виде, поджаренными, хотя туземцы знают еще один прекрасный способ его приготовления. Зерна дурры и духна 60 (Sorghum и Penicillaria или Penissetum) здесь неизвестны, их место занимает телебун (Eleusine coracana). Мука из него, не освобожденная от отрубей, дает темную шоколадного цвета кашу и подобного же цвета кисра (лепешки). Во время еды всегда чувствуется словно песок между зубами из-за жесткости шелухи. Мука из телебуна может быть значительно улучшена тщательной обработкой. Сладкие бататы и различные виды тыкв здесь также разводятся, ямс меньше, бананы и маниок в умеренных количествах. В области азанде маниок встречается в двух видах: реже встречающийся сладкий маниок, который в вареном и жареном виде употребляется без вреда для здоровья, и горький корень маниок. Последний, вследствие содержания синильной кислоты, сначала кладут на несколько дней в ручей, где он выщелачивается, потом высушивается, после чего все-таки остается противный запах. Из растертого в муку корня варится стеклянистая и клейкая каша. Но эту маниоковую муку можно значительно улучшить и сделать приемлемой на наш вкус посредством смешения с другой мукой.

Этим, однако, не исчерпываются плоды земли у азанде; здесь местами разводится различная зелень, применяемая как приправа для соусов. Следует вспомнить о кунжуте (Sesamum indicum L.),— «зимзиме» арабов. Это растение широко распространено в египетском Судане, как и в самом Египте, благодаря богатому содержанию масла в семени. Нубийцы получают из него очень хорошее масло, тогда как [408] туземцы только растирают его, подобно семенам тыквы, и едят в вареном виде, как приправу к их мучной каше. Назовем еще Colocasia antiquorum (египетский питательный корень); у азанде он называется «манзи» и отличается от египетского сорта особенно нежным, приятным вкусом. Цвет гораздо белее, кремовый, а клубень значительно меньше. Наконец, достойно упоминания, что я нашел здесь, к моему большому изумлению, также бамию (Hibiscus esculentus), любимый продукт нубийцев и арабов. Стебли ее достигают здесь значительной высоты, тогда как в нубийских странах бамия образует только низкорослые кусты.

Во всех негритянских странах, мною посещенных, разводятся домашние куры, но они здесь очень мелкие, за исключением одной породы, разводящейся далеко на юге от Уэле. Окраска оперения разнообразна, как и у наших кур, яйца соответственно малы. Большинство кур приносится в жертву бенге, впрочем иногда и съедается, но туземцы совершенно не употребляют в пищу яиц. Небрежность негров, маленькие четвероногие и хищные птицы, преследующие и пожирающие яйца и кур, а также грабежи нубийцев — причина того, что по временам какой-либо район совершенно лишается этой птицы, как это, например, имело место у Ндорумы со времени пребывания там людей Рафаи. Мои охотничьи ружья доставляли мне теперь чаще, чем прежде, цесарок, из которых варился густой суп с тыквой или сладкими бататами.

Дорога от хижины вождя Бенди шла почти в северном направлении, и я далеко за полдень 11 ноября прибыл к старому князю Уандо. На полпути мы пересекли верховье Мбруоле, берущей начало, как Капили и Дуру на востоке. Ее среднее течение проходит частью через область Нгериа, частью через округа сыновей Малингде, а нижнее течение по стране мангбалле, о чем я уже говорил. Это низовье имеет немного притоков, что значительно облегчило наш путь. Последний перейденный нами поток принадлежал уже большой системе реки Джуббо. При этом следует отметить, что я здесь еще раз встретил клочок засушливой нильской области, так как [409] Джуббо течет на север и соединяется с Суехом, последний же является притоком Джур, который, в свою очередь, соединяясь с Bay, впадает в Бахр-эль-Газаль. Область, которую мы прошли, и здесь густо населена, но сказались печальные последствия многочисленных расквартировании и насилий войск. Чем ближе мы подходили к резиденции Уандо, тем чаще появлялись селения, так что, выходя из одной группы хижин, мы видели уже следующие. Ни азанде, ни большинство других народностей посещенных нами областей не живут объединенно, целыми селениями; семьи живут раздельно, рассеявшись хуторами по округу своего вождя.

Я с нетерпением ожидал знакомства со старым князем, который один из последних противостоял владычеству нубийцев и враждебно отнесся к экспедиции д-ра Швейнфурта. У одной группы хижин я увидел многочисленных азанде, ожидавших меня на почтительном расстоянии, и в этой массе я тотчас же узнал Уандо по его дородности. Он не носил княжеских знаков достоинства, старая династия азанде пренебрегает ими. Его «рокко» (одежда из коры) была не лучше, чем у его подданных, стоявших вокруг, но рука его сжимала не копье для метания, а мирное опахало от мух. Я пожал жирную руку Уандо, и этим была скреплена наша дружба. Но все же он первое время оставался задумчивым и скупым на слова, что было совершенно понятно, потому что против него сидел отпавший сын Хокуа, который последовал за мною сюда.

После долголетней вражды, во время которой эти самые близкие родичи даже не видели друг друга, они теперь сидели вместе, не обменявшись ни одним словом приветствия, и чувствовалось, что они и сейчас настроены очень недружелюбно. Гнев Уандо был вполне справедлив, причиненное ему бесчестие не могло быть легко забыто; все же я должен был добиваться того, чтобы дело как можно скорее закончилось хорошо. Раньше всего нужно было поднять общее настроение, для чего я прибегнул к хорошо испытанному средству — к музыкальному ящику. Слух о совершенно необыкновенных звуках, издаваемых этим ящиком, опередил [410] меня, и желание послушать музыку уже громко высказывалось. Когда прекрасные звуки смягчили настроение, я энергично принялся за примирение.

