Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ДАВИД ЛИВИНГСТОН

ПУТЕШЕСТВИЯ И ИССЛЕДОВАНИЯ В ЮЖНОЙ АФРИКЕ

с 1840 по 1855 гг.

Глава первая

Страна племени баквейнов — Изучение языка — Туземные представления о кометах — Столкновение со львом — Названия бечуанских племён — Сечеле — Его предки — Его брак и управление — Котла — Полигамия — Покупка земли в Чонуане — Отношения с людьми — Длительная засуха — Охота посредством хопо.

1840 г. я сел на корабль, отправляющийся в Африку, и после трёхмесячного путешествия прибыл в Кэйптаун. Пробыв там недолго, я отправился дальше, обходя кругом бухты Альгоа, и скоро перешёл в глубь страны, в которой провел в безвозмездных медицинских и миссионерских трудах шестнадцать последующих лет моей жизни, с 1840 до 1856 г.

Моя жизнь в Африке не только не благоприятствовала усовершенствованию в литературном языке, вырабатываемом привычкой к письму, но, как раз наоборот, она сделала литературный труд скучным и утомительным. Я охотнее исходил бы снова весь континент из конца в конец, чем взялся бы написать новую книгу. Гораздо легче совершать путешествие, чем описывать его. Я намеревался по прибытии в Африку продолжать свои умственные занятия, но, так как для меня было неприемлемым пользоваться готовыми плодами рук людей, среди которых мне предстояло жить, то, кроме преподавания, я принялся за плотничество и всякого рода ручной труд, утомлявший и делавший меня неспособным к умственному труду в вечерние часы. Недостаток времени для самообразования был единственным предметом сожаления во время моих путешествий по Африке. Помня об этом, читатель примет во внимание, что он имеет дело просто с ищущим света любителем науки, которому свойственна тщеславная мысль считать себя еще не слишком старым, чтобы учиться. В таком популярном произведении, [20] как это, опущено много различных подробностей, но я надеюсь дать их в другом труде, предназначаемом для читателя-учёного.

Основные инструкции, полученные мною от администрации Лондонского миссионерского общества, заставили меня, как только я доехал до Курумана, или Латакоо, самой отдалённой от Кейптауна миссионерской станции, устремить свои взоры на север. Не задерживаясь в Курумане дольше, чем это нужно было для отдыха быков, сильно утомившихся после продолжительного путешествия от бухты Альгоа, я, в обществе другого миссионера, отправился в страну, занимаемую баквейнами, где в то время находился вождь Сечеле с его племенем, живший тогда в Шокуане. Вскоре мы вернулись в Куруман, который является чем-то вроде главной станции в стране, и, пробыв там три месяца, уехали в Лепелоле (Литубаруба), на пятнадцать миль к югу от Шокуане. Здесь я почти на полгода порвал всякую связь с европейским обществом, с той целью, чтобы получить точное знание языка туземцев, и, благодаря такому тяжёлому самоограничению, ближе и глубже узнал особенности, способы мышления, законы и язык баквейнов, принадлежащих к бечуанской народности. Это принесло мне неоценимую пользу в моих сношениях с ними.

В эту вторичную мою поездку в Лепелоле я начал приготовления к оседлому жительству, занявшись сооружением канала для проведения в сад воды из источника, в котором в то время было много воды, но который теперь совершенно высох. Успешно закончив эти приготовления, я отправился на север, чтобы посетить племена бакаа, бамангвато и макалака (Главную массу коренного населения Восточной и Южной Африки, за исключением бушменов и готтентотов, составляют многочисленные племена негров-банту (кафры, зулу, овамбо и др.). К ним относятся и различные смешанные народности и племена бечуанов, имеющих родство с кафрами, например, западные бечуаны или бакалахари («обитатели Калахари»), распадающиеся на мелкие племена: боквейны, или баквены (в средней части), бамангвато, макололо (на севере) и басуто, или базуто (на востоке). Все эти племена сильно уменьшились в численности со времени Ливингстона, а некоторые вымерли в результате работорговли и колонизаторской политики европейцев), живущие между 22 и 23° ю. ш. До меня в горах Бакаа был какой-то торговец, который вместе со своими людьми погиб от лихорадки. Обходя северную часть базальтовых возвышенностей около Летлоче, я был всего только в десяти днях пути от нижнего течения р. Зоуги, название которой у туземцев было тождественным с названием оз. Нгами, и я мог бы тогда же (в 1842 г.) открыть это озеро, если бы это открытие было моей единственной целью. Большую часть путешествия я совершил пешком, потому что быки, на которых мы поехали, заболели.

Дорогой мне пришлось слышать, как некоторые из присоединившихся к нам попутчиков-туземцев, не знавших, что я немного понимаю их разговор, обсуждали мою наружность и физические качества: «Он — не сильный, он совсем тонкий и только кажется толстым, потому что вставляет себя в эти мешки (брюки); он скоро свалится с ног». Эти слова заставили заговорить во мне мою шотландскую кровь. Я постарался не уступать им в быстроте и шёл целыми днями, совершенно презирая усталость, до тех пор, пока они не выразили надлежащего мнения о силе моих ног. [21]

Когда я вернулся в Куруман для того, чтобы доставить свой багаж к намеченному месту поселения, то следом за мной пришло известие, что оказавшее мне весьма дружественный приём племя баквейнов изгнано из Лепелоле баролонгами, так что моим надеждам на устройство поселения пришёл конец. Вспыхнула одна из тех периодически возникающих войн, которые с незапамятных времён случаются здесь из-за обладания скотом, и эта война так изменила отношения между племенами, что я вынужден был снова отправиться на поиски подходящего места для миссионерской станции.

Когда мы шли на север, то нашим взорам предстала яркая комета, возбудившая любопытство у всех туземцев, которых мы посещали по пути. Появление кометы 1836 г. сопровождалось внезапным вторжением матабеле, самых жестоких врагов бечуанского народа, и они поэтому думали, что и настоящая комета может предвещать такое же бедствие или может быть предзнаменованием смерти какого-нибудь великого вождя.

Так как в Куруман меня сопровождало несколько человек из племени бамангвато, то я должен был возвратить этих людей с их багажом к вождю Секоми. Возникла необходимость нового путешествия к месту пребывания этого вождя, и — первый раз в моей жизни — я проехал несколько сот миль верхом на быке.

На обратном пути в Куруман я облюбовал для миссионерской станции прелестную долину Мабоца (25° 14' ю. ш., 26° 30' в. д.) и переехал туда в 1843 г. Здесь произошёл случай, о котором меня часто расспрашивали в Англии и который я намеревался держать в запасе, чтобы, будучи уже в преклонных летах, рассказать о нём своим детям, но настойчивые просьбы моих друзей превозмогли это намерение. У бакатла, жителей деревни Мабоца, вызвали сильную тревогу львы, которые ночью ворвались в их скотный загон и уничтожили несколько коров. Львы нападали на стадо даже среди бела дня. Это было необыкновенное явление, и причиной его бакатла считали колдовство. «Мы отданы во власть львов соседним племенем», — говорили они. Они вышли один раз охотиться на львов, но, будучи в подобных случаях несколько трусливее бечуан, возвратились обратно, не убив ни одного.

Известно, что когда один из львов бывает убит, то все остальные, почуяв опасность, покидают эту местность. Поэтому, когда львы ещё раз напали на стадо, я отправился вместе с туземцами на охоту, чтобы помочь им уничтожить хищника и тем избавиться от бедствия. Мы застали львов на небольшой, заросшей деревьями возвышенности, длиной около 1\4 мили. Люди оцепили возвышенность кругом и, поднимаясь по ней, постепенно сблизились вплотную. Находясь внизу на равнине вместе с туземным учителем Мебальве, весьма замечательным человеком, я увидел одного льва, который сидел на скале [22] внутри замкнувшегося теперь круга людей. Прежде чем я мог сделать выстрел, Мебальве уже выстрелил в него, и пуля ударилась о камень, на котором сидел зверь. Он сейчас же укусил то место, в которое ударилась пуля, как собака кусает палку или камень, брошенные в неё; затем, соскочив со скалы, он прорвался через раздавшийся перед ним круг людей и убежал невредимым. Люди боялись напасть на него, вероятно, вследствие своей веры в колдовство. Когда из людей был снова образован круг, мы увидели внутри его ещё двух львов, но побоялись стрелять, чтобы не попасть в людей, и они дали уйти также и этим зверям. Если бы бакатла действовали по принятому обычаю, то они бросали бы свои копья в зверей в момент их попытки к бегству. Увидев теперь, что мы не можем добиться от этих людей, чтобы они убили одного льва, мы направились обратно в деревню, но, когда мы огибали конец возвышенности, я увидел, что один из хищников, как и прежде, сидит на скале, только на этот раз нас с ним разделяли кусты. Находясь приблизительно в 30 ярдах [27 м] от него, я хорошо прицелился через кусты и выстрелил. Люди сразу закричали: «Убит! убит!» Другие кричали: «Тот человек (Мебальве) тоже убил его, пойдёмте к нему!» Я не заметил, чтобы кто-нибудь ещё, кроме меня, стрелял в зверя, но увидел, как там, за кустами, у льва поднялся от ярости хвост, и я, повернувшись к народу, сказал: «Подождите немного, пока я ещё раз заряжу ружьё». Когда я забивал шомполом пули, кто-то закричал. Вскочив и полуобернувшись, я увидел, что как раз в этот момент лев прыгнул на меня. Я стоял на небольшом возвышении; он схватил меня за плечо, и мы оба вместе покатились вниз. Свирепо рыча над самым моим ухом, он встряхнул меня, как террьер встряхивает крысу. Это встряхивание вызвало во мне оцепенение, по-видимому, подобное тому, какое наступает у мыши, когда её первый раз встряхнёт кошка. Это было какое-то полусонное состояние: не было ни чувства боли, ни ощущения страха, хотя я отдавал себе полный отчёт в происходящем. Нечто подобное рассказывают о действии хлороформа больные, которые видят всю операцию, но не чувствуют ножа. Такое состояние не было результатом мыслительного процесса. Встряхивание уничтожило страх, и я, оглядываясь на зверя, не испытывал чувства ужаса. Вероятно, это особенное состояние переживают все животные, убиваемые хищником... Повёртывая свою голову, чтобы освободиться от тяжести лапы, которую лев держал на моём затылке, я увидел, что его взгляд направлен на Мебальве, который, находясь в 10-15 ярдах [9-13 м] от нас, хотел выстрелить в него. Но его кремнёвое ружьё дало осечку на оба курка, и лев мгновенно оставил меня и, бросившись на Мебальве, вцепился зубами в его бедро. В это время другой негр, которому я однажды спас жизнь, когда его вскинул на рога буйвол, хотел ударить льва копьём. Оставив [23] Мебальве, лев вцепился негру в плечо, но в этот момент возымела действие пуля, попавшая в него, и он упал мёртвым.