Я уговаривал Уандо забыть случившееся: ведь Хокуа пришел к нему с раскаянием и больше не ждет, что отец первый придет на станцию турок. Сообщил ему, что мы с управляющими договорились о положении на будущее в благоприятном для всех смысле и что теперь Уандо должен высказать свои пожелания, чтобы все было урегулировано окончательно. Коварный Хокуа, вероятно, был не особенно доволен этими словами, так как явно стремился к неограниченной власти над всей областью и охотно уничтожил бы отца и братьев.

По-видимому, сильно взволнованный, Уандо ответил мне длинной речью: он уже ничего не может решать, он стар и передал свои владения трем сыновьям, которые сами должны решать все; для себя и своих людей он требует лишь местечка для обработки полей, где он мог бы жить мирно и спокойно, не будучи вынужден каждое мгновение прятаться в диких местах от преследований и нападений. Если его сыновья действительно договорились и урегулировали положение для длительного мира, то он хотел бы вернуться в свое прежнее селение у Дуру. Откровенно говоря, я не рассчитывал, что действительно примирю отца с сыном; но я достиг по крайней мере того, что в этот и следующий дни Уандо и Хокуа обменялись несколькими миролюбивыми словами. Я был удовлетворен уж тем, что, благодаря своевременному вмешательству, мне удалось, как и в случае у негров абармбо, предотвратить бесполезное кровопролитие.

Я пробыл несколько дней у Уандо; за это время вернулись отправленные ранее послы к князю Нгериа и Бинзе, потому что мой путь к Ндоруме проходил через их области. Они взяли с собой письма для Бондорфа, которого я извещал о моем предстоящем прибытии.

Правда, у меня было большое искушение перед этим сделать еще одну попытку проникнуть в закрытую для меня страну князя Мбио, которая простиралась по ту сторону реки [411] Джуббо на север. Уандо и Феро подали мне некоторую надежду на получение разрешения от Мбио, и я немедленно отправил к нему послов. Но эта возможность связаться с последним, еще совершенно независимым князем азанде оказалась обманчивой, ибо ответ Мбио не только был отрицательным, но содержал еще угрозу напасть на нас по дороге к Ндоруме и убить нас. Как ни грозно это звучало, я только посмеялся над многим из того, что он велел мне сказать, и заключил, что он попросту боится меня. Между прочим, он велел мне сказать: «Он знает, что я могущественный «турк», но в моем теле есть огонь». Я не знаю до сего времени, подразумевал ли он под этим мои ружья, о которых до него дошли слухи, сильно преувеличенные, либо у него в мыслях были те спички, которые я ему послал от абака. Но так или иначе нужно было соблюдать предосторожность, и я снова написал Бондорфу, чтобы Ндорума не посылал мне людей навстречу через необитаемую область прямо к Нгериа. Более надежной мне казалась теперь западная дорога через область Бинзы.

Уандо бывал у меня часто и подолгу в хижине и выказал величайший интерес к моим небольшим предметам обихода. Я подарил ему кое-что: синюю ткань, ножницы, нож, зеркало, бусы и т. п. Женщины азанде тоже скоро преодолели свою робость, внимательно осматривали все и всегда охотно принимали нитки бус. Снаружи ежедневно собиралась большая масса людей и требовала показать им музыкальный ящик. Однажды я вспомнил, что в единственной бутылке шерри, бывшей у меня, еще осталось несколько рюмок этой благородной жидкости. Я дал ее выпить Уандо и подарил ему вдобавок пустую бутылку. Его радость была велика, и он прислал мне в качестве ответного подарка пиво. То было излюбленное у азанде «батоси», изготовляемое из телебуна (зерна элевзина). Насколько каша из телебуна по качеству уступает кашам, сваренным из других видов зерна, настолько телебун хорош для приготовления пива. В домашнем хозяйстве вождей это пиво тщательно варится и хорошо процеживается, так что я его пил довольно охотно. По сравнению с [412] мериссой из зерен дурры, это пиво стоит ближе к нашим сортам. Часто мутное, оно дает лишь небольшой осадок; оно очень приятно на вкус, крепко и весьма питательно, лучшим доказательством чего служила полнота Уандо, так как он пил в большом количестве свое любимое «батоси».

Продовольственное снабжение у Уандо оставляло желать лучшего, и я часто должен был тратить по этому поводу красноречие. И здесь моей любимой едой были сладкие бататы. Мои жалобы были основательны, так как Феро, на чьей обязанности было в первую голову заботиться о моих нуждах, оказался небрежным. С досады я ему однажды указал на дверь, упрекая его в неблагодарности и в том, что мои люди буквально бедствуют. И действительно, мои слуги по вечерам охотились, подобно туземцам с горящими головешками за саранчой, которая хотя и не в массе, но в значительных количествах нападала на посевы поблизости. Правда, к этой охоте их побудило не столько недоедание, сколько общераспространенная страсть туземцев к преследованию летающих термитов и саранчи. Последняя не составляет обычной пищи туземцев, и в Центральной Африке я только один раз видел, что можно было собрать саранчу в больших количествах. В Хартуме я видел однажды вторжение тучи саранчи, а в Тунисе это случалось довольно часто. Я скоро преодолел отвращение и ел ее. Надо признаться, что она была очень вкусна. Жирные, без крыльев и ножек, в поджаренном виде эти насекомые выглядели как рыбки или креветки.

Охота на крупную дичь все еще была безуспешной, и Фараг'Алла, который с несколькими воинами охотился на буйволов, возвратился без добычи. Хорошо еще, что я у хижин мог по крайней мере стрелять египетских голубей и цесарок для супа. Они имели обыкновение при заходе солнца бегать вблизи возделанных полей, причем выдавали свое местонахождение призывными криками, так что их легко было обнаружить.