Всё вышеописанное произошло в несколько мгновений и было последней вспышкой предсмертной агонии льва. Для того чтобы уничтожить связанные с ним магические чары, бакатла на следующий день сожгли его труп, который, по их словам, был крупнее всех виденных ими прежде. У меня, кроме раздробленной кости руки, осталось ещё одиннадцать ран в мягких тканях плеча...

Названия различных бечуанских племён происходят от названий некоторых животных. Возможно, что это является остатком обоготворения животных в древние времена, как это было у египтян. Название «бакатла» означает «они обезьяньи», «бакуена» — «они крокодиловы», «батлапа» — «они рыбьи»; каждому племени свойствен какой-то суеверный страх перед животным, по имени которого оно названо. Для обозначения их племенной принадлежности ими употребляется при разговоре слово «бина» — танцевать; когда хотят узнать, к какому племени они принадлежат, то их спрашивают: «Что вы танцуете?» Танец в древности был, вероятно, частью религиозного культа. Ни одно племя никогда не употребляет в пищу мясо того животного, которое является его тёзкой; у них существует специальное слово «ила», выражающее понятие ужаса или отвращения к убийству такого животного. В именах отдельных личностей сохранились следы существования в древности многих ныне вымерших племён, например, «батау» — «они львовы», «банога» — «они змеевы», хотя таких племён теперь не существует. В названиях африканских племён весьма часто встречается личное местоимение «они» (ба-ма, уа, ва, или ова, ам-ки и т. д.), причём слогом «мо» или «ло» обозначается отдельная личность. Так, «моквейна» — единичная личность из племени баквейнов, а «локоа» — единичный белый человек, англичанин, в то время как «макоа» — англичане.

Я стал жить среди племени бакуена, или баквейнов, которые под управлением своего вождя Сечеле находились тогда в местности, называемой Шокуане. С первой же встречи с этим вождём я был поражён его умом и умением располагать к себе людей.

Когда Сечеле был ещё мальчиком, его отец, Мочоазеле, был убит своими же людьми за то, что он отобрал себе жён у богатых князьков своего племени. Детей его не тронули, и их друзья призвали вождя макололо, Себитуане, который был тогда поблизости, прося его восстановить детей Мочоазеле в их царственных правах. Себитуане ночью окружил город баквейнов, и как только начался рассвет, его глашатай громко объявил, что они пришли отомстить за смерть Мочоазеле. Вслед за этим люди Себитуане, осадившие город, произвели сильный шум, стуча своими щитами. Поднялась ужасная паника, и началась [24] свалка, как во время пожара в театре. Макололо пускали в ход свои копья с такой ловкостью, с какой они только одни умели ими пользоваться. Себитуане отдал своим людям приказ сохранить жизнь детям погибшего вождя, и один из воинов, встретив Сечеле, спас ему жизнь, ударив его по голове так, что он потерял сознание. Сечеле, восстановленный в правах вождя, всей душой привязался к Себитуане.

Сечеле взял себе в жёны дочерей у трёх подвластных ему князьков своего племени, которые, вследствие своего кровного родства, оставались ему верными в дни его испытаний. Это — один из установившихся способов укреплять верность народа своему вождю. Управление у них — патриархальное, каждый, в силу отцовства, является естественным начальником для собственных детей. Дети строят свои хижины вокруг хижины отца, и чем больше у него детей, тем большим уважением он пользуется. Поэтому дети считаются величайшим благом и с ними хорошо обращаются. В каждом круге хижин около центра у костра находится место, называемое «котла»; здесь они работают, едят или сидят и толкуют о текущих новостях. Бедняк строится около «котла» богача и считается его сыном. У любого князька вокруг собственного семейного круга хижин имеется группа таких же кругов, а в множестве таких отдельных «котла» вокруг одного, самого большого, находящегося в непосредственно окружающих «котла» вождя, живут его жёны и ближайшие родственники. Женитьбой на дочерях князьков самого вождя, как это было в случае с Сечеле, или его братьями, он привязывает к себе князьков и делает их своими верноподданными. Негры любят быть в родстве со знатными семействами. Если вы встретитесь в пути с компанией незнакомых вам негров и если они не заявят вам с первого же слова, что главный среди них доводится родственником дяде такого-то вождя, то вы можете услышать, как он шепчет своим спутникам: «Скажите ему, кто я такой». За сим следует обычно перечисление по пальцам некоторой части родословного дерева, и это заканчивается многозначительным заключением, что глава данной компании приходится троюродным братом некоему известному вождю.

Перехожу к краткому описанию нашего пребывания среди бакуена, или баквейнов. Когда мы (Мы, т, е. Ливингстон и его жена) приехали к ним с намерением поселиться среди них, то купили себе под сад небольшой участок земли, хотя совершать покупку в стране, где сама мысль о покупке вообще являлась новостью, едва ли было необходимо. Полагалось просто, чтобы мы попросили себе подходящее место и заняли его, как это делает всякий, принадлежащий к их племени. Но мы объяснили им, что хотели бы избежать споров из-за этого участка в будущем, когда он будет представлять собою ценность или когда у власти будет какой-нибудь неразумный вождь, который может заявить претензию [25] на все здания, сооружённые нами с большим трудом и затратами. Эти аргументы были признаны удовлетворительными. За участок земли было отдано мануфактуры приблизительно на 5 фунтов стерлингов; кроме того, мы пришли к соглашению о предоставлении нам такого же участка земли во всяком другом месте, куда племя баквейнов может переселиться. Подробности этой сделки звучали весьма странно для слуха туземцев, но, несмотря на это, они охотно на всё согласились.

По отношению к ним мы держали себя просто, как поселенцы, не проявляя никакого стремления к власти или контролю. Мы действовали на них только путём убеждения; занимаясь обучением их и в частной беседе и публично, я хотел, чтобы они поступили так, как подскажет им их собственная совесть. Мы никогда не хотели, чтобы они поступали правильно [26] только в угоду нам, и не намеревались порицать их, если они поступали дурно, даже если мы сознавали всю неразумность такого отношения к ним. Мы убедились в том, что наше обучение благотворно действовало на людей, пробуждая в них новые и лучшие стремления. Мне положительно известно пять случаев, когда, благодаря нашему влиянию на общественное мнение, была предотвращена война; а когда в отдельных случаях мы не имели успеха, то эти люди поступали не хуже, чем до нашего прибытия в их страну. Подобно всем африканским народам, баквейны проявляют необычайную остроту и смышлённость, когда дело идёт об их житейских делах и интересах. Ко всему, что находится вне сферы их непосредственного наблюдения, их можно назвать индифферентными и тупыми, но в остальных вещах они обнаруживают больше понимания, чем его можно встретить у наших необразованных крестьян. Они необычайно хорошо знают всё, что касается коров, овец, коз, и точно знают, какого рода корм нужен каждой породе скота; для посева различных злаков они с полным знанием дела выбирают строго соответствующие разновидности почвы. Они хорошо знакомы с особенностями диких животных. Они прекрасно осведомлены также в руководящих принципах своей текущей политики.

Место, на котором мы поселились среди баквейнов, называлось Чонуане. В первый же год нашей жизни там случилась такая засуха, которая время от времени случается даже в самых благоприятных местностях Африки.