Тем временем возвратились послы от князя Нгериа с более дружественным ответом, чем от Мбио. Он не только [413] велел мне сказать, что ожидает меня, но обещал нас впоследствии сопровождать к Бинзе. Уже было 18 ноября, а я с 12-го находился у Уандо. Поэтому я очень серьезно настаивал на предоставлении носильщиков для отъезда.

В эту ночь гром и гроза мешали моему покою, но дождь был небольшой, так как дождливый период подходил к концу, и грозы в последние недели стали реже.

Я был страшно рад, что мог, после восьмидневного пребывания у Уандо, 20 ноября выехать. До сих пор мы шли на север, теперь же повернули прямо на запад. В области вождя Феро, в течение полутора дней мы переправились через несколько речек, которые еще впадают в Джуббо и, следовательно, текут на север. Местность все еще была густо населена; среди азанде были многочисленные островные поселения амади, те самые, которые разграбил вождь Бико, несколько дней тому назад убитый по приказанию Феро. Многие из них убежали на юг, но затем опять вернулись. Их хижины группировались на открытой, обширной низменности речки, окаймленной камышом. Здесь нам встретились также заметные возвышенности, даже холмы, откуда взор зачастую беспрепятственно проникал на север, где я видел поднимающиеся облака дыма; мне сказали, что там находится страна Мбио. Амади, подчиненные теперь Феро, перекочевали сюда с запада вследствие частых волнений в их собственной стране. Среди азанде они уже потеряли многое из своей самобытности, как и родственное им племя ниапу к югу от Уэле.

С основной массой народа амади и их местожительством я познакомился ближе только позднее. Хижины, в которых мы нашли пристанище на следующую ночь, были маленькие. Там с трудом уместился багаж и кровать, для стола же не хватило места. На следующий день новые носильщики явились поздно, так что мы снова могли выйти лишь в полдень, но я был доволен и тем, что мы продвигались вперед. Поздний выход не страшил, так как мы не должны были бояться дождя, как раньше. Феро лично провожал нас. В западном, пограничном округе его области, через которую мы теперь проходили, в [414] противоположность прежним участкам пути, встречались возвышенности, смыкающиеся в ряды холмов и переходящие в горный хребет Саба. Последний едва достигает относительной высоты в 600 футов. Водные потоки также принимают иной вид, так как здесь вновь появляются галерейные леса. В этом округе, кроме азанде, живут еще амади.

Граница между областями Феро и Нгериа является одновременно и водоразделом между притоками Джуббо и теми притоками, которые текут на юго-запад к Мбруоле, так что я здесь снова пересек водораздел Нил—Конго. По другой стороне водораздела маршрут повернул на юго-запад, и мы достигли ночного лагеря уже в области Нгериа. Дорога в страну Нгериа вела снова приблизительно на запад. Так как такие дороги в населенных местностях ведут к селениям, от одного к другому, то наша дорога часто петляла. Область Нгериа была настолько населена, что ряды селений тянулись почти вдоль всех потоков, и повсюду из травы выступали [415] конусообразные крыши хижин азанде, подчас очень высокие, остроконечной формы. Между речками располагались возвышенности, но без многообразия складок и холмов, которое мы наблюдали в области Феро.

Вскоре после полудня мы, сопровождаемые многими любопытными, примкнувшими по дороге, достигли мбанги (место для собраний) Нгериа. Князь со своими многочисленными приближенными ожидал меня в просторной открытой галерее с двускатной крышей. Нгериа, брат Уандо, Мбио и Малингде, был похож на Уандо, но моложе и не такой полный. В мбанге находились уже послы от Бинзы с сообщением, что он меня ожидает к себе. Затем Нгериа проводил меня к очень просторным хижинам, специально для меня построенным, где я прежде всего должен был удовлетворить любопытство князя и его ближайшего окружения и тотчас же показать свои достопримечательности. И здесь уже звучали из уст в уста слова «кунди» (выражение азанде для определения музыки) и «китав» (по-арабски — книга).

Подданные Нгериа привыкли посещать ежедневно его мбангу. Это происходило оттого, что теперешняя резиденция властителя находилась уже долгие годы на одном и том же месте. В этом благоприятно расположенном округе, в стороне от караванных путей нубийцев, царил, в виде исключения, мир. У Уандо и Феро последние военные столкновения нарушили старый порядок, там мбанга была временной и посещалась нерегулярно; таково же было положение во вновь основанной резиденции Ндорумы. У Нгериа мбанга носила отпечаток старых и еще сохранившихся обычаев народа азанде. Большая, свободная, старательно очищенная от травы площадь находилась несколько в стороне от хижин. В ее центре стояло тенистое дерево, под которым происходили собрания. Сама галерея стояла сбоку, и ею пользовались большей частью при неблагоприятной погоде. На этих площадях для собраний установлены, большей частью по обе стороны, легкие деревянные сооружения. Они состоят из вкопанных столбов, на которых горизонтально [416] водружены жерди, положенные друг над другом на известном расстоянии и образующие большой каркас, служащий посетителям мбанги для того, чтобы на них вешать оружие и прислонять щиты и копья. Так как азанде обычно всегда носят военное снаряжение с собою и ставят его здесь, то такая площадь для собраний при многочисленном скоплении воинов приобретает от этого украшения оружием своеобразный самобытно-народный отпечаток. У мангбатту высокопоставленные лица считают ниже своего достоинства сидеть на земле и часто поэтому приносят, как я сообщал, свои скамеечки. У азанде же только «биа» сидит на скамеечке, а его подданные сидят на корточках на земле. Но вожди часто подстилают шкуры антилоп, которые они носят на плечах, или маленькие циновки, тогда как остальные приносят для этой цели листья, ветки, либо куски дерева, взятые поблизости.