Вера в способность или власть вызывания дождя посредством колдовства есть одно из наиболее укоренившихся верований в этой стране. Вождь Сечеле славился между туземцами как «дождевой доктор», и сам он слепо верил в это. Он часто уверял меня, что для него гораздо труднее отказаться от веры в это, чем во что-либо другое. Я сказал ему, что единственно возможным способом орошения садов было бы проведение канала от хорошей непересыхающей реки. Эта мысль была немедленно принята, и скоро весь народ двинулся к р. Колобенг за 40 миль. Канал был проведён. В течение первого года этот эксперимент дал блестящий результат. За мою помощь, оказанную баквейнам при постройке четырёхугольного дома для их вождя, они соорудили канал и плотину. Под моим наблюдением они построили также собственную школу. Наш дом на р. Колобенг, давшей название посёлку, был третьим по счёту, сделанным моими руками. Один туземный кузнец научил меня сваривать железо, и, совершенствуясь в этом, так же как и в плотничестве и в садоводстве, — благодаря отрывочным сведениям в этой области, полученным мною от мистера Моффета, — я стал искусным почти во всех ремёслах, а так как моя жена могла делать свечи и мыло и шить одежду, то мы достигли почти всего, что можно считать необходимым для благоустройства семьи [27] миссионера в Центральной Африке, именно, чтобы муж был мастером на все руки вне дома, а жена — тем же самым внутри лома.

На втором году снова не выпало ни одного дождя. На третий год последовала такая же необычная засуха. За два года не выпало 10 дюймов [25 см] осадков. Река Колобенг иссякла, погибло такое множество рыбы, что отовсюду сбежались на небывалое пиршество гиены, но они не в состоянии были уничтожить массы гниющей рыбы. Около берега в тине был найден среди своих жертв старый большой крокодил. Четвёртый год был таким же неблагоприятным; для полевых посевов не было достаточно дождя. Хуже этого не могло быть ничего. Всё глубже и глубже копали мы на дне реки по мере того, как вода в ней уходила дальше в землю; мы старались добыть хоть немного воды, чтобы спасти фруктовые деревья для лучших времён, но напрасно. Иглы, месяцами лежавшие на воздухе, не ржавели, и смесь серной кислоты с водой, употребляемая для батареи, вся испарялась в воздух, вместо того, чтобы впитывать воду в себя, как это происходило бы у нас в Англии. Все листья на туземных растениях поникли, стали вялыми и сморщились, хотя и не засохли, а листья мимозы в полдень оставались закрытыми, что бывает обычно только ночью. В разгаре этой ужасной засухи странно было видеть крошечных муравьев, снующих всюду с присущей им быстротой. В самый полдень я ввёл шарик термометра в глубь почвы, на 3 дюйма [7,5 см] и увидел, что ртуть стоит на 132-134° [49,7-50,4° С]; если на поверхность почвы положить какого-нибудь жука, то он несколько секунд бегает туда-сюда и подыхает. Но этот ужасный зной только усилил энергию длинноногих чёрных муравьев; они никогда не утомляются; кажется, будто органы их движения одарены такой же неутомимостью, какую физиологи приписывают работающей без устали сердечной мышце человека. Где же эти муравьи достают себе влагу? Для того, чтобы наш дом был недоступен для термитов, он был построен на твёрдом железистом конгломерате, но, несмотря на это, они все-таки появились; в эту знойную пору каждый из них был способен каким-то образом увлажнять почву и делать замазку для постройки своих галерей; это делается ими всегда ночью (чтобы их не могли заметить птицы в то время, когда они всюду снуют в поисках излюбленной ими растительной пищи). Когда мы вскрыли внутренность жилища термитов, то оно, к нашему удивлению, оказалось тоже увлажнённым. И, однако, кругом нигде не было ни единой росинки, и у термитов не могло быть также подземного хода к речному руслу, находившемуся в 300 ярдах [275 м] от дома, так как дом был построен на камне. Дождь всё не выпадал. Поведение негров во время этой засухи было замечательным. Женщины расстались с большей частью своих украшений, чтобы купить на них зерно у более [28] счастливых племён. Дети бродили всюду в поисках съедобных луковиц и корней, а мужчины занимались охотой. Около источников близ р. Колобенг собралось очень много диких животных — буйволов, зебр, жираф, цессебе, кам, антилоп, носорогов и т. д., и для ловли их в прилегающих к источникам местностях были устроены специальные ловушки, называемые «хопо».

Хопо состоит из двух изгородей, поставленных одна к другой под углом в форме римской цифры V, причём ближе к суживающемуся углу эти изгороди делаются толще и выше. В самом углу они не соединяются вплотную, а образуют узкий проход длиною в 50 ярдов [45 м], заканчивающийся обрывом в яму; глубина ямы — 6-8 футов [до 2,5 м], а длина и ширина её — 12-15 футов [до 4,5 м]. Края ямы покрываются настилом из брёвен и особенно тщательно — ближе к проходу, там, где животные должны в неё падать, а также в дальнем конце, где они могут пытаться выбраться из ямы. Брёвна, таким образом, образуют навес, частично закрывающий яму с краёв, и благодаря этому навесу уйти из ямы почти невозможно. Зияние ямы тщательно маскируется зелёным тростником, что делает его совершенно незаметным. Изгороди нередко делаются около мили в длину, и приблизительно на столько же отстоят друг от друга их концы. Выходя на охоту, всё племя образует кольцо вокруг местности, прилегающей к широкому проходу между концами обеих изгородей, и охотники, сближаясь друг с другом, обязательно оцепляют в замкнутом таким образом пространстве большое количество диких животных. Когда люди, образующие кольцо оцепления, сблизившись вплотную друг с другом, своими криками загоняют животных в узкую часть хопо, то другие, ранее укрывшиеся там, охотники начинают бросать в перепуганных животных свои копья; животные бросаются к единственному выходу, образуемому суживающимися изгородями, и одно за другим падают в яму, пока она вся не наполнится живой массой. Некоторые животные выбираются из ямы по спинам других. Это — страшное зрелище. Приходя в дикий восторг, люди вонзают копья в грациозных животных; несчастные твари, загнанные в яму, задавленные тяжестью мёртвых и умирающих своих сотоварищей, заставляют вздыматься время от времени всю эту массу, задыхающуюся в предсмертной агонии.

Баквейны часто убивали в нескольких хопо от 60 до 70 голов крупного скота в неделю. В охоте принимали участие все — и богатые, и бедняки. Мясо оказалось прекрасным противодействием по отношению к неприятным последствиям исключительно растительной пищи. Когда бедняки, у которых не было соли, были вынуждены жить одними кореньями, они часто страдали от расстройства желудка. Впоследствии мы часто имели возможность наблюдать такие случаи. Когда в данной местности не бывает соли, то одни только богатые бывают в состоянии покупать её. Туземные лекари, понимавшие причину болезни, [30] обычно предписывали соль в виде составной части назначаемых ими лекарств. Так как у них лекарств не было, то бедные обратились за помощью к нам. Мы поняли суть дела и с этого времени лечили болезнь, давая по чайной ложке соли, минус все остальные лекарства. Такое же действие производят молоко и мясо, хотя и не так быстро, как соль. Спустя долгое время, когда у меня самого в течение четырёх месяцев не было соли, я совсем не испытывал потребности в ней, но зато появилась мучительная потребность в мясе и молоке. Эта потребность ощущалась мною всё время, пока я питался исключительно растительной пищей, а когда я достал себе мясное блюдо, то, хотя мясо было сварено в чистой дождевой воде, у него был такой приятно-солоноватый вкус, как будто оно слегка было пропитано солью. Весьма ничтожного количества молока и мяса оказалось достаточно, чтобы подавить в себе мучительное желание и мечту о жарком из жирной говядины и о большой кружке холодного, густого молока, льющегося с бульканьем из большой шарообразной бутылки; и тогда я мог понять благодарность, так часто выражаемую мистрис Ливингстон со стороны бедных баквейнских женщин, находящихся в интересном положении, за небольшое количество того и другого. [31]

Глава вторая

Буры — Их обращение с туземцами — Увод туземных детей в рабство — Туземный шпионаж — Сказка о пушке — Буры угрожают Сечеле — Они нападают на баквейнов — Их способ вести войну — Туземцы убиты, а школьники обращены в рабство — Ведение домашнего хозяйства в Африке — Как проводится день — Саранча — Съедобные лягушки — Навозный жук — Поездка на север — Приготовления — Пустыня Калахари — Растительность — Арбузы — Обитатели — Бушмены — Их кочевой образ жизни — Наружность — Бакалахари — Их любовь к земледелию и домашним животным — Робкий характер — Способ получения воды — Женщины, высасывающие воду — Пустыня — Скрытая вода.

Другой враждебной силой, с которой должна была бороться миссия, было соседство буров (Ливингстон относился недоброжелательно к голландским колонистам — бурам главным образом за их бесчеловечное отношение к неграм), живущих в Кашанских горах (Мегалисберг). Этих буров не следует смешивать с кэйптаунскими поселенцами, которых иногда также называют бурами. В целом они представляют собой трезвое, трудолюбивое и весьма гостеприимное крестьянство. Но те из них, которые по разным причинам спаслись бегством от английского суда и примкнули к дезертирам и ко всяким другим разновидностям дурных людей в их отдалённых убежищах, к сожалению, люди совершенно другого сорта.