После обеда я отправился к мбанге со своими достопримечательностями. Нгериа проявил много понимания и интереса. Он также бывал часто у меня с наиболее доверенными лицами, причем не уходил без небольших подарков. Больше всего его обрадовало получение железной эмалированной кружки для питья мериссы. Но он с трудом поверил, что между наружной синей эмалью и внутренней белой находится железо, пока я его не убедил тем, что показал поврежденные места на подобной же столовой посуде. Азанде изготовляют кроме больших глиняных сосудов для воды и мериссы посуду средних и небольших размеров, до емкости кофейной чашки. В них варится каша или приправа, одновременно они служат в качестве миски для этой пищи. Верхний край закругляется наружу, особенно у средних и маленьких сосудов, чтобы их можно было накрыть большими листами и завязать посуду, наполненную приправой. Гончарное искусство азанде, которые не знают гончарного круга, этим еще не исчерпывается; кроме этих горшков для воды и варки, стоящих в каждой хижине, в домашнем хозяйстве вождей находятся еще глиняные сосуды самой разнообразной формы для питья, особенно для пива. У азанде встречаются [417] также, хотя и реже, небольшие глиняные бутылки для воды, очень похожие по форме и величине на наши плоские графины для шерри и портвейна. Их употребляют вожди, когда во время речи надо освежиться глотком воды. Я употреблял их в последующие годы для жидкого меда или козьего молока. В моем домашнем хозяйстве находила применение также местная кухонная посуда.

Мое пребывание у Нгериа несколько затянулось. Частично в этом были повинны ложные слухи. Говорили, что Мбио послал Бинзе пучок копий. Таков обычай у азанде, когда они призывают какое-нибудь соседнее племя к военному союзу против кого-либо третьего, в данном случае, конечно, против моей скромной особы. Хотя новые послы Бинзы оспаривали правдивость этого слуха, но все-таки этот случай обсуждался в долгом палавере, а Нгериа и после этого оставался недоверчивым. Затем снова прошел слух, будто Бинза находится в пути с дружеским намерением забрать меня отсюда, и это послужило поводом отложить выступление. Бондорф [418] также сообщил, к моему большому удивлению, что Ндорума собирается выступить навстречу со своим войском, так как и до него дошел слух о предстоящих враждебных действиях. Все это сделало Нгериа нерешительным, в то время как я настаивал спешно отправить послов к Ндоруме, чтобы помешать его вооруженному выступлению. Мое предложение вызвало длительные переговоры в мбанге, и послы ушли лишь на следующий день с решением, чтобы Ндорума повернул назад, а Нгериа лично проводил бы меня со своими людьми, но не через район Бинзы, которому Нгериа продолжал не доверять, а по другой дороге. Бондорф сообщал также и о других ложных слухах обо мне. Между прочим, говорили, будто я был у Мамбанги полностью ограблен. Некоторые говорили даже, что я томлюсь в плену, и все эти преувеличения и искажения дошли не только до Хартума, но попали даже в европейские газеты.

Двадцать восьмого ноября состоялся, наконец, после пятидневного пребывания наш отъезд. Направление дороги переменилось, и мы теперь шли по широкой дуге на север. Однообразная, волнистая местность была здесь беднее текучими водами, чем прежде, и мы пересекли лишь один приток реки Тау, в десяти шагов шириной и семи футов глубиной. Мощный ствол дерева, омываемый пенящейся водой, служил примитивным мостом. Мы переходили осторожно, опираясь на палки. Держать в полном повиновении неопытных и недисциплинированных носильщиков во время этих путешествий часто становилось прямо невозможно. Так случилось и сегодня, люди разошлись и пришли к месту сбора разными путями. К чести азанде надо сказать, что никогда в таких случаях у меня не пропадало ни одного тюка из багажа. Даже когда отдельные носильщики шли другой дорогой или после задержки на дороге достигали лагеря значительно позднее, даже если я получал оставленный багаж на следующий день, он всегда прибывал в хорошем состоянии. Так и сегодня — многие носильщики нашли нас только к вечеру. Не успели мы двинуться дальше, как явился Бинза и принялся настаивать, [419] чтобы я шел через его округ. Одновременно я узнал, что на северной границе его области расположился лагерем Ндорума со своим воинством в ожидании меня. Я настоял на отъезде, а Нгериа со своими людьми выступил в обратный путь.