Буры были и теперь являются большими противниками английского закона за то, что он не делает различия между чёрными и белыми людьми. Они обиделись за мнимый ущерб, причинённый им в результате освобождения порабощённых ими готтентотов, и решили создать свою республику, в которой без помехи могли бы «обходиться с чёрными надлежащим образом». Нет нужды добавлять, что «надлежащее обхождение» всегда заключало в себе существенный элемент рабства, именно принудительный и бесплатный труд. [32]

Один из их отрядов под управлением покойного Гендрика Потжейтера проник вглубь до Кашанских гор, откуда известным кафром Дингааном был изгнан вождь зулусов, или кафров, Мозиликаце; бечуанские племена, которые только что избавились от жестокой власти этого вождя, оказали им радушный приём. Буры пришли с престижем белых людей и освободителей; но бечуаны скоро убедились в том, что «если Мозиликаце был жесток к своим врагам, то он был добр к побеждённым, а буры, уничтожив своих врагов, сделали своих друзей рабами». Племена, которые всё ещё удерживают видимость независимости, вынуждены бесплатно выполнять для буров все полевые работы, удобрять почву, полоть, жать, строить плотины и каналы и в то же самое время должны были содержать самих себя. Я видел собственными глазами, как буры пришли в одну деревню и, по своему обыкновению, потребовали двадцать или тридцать женщин для прополки огородов; я видел, как эти женщины отправились выполнять бесплатно этот тяжёлый труд, неся свою пищу на головах, детей — на спине и орудия своей работы — на плечах. Все буры, начиная с их начальников — Потжейтера и Джерта Кригера, хвалились своей гуманностью, проявившейся в создании справедливого порядка. «Мы заставляем их работать на нас на том основании, что мы разрешаем им жить в нашей стране».

У меня нет никакого предубеждения ни в пользу этих буров, ни против них. Во время нескольких поездок, совершённых мною к этим несчастным порабощённым туземным племенам, я никогда не избегал белых, но старался быть им полезным и давал их больным лекарства без денег и вообще без всякой платы. Воздавая им должное, я заявляю, что они относились ко мне с неизменным уважением. Но, к великому сожалению, это — совершенно опустившиеся люди, ставшие такими же деградированными, как чёрные, к которым они питают отвращение из-за своего глупого предубеждения против окраски их кожи.

Этот новый вид рабства, сделавшийся у них обычаем, служит для возмещения недостатка рабочих рук на полевых работах. Домашних же слуг они добывают себе во время набегов на соседние племена. Португальцы могут рассказать о таких случаях, когда чёрные, благодаря своей страсти к крепким напиткам, настолько опускаются, что продают сами себя в рабство. Но никогда на памяти людей не было ни одного случая, чтобы бечуанский вождь продал кого-либо из своих людей или какой-нибудь бечуан — своего ребёнка. Отсюда у буров необходимость в набегах для похищения детей. Даже те единичные буры, которые не хотели бы принимать в этом участие, редко могут устоять против искусной выдумки о подготовляющемся будто бы восстании среди обречённого работорговцами племени и против представляющейся возможности [33] поживиться при разделе награбленного скота. Для человека любой цивилизованной страны трудно представить себе, чтобы люди, обладающие общечеловеческими свойствами (а буры нисколько не лишены лучших свойств нашей природы), осыпав ласками своих детей и жён, все, как один, отправлялись хладнокровно расстреливать мужчин и женщин, правда, другого цвета кожи, но таких же людей, которым свойственны чувства привязанности к своей семье. В домах буров я разговаривал с детьми, которые, по их словам и по словам их хозяев, были похищены, и в нескольких случаях я находил родителей этих несчастных детей, хотя по постановлению, одобренному предусмотрительными бюргерами, следовало уводить только таких маленьких детей, которые скоро забыли бы и родителей и родной свой язык. Это было задолго до того, как я мог поверить рассказам о кровопролитиях, передаваемым очевидцами из туземцев, и если бы у меня не было других доказательств, кроме их рассказов, то я, вероятно, и до настоящего дня продолжал бы скептически относиться к их сообщениям. Но когда я убедился в том, что сами буры — одни оплакивают и обвиняют, а другие — гордятся кровавыми подвигами, в которых они принимали деятельное участие, то я вынужден был допустить достоверность сообщений туземцев и постараться найти объяснение этой неестественной жестокости. Единственное объяснение её заключается в следующем. Буры живут среди туземных племён, более многочисленных, чем они; селения буров расположены около источников, удалённых один от другого на много миль; ввиду этого, они всё время чувствуют неуверенность и непрочность своего положения. Первый вопрос, который они задают прохожему, это вопрос о том, спокойно ли вокруг них, и когда они получают от недовольных или завистливых туземцев донесения, направленные против какого-нибудь из соседних племён, то им представляется, будто бы это племя подготовляет восстание. Тогда суровые меры представляются неотложной необходимостью даже и более мягко настроенным среди них, и каким бы кровопролитным ни было последующее избиение, оно не вызывает у буров угрызений совести. Это — жестокая необходимость для водворения мира и порядка. Конечно, покойный Гендрик Потжейтер сам весьма искренно верил в то, что он является великим умиротворителем страны.