Бинза, еще юный сын Малингде, держался по сравнению со старшими властителями азанде, с меньшим достоинством и являлся типичным представителем щеголей азанде младшего поколения. Во франтах у этого народа не было недостатка. Вместо замечательной простоты старых князей, которые не терпели никаких украшений и даже волосы зачесывали просто, самое большее — заплетали их в тонкие косички, у княжеских отпрысков можно видеть прямую противоположность этому. Многие из этих господ используют богатый набор местных изделий, чтобы покрасоваться своей разряженной внешностью. С изумительной старательностью и большим разнообразием делаются прически — работа, отнимающая много времени, которой терпеливо отдаются щеголеватые молодые люди привилегированных классов. Все, что в этом направлении придумали дамы наших культурных стран, бледнеет перед богатством форм и замысловатостью этих фантастических шиньонов: воздвигнутые в виде башен букли или облегающие голову валики из косичек, концы которых, образующие венок, украшены ракушками, полученными от нубийцев бусами, медными пластинками и т. п. Весьма излюбленным является носимое на лбу украшение из нанизанных собачьих зубов, а шею окружают различного рода тонкие медные, железные обручи, ожерелья из бус и многое другое. Наиболее драгоценным и роскошным у азанде считается ниспадающее на грудь украшение из слоновой кости. Оно состоит из тридцати-сорока цилиндрических кусочков, длиной от 4 до 6 см, с коническими остриями. Они должны изображать зубы хищных животных, в особенности льва, которого туземцам редко приходится убивать. Лев, по сравнению с леопардом, редко встречается в области азанде, а в тех частях страны, где водятся львы, мало леопардов. Справедливое изумление вызывает упорное терпение, с [420] которым туземцы умеют изготовлять своими примитивными инструментами, следовательно длительным трудом, такие художественные предметы, как эти шейные украшения из слоновой кости у азанде или упомянутые длинные булавки для волос из слоновой кости у мангбатту и т. п. Впрочем, теперь лишь избранные лица владеют подобной продукцией лучшего местного производства, принадлежащей прежнему, можно сказать, классическому времени, ибо туземец постепенно разучается вырабатывать эти драгоценные предметы, которые у него насильственно отбирают чужеземцы. Чтобы завершить описание щеголя азанде, упомяну еще о соломенной шляпке, лихо посаженной на макушку, поскольку это позволяет форма прически, и украшенной небольшим ниспадающим султаном из петушиных перьев, развевающихся на ветру; для того чтобы усилить внешний эффект, посыпают тело порошком красного дерева и размалевывают соком гардении.

Дорога из ночного лагеря у реки Тау вела на северо-запад к реке Макусса. Оба потока, соединяясь, питают Мбруоле. Здесь кончается обитаемая область Нгериа, и дальше на запад следует дикая местность. Мы достигли поселений подданных Бинзы лишь через несколько часов и ночевали там. В резиденцию властителя мы попали лишь на следующее утро, 30 ноября. Местность представляла собою однообразную равнину, пересеченную большим числом речек, текущих в Мбруоле. Дожди здесь давно прекратились, и трава на более высоких местах высохла на солнце. Это облегчило наш путь и привлекло многих туземцев, явившихся сюда толпами, чтобы иметь возможность близко увидеть меня и подивиться на незнакомую им фигуру осла. По дороге нам встретились двое знакомых мне вождей Ндорумы, поспешивших снова к нам, чтобы сообщить Ндоруме, что они видели меня живым, ибо там действительно сомневались в моем существовании. Они известили меня, что войско возвратится домой, а Ндорума со своими доверенными лицами пойдет к Бинзе мне навстречу. [421]

Вечером, к моей радости, явился мой славный слуга Дзумбе, которого я в свое время должен был оставить на станции Лакрима после перенесенной им тяжелой болезни кишечника. Он опередил Ндоруму и полагал, что тот еще сегодня прибудет. Но мой покровитель со своими спутниками расположился лагерем на ночь недалеко от нас. Позже Дзумбе рассказал мне о всякого рода происшествиях, случившихся за истекшие месяцы в моем доме. Дзумбе пережил опасное приключение, о котором рассказал мне с юношеским пылом и гордостью. Однажды вечером он бродил с ружьем по опушке леса вдоль реки Узре. Вдруг, в нескольких шагах от него, в непосредственной близости от стоянки, появился рослый буйвол, вышедший из лесной чащи. Дзумбе остолбенел от страха, и когда буйвол в несколько прыжков очутился перед ним с опущенными рогами, тогда лишь прозвучал выстрел, спасший ему жизнь, так как животное, смертельно раненное, пало у его ног.

Первого декабря утром я снова увидел своего черного друга Ндоруму. С ним прибыла и моя старая кухарка Заида, радовавшаяся тому, что снова будет вести мое хозяйство.

Когда наступил вечер, я велел мастерице благородного искусства варить и жарить все, что я мог достать. Так я угощал Ндоруму, и мои слуги также снова ели изделия цивилизованной кухни. На ночном небосводе зажглось множество ярких звезд, вокруг в лагере запылали многочисленные костры людей Ндорумы, и я после долгого перерыва наслаждался уютом. Год тому назад, в этот день, я выехал из Каира, и, оглядываясь назад, я мог считать результаты моего путешествия за такой короткий срок удовлетворительными. Сегодня я праздновал также и свидание с Ндорумой. Что же удивительного в том, что я для такого торжественного дня даже велел откупорить единственную, еще не начатую бутылку коньяка? Я выпил его немного, разбавив водой, оставив львиную долю Ндоруме, который, смешав этот «огонь», как его здесь называли, с водой, с удовольствием потягивал его и по-братски понемногу раздавал своим подчиненным. Пустую бутылку получил Бинза, попросивший ее. [422]

Наш отъезд от Бинзы 2 декабря задержался вследствие того, что, по обычаю азанде, вся команда Ндорумы была досыта накормлена владетельным хозяином. Это является обычным как при мирном прохождении войск, так и отдельных лиц, пришедших к вождю в качестве послов. Неисполнение этого обычая или скудное угощение считается не только жадностью и скупостью, но, при некоторых обстоятельствах, может означать оскорбление лица, отправившего послов.

Внутренняя торговля у азанде и у многих народов Центральной Африки к северу от экватора ограничивается случайным обменом отдельных ценностей; еще меньше в ходу у туземцев торговля продуктами питания. Каждый независимый, т. е. не слуга и не раб, пользующийся женской рабочей силой (так как полевые работы выполняются женщинами), обрабатывает свое поле и собирает урожай для себя. Проезжающий посторонний человек пользуется полным гостеприимством. Здесь, где сообщение, по сравнению, например, с большими караванными путями восточного побережья, очень ограничено, отдельный путешественник оказывается беспомощным при попытке купить что-нибудь, а продукты питания недоступными, потому что у туземцев нет мерила для оценки наших предметов. Туземцы следуют только уже установившейся привычке, всякое же новшество, даже если это в их интересах, упорно отвергают. Там, где я был вынужденным энергично требовать продовольствия, я его большей частью получал. Однако попытки купить что-либо терпели крушение, и зачастую властители противились моим стараниям приобрести за плату продукты питания у их подданных. Если в мбанге какого-нибудь вождя появляются гости, да еще, как в данном случае, со своим князем, то обычай таков, что кушанье подают самому знатному, здесь, следовательно, Ндоруме, который затем раздает его отдельным группам своих людей. Чтобы доставить такое количество пищи, хозяин отдает своим вождям и подданным приказ заготовить и доставить к определенному сроку в мбангу различные приправы в завязанных горшочках (соус из листьев, [423] термиты, кунжут, тыквенные семечки, вяленое и вареное мясо и т. п.). Так и теперь, по утрам приходили со всех сторон целые процессии с готовой пищей. Бинза в стороне осматривал все принесенное, после чего все широким кругом ставилось перед Ндорумой. Лишь когда все съестные припасы были принесены, несколько слуг ставили перед князем закрытые горшочки с приправой. Князь пальцем разрывал крышки из листьев, удостоверивался в содержимом, по своему усмотрению делил все это и приказывал подавать группам своих людей миски с мучной кашей и приправой. При этом требуются, конечно, осмотрительность и расчет, чтобы каждый, по возможности, получил одинаковые порции. Поэтому предусмотрительный раздатчик вначале оставляет, ради осторожности, несколько полных мисок возле себя, чтобы удовлетворить опоздавших или добавить тем, кому мало было дано. Здесь я должен заявить, что при таком кормлении сотен проголодавшихся людей никто не спешит, не теснится, не толкается, и если кто-либо так себя повел бы, он подвергся бы порицанию и насмешкам всех присутствующих. Никто, например, никогда не возьмет миски без приглашения. Даже при очень недостаточном запасе пищи всегда приглашают к трапезе любого присутствующего при ней. Это благородное побуждение сердца я часто наблюдал у моих слуг: даже когда они бывали очень ограничены в пище, они делили немногое имевшееся со случайными пришельцами. При этом читатель должен иметь в виду, что сказанное здесь относится к язычникам-неграм, которым соответствующие предписания ислама были еще незнакомы.

Но вернемся к последним дням путешествия, отделявшим меня от моей стоянки. Резиденция Бинзы была расположена на едва заметно выраженной возвышенности водораздела Мбруоле и Гурбы. По этой местности протекают еще девять притоков реки Гурба, через которую мы переправились в последний день пути. Даже самые незначительные из этих притоков доставляли столько же затруднений, как и реки на юге. Время года было благоприятное, уже много дней здесь [424] совсем не было дождей, и много болот мы нашли высохшими. Дорога до станции Лакрима шла в северном направлении, несколько к западу. После отъезда от Бинзы мы прошли еще один населенный участок пути, затем следовала пустынная степь, затем, в пограничном районе Бинзы, снова обитаемая местность. Незадолго перед этим мы пересекли плоскую, с песчаным дном Буоле, в 10 м шириной, — наиболее значительный приток Гурбы. У последних поселений подданных Бинзы мы разбили наш ночной лагерь. Охотничье счастье доставило нам на ужин антилопу, мясо которой мне было тем приятнее, что при этом я мог наслаждаться плодами урожая моего огорода, присланными Бондорфом.

Температура воздуха по ночам в период отсутствия дождей значительно падала в этих широтах. Вскоре после восхода солнца термометр показывал только +17 °С. От такой низкой температуры тело отвыкло, так что я замерзал под своим шерстяным одеялом.

Третьего декабря, после почти четырехмесячного отсутствия, я вернулся на свою станцию Лакрима. На последнем переходе мы прошли обширную необитаемую местность, однообразную, слегка волнистую, где высокая, завядшая трава сильно затрудняла продвижение. По особому приказу Ндорумы ее не должны были выжигать в целях сохранения участка для охоты. В неуютной местности мы в полдень перешли Гурбу, двенадцать шагов шириной и полтора фута глубиной, и, хотя после солнечной степи тень от береговой растительности приглашала к отдыху, пошли без задержки дальше, потому что каждый, и я в том числе, тосковал по своему дому. На нашем пути через дикую местность с севера в Гурбу впадает только один болотистый поток, после чего следует водораздел между Гурбой и Уэре. Таким образом я познакомился с верховьем этой реки, такой значительной в стране мангбалле. Но область ее истоков лежит дальше к востоку от маршрута в обширной дикой местности, именно в водоразделе, отделяющем Гурбу в этом направлении от небольших притоков реки Джуббо. Водораздел же на линии Гурба—Уэре [425] принадлежит стране Ндорумы, где мы вскоре достигли хижин его подданных.

Бондорф был здоров и невредим, и на станции я нашел все в полном порядке. Больше всего меня тянуло на огород, где я с радостью видел сам и узнал из сообщений Бондорфа, что мы тогда недаром трудились в поте своего лица. Вечер мы проболтали за бутылкой вина, и рассказам нашим не было конца. Среди различных новостей, сообщенных мне, достойна упоминания поимка леопарда с помощью нашего большого железного капкана. Этот хищный зверь убил вблизи станции одного туземца, после чего Бондорф велел на этом самом месте поставить капкан и применил в качестве приманки руку убитого. И действительно, леопард в тот же вечер вернулся к этому месту и попал в капкан, прикрепленный к тяжелой цепи. На утро он был найден оглушенным и добит людьми, шкура при этом была повреждена. Маленькие капканы также не оставались пустыми и обогатили коллекцию несколькими грызунами.

Мое путешествие с Земио стало широко известно в области азанде, и с тех пор властители и вожди желали моего присутствия в их владениях. Первым явился князь азанде Саса, страна которого лежала к югу от Мбому. Он занял по отношению к правительству ту же позицию, что и Земио, и в последнее время стремился обеспечить себе вассальное владение, к западу от областей вождей Палембата и Бадинде, между средним течением реки Уэре и рекой Уэле, на землях малозначительных вождей. Там он посадил своего младшего брата Кипу и приказал ему пригласить меня, чтобы воспользоваться моим влиянием среди местных вождей. При моем возвращении в Лакриму я нашел там Кипу, сам же Саса находился в это время у Джесси-паши. Но после того, как я [426] на личном опыте у мангбатту убедился в том, что тамошние условия неблагоприятны для пребывания со всем багажом, я составил план перевести мою станцию от Ндорумы к знатному князю азанде Бакангаи. Уже давно к нему проникали торговые караваны нубийцев, но хотя он охотно менял свою слоновую кость на товары, он не терпел у себя поселений нубийцев. Я надеялся найти у него дружеский прием. Я полагал по истечении декабря, несмотря на трудности, достать носильщиков и временно пойти в страну амади. Желая отдохнуть и обработать добытые до сих пор результаты и заняться необходимой хозяйственной деятельностью, я отклонил приглашение Кипы. Я принялся за общую распаковку, проветривание, чистку всех без исключения вещей. Во время дождей больше всего страдают кожаные вещи, поэтому предпочтительнее их не упаковывать плотно, а подвергать проветриванию на воздухе и часто чистить. Благодаря моей постоянной предусмотрительности, я нашел все хорошо сохранившимся. Даже куски соли остались совершенно сухими, потому что я велел их обернуть соломой, затем зашить в парусину и тогда лишь положил в ящик.

Я привез с собою коллекцию местных изделий. Ндорума особенно удивлялся красивым ножам мангбатту. Он охотно взял бы себе один из этих чудесных предметов, но я оставался глух к его просьбам, тем более что на него снова поступили жалобы. Дело в том, что Бондорф одолжил ему, по его настоятельной просьбе, при слухах о предстоящей войне с Бинзой и о моем пленении, не только несколько наших ружей, но на всякий случай также 100 пуль и пороху. Но боевые припасы не были употреблены, кроме как при нападении буйвола, как утверждал Ндорума, и я теперь потребовал обратно по крайней мере половину свинца. Лишь после многократного выражения моего неудовольствия я получил обратно около 40 пуль. Я не мог отказаться от боеприпасов частью потому, что у меня их осталось немного, частью же из основного правила давать в руки туземцев по возможности меньше припасов для огнестрельного оружия. [427]

Ввиду приближения моего окончательного отъезда я задумывался над тем, чтобы доказать Ндоруме разными подарками свою признательность за его в общем ценную поддержку. Для тех двадцати пяти вождей, которых он сам назначил, я велел специально сшить одежду. У туземцев одежда оценивается, примерно, как двойное количество ткани, употребленной для этой цели. Поэтому выгоднее иметь в запасе арабские штаны и рубахи. Негритянские солдаты и слуги нубийцев быстро обучаются шитью, и я организовал из нескольких моих базингов портновскую мастерскую, в которой шили также и мои слуги. Через несколько недель было готово 100 костюмов, вожди получили обещанное и сверх того немного ниток с иголками различной величины для сшивания их материала из коры. Ндорума же получил лучший костюм с пестрым шарфом, головным платком и египетской феской (тарбуш), затем русскую крестьянскую одежду, простую материю (тирка и трумба), рубаху, чулки, красные башмаки, кинжал и еще другие мелочи. Он доставлял мне по временам телебун, немного маиса, в виде исключения бананы, термитов и кунжут, теперь созревший, из которого я велел выжимать масло для кухни и для моей лампочки. Но и другие продукты делали теперь наш стол более разнообразным. Кур и тыквенные семечки я привез с собою, огород давал кое-что, и даже запасной, до сих пор тщательно хранимый провиант был сильно затронут. К тому же охота, значительно облегченная выжиганием травы, часто бывала успешной. То Ндорума посылал мне бедро убитого буйвола, то Фараг'Алла приносил антилопу или цесарок. Мы снова стали получать молоко, так как небольшое стадо коз увеличилось за время моего отсутствия на одного козленка. Но в виду излишков прочего питания я велел про запас переработать молоко в сыр для последующих времен. Меня много занимал молодой шимпанзе, пойманный в это время. Он был при поимке ранен в руку и голову; раны его позже зажили, но один палец пришлось удалить. Мой новый подопечный находился большей частью в непосредственной близости ко мне, и его детски-человеческое [428] поведение было зачастую поистине трогательным. С детским любопытством он наблюдал за моими занятиями. Когда я открывал ящик, он подбегал, заглядывал туда, обнюхивал и ощупывал отдельные предметы. Затем он снова сидел спокойно, осматривая свои раны, отгонял здоровой рукой, совершенно по-человечески, мух и ногтем указательного пальца удалял гной и струпья с поверхности ран. Однажды неблагодарный внезапно исчез. Очевидно, зеленые заросли Уэре непреодолимо влекли его в родные места. Сейчас же начались поиски, и он был обнаружен на ветвях дерева. В наказание и чтобы затруднить бегство, я велел ему к шее привязать палку, имеющую форму «шебба», шейного ярма, которое должно было предотвратить побег. Однако, несмотря на это препятствие, он сделал еще одну попытку к бегству. Полагая, что за ним не наблюдают, он пошел, поднявшись на ноги и опираясь на здоровую руку, вышел из ворот, часто при этом боязливо оглядываясь. Так как он шел медленно, его вернули, после чего я гневно накричал на него и побил его записной книжкой. На мгновение он казался сконфуженным, потом с визгом поднял руку на меня, но быстро отдернул ее назад и успокоился.

Любопытной фигурой был арабский дервиш 61, должно быть, из Мекки, появившийся у Ндорумы незадолго до моего возвращения. Он приходил несколько раз с Ндорумой ко мне. Он умел посредством фокусов эксплуатировать в свою пользу суеверие туземцев; Ндорума также порядком боялся и соглашался с требованиями «святого мужа», бывшего непрочь добыть рабов. Тот утверждал, что способность творить «чудеса» он получил от аллаха. Он, например, показывал, будто извлекает из острия ножа капли воды, и хотел, растерев их с маслом и шерстью, всучить мне в качестве снадобья против всякого рода болезней. Чтобы укрепить людей в вере в его чудодейственную силу, он применял особые средства. Больше интереса, чем все эти фокусы, вызвал у меня полученный от этого дервиша образец дикого риса (Oryza punctata). Дикий рис, широко распространенный в [429] северных тропических областях Африки и достигающий Сенегамбии, мало отличается от культурных сортов. Он часто встречается в северных областях во время дождливого сезона, но туземцы не умеют извлекать из него никакой пользы. Он имеет грязновато-серый цвет и с трудом разваривается, но вполне съедобен.

Бондорф, уехавший с Кипой по приглашению Сасы, писал мне, что владения последнего находятся гораздо дальше, чем мы предполагали, и что поэтому он сможет возвратиться лишь к Новому году. Это побудило меня ускорить мой отъезд от Ндорумы и выехать со всем багажом навстречу Бондорфу в лежащий на юго-западной границе владений Ндорумы район к вождю Мбиме. Необходимо было использовать сухой сезон, к тому же я боялся, что при возможном начале новых военных столкновений Ндорумы с Мбио труднее станет собрать носильщиков. Я постепенно подготовлял свой багаж к отправке, упаковывал и перевязывал его мокрыми ремнями из шкуры буйвола. Когда они высыхают, они держат прочно, как обруч. Во время этих работ я в середине декабря снова испытал несколько легких приступов лихорадки. Избавившись от них при помощи хинина, я начал страдать от чесотки, которая мучила меня в последующие годы. Втирания масла с солью приносили временное облегчение. Другую чувствительную неприятность причиняли блохи в это сухое время года. Несмотря на чистку, подметание, обрызгивание земли водой, я не мог от них избавиться. Лишь последующий опыт научил меня успешно с ними бороться. Я заметил, как замечал и впоследствии, что блохи привязаны преимущественно к одному месту. Например, я почти их не видел в стране Макарака, встретив их только в отдельных местах. Мой слуга Фараг'Алла утверждал, будто их распространение зависит от рода травы, которой покрыты хижины. Другие путешественники, побывавшие в соседних со мною областях, утверждают, что они там никогда и нигде не страдали от блох.

Шестнадцатого декабря я ожидал затмения луны, но когда луна взошла, затмение уже почти закончилось, и я увидел [430] лишь узкую затемненную полосу. Я продолжал вести метеорологические наблюдения до конца месяца. Показания приборов снимались и записывались по-прежнему, по воскресеньям даже ежечасно. Сухой период, особенно декабрь, отличался восточными и северо-восточными ветрами, дувшими преимущественно днем, тогда как вечером наступал штиль. Температура воздуха доходила в полдень до 32-33 °С в тени, но все же ртуть за ночь опускалась до 15 °С. Ночью часто выпадала обильная роса, реже появлялись туманы. 8 декабря утром был такой туман, что на тридцать шагов ходьбы нельзя было ничего разглядеть. Небо по вечерам было безоблачным. Только 20 декабря и 1 января явились редким исключением, когда небо уже с утра покрылось тучами, но дождя так и не выпало.

К Рождеству свыше 100 тюков были упакованы и стояли готовыми к отправке. Багаж, по прошествии года, значительно уменьшился. Много зерна из Дем-Бекира, изрядное количество хартумских сухарей, тяжеловесный сахар и многое другое из провианта и снаряжения было уже использовано, так что для транспортировки оставшихся предметов требовалось меньшее число носильщиков. Большую часть я отослал прямо к вождю Мбиме, куда думал впоследствии направиться, чтобы познакомиться с северо-западными районами Ндорумы.

Двадцать девятого декабря ушли, наконец, носильщики с резервным грузом под надзором Фараг'Аллы, с которым я послал Бондорфу указания и список тюков багажа. На радостях по этому поводу я подарил Ндоруме еще некоторые вещи и среди них большое складное кресло. Он получил также козла, так как собирался завезти коз из области Бахр-эль-Газаль. Мне же это животное было ни к чему, так как подрастал молодой козлик. Наконец, я подарил ему петуха, так как эта важная птица была еще достаточно редка в этой области. Последний день 1880 года я провел в писании писем родным.


Комментарии

60. Духн (Pennissetum) — кормовая трава, произрастает в Африке повсеместно на больших площадях.

61. Дервиш (перс. darvis — нищий) — нищенствующий мусульманский монах.

(пер. М. А. Райт-Кангун)
Текст воспроизведен по изданию: Юнкер В. В. Путешествия по Африке. М. Дрофа. 2006

© текст - Райт-Кангун М. А. 1949
© сетевая версия - Тhietmar. 2014
© OCR - Karaiskender. 2014
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Дрофа. 2006