Но почему туземцы, во много раз превосходящие буров численностью, не восстанут и не уничтожат их? Потому, что буры живут среди бечуанов, а не кафров, хотя никто никогда не узнал бы от бура, в чём их различие. В истории нет ни одного случая, когда даже те из бечуан, у которых есть огнестрельное оружие, напали бы на буров или на англичан. Когда на бечуанов нападали, они защищали себя, как это было в одном случае с Сечеле, но они никогда не начинали сами [34] наступательной войны против европейцев. О кафрах же мы должны сказать совершенно иное, и разница между ними и бечуанами для граничащих с ними буров была всегда настолько очевидной, что с того времени, как эти «великолепные дикари» стали располагать огнестрельным оружием, ни один бур никогда не пытался поселиться в стране кафров или встретиться с ними лицом к лицу на поле боя. Буры вообще проявляли заметную антипатию ко всяким иным способам ведения войны, кроме использования дальнобойных орудий, и в своих передвижениях, подойдя бочком к женственным бечуанам, они предоставили англичанам улаживать споры их, буров, с кафрами и оплачивать английским золотом их войны.

Баквейны, живущие на Колобенге, имели перед своими взорами зрелище нескольких племён, обращённых бурами в рабство. Бакатла, батлокуа, баукенг, бамосетла и ещё два других баквейнских племени стонали от гнёта принудительного неоплачиваемого труда. Но бурами это считалось не столь великим злом, как то обстоятельство, что молодые люди этих племён, желая иметь собственный скот, — единственный способ достигнуть уважения и значения в глазах своих сородичей, — имели обыкновение уходить в поисках заработка в Кэпскую колонию. Проработав там три или четыре года на сооружении каменных запруд и плотин у голландских фермеров, указанные молодые люди бывают очень довольны, если к концу этого времени они могут вернуться к себе с тремя или четырьмя коровами. Подарив одну из своих коров вождю, они навсегда становятся в глазах своего племени людьми, достойными уважения. Эти добровольцы, называемые у голландцев мантатами, пользовались у них большим уважением. Им платили по шиллингу в день и выдавали по большому караваю хлеба на шесть человек ежедневно.

Многие из этих туземцев, которые раньше видели меня в двенадцати сотнях миль от Кэпа [Кейптаун], узнавали меня и приветствовали громким радостным смехом, когда я проезжал мимо них во время их работы в Рогевельде и Боккефельде, находящихся на расстоянии нескольких дней пути от Кейптауна. Я беседовал с ними и с людьми, для которых они работали, и нашёл, что существующий порядок вполне удовлетворял обе стороны. Я не думаю, чтобы в области Кашан [Мегалисберг] нашёлся хотя бы один бур, который отрицал бы, что ими в результате ухода рабочей силы в колонию был издан закон, лишающий таких рабочих скота, приобретённого тяжёлым трудом, на том весьма убедительном основании, что если им нужна работа, то пусть работают на нас, своих хозяев, причём буры нагло заявляют, что платить им за труд они не будут. Я всегда питаю искреннюю благодарность судьбе за то, что я не был рождён в стране рабов. Никто не может представить, как отрицательно действует система рабства на самих [35] рабовладельцев, которые были бы не хуже других людей, если бы не этот странный дефект, мешающий им почувствовать, как низко и неблагородно не платить за оказанные услуги. Жить обманом для них становится таким же естественным делом, как жить по средствам — для всех остальных людей.

Для читателей может оказаться небезынтересным краткое описание нашей хозяйственной жизни в Африке. Так как покупать всё необходимое для нашего устройства было негде, то мы изготовляли сами непосредственно из сырья всё, в чём нуждались. Вам нужен кирпич для постройки дома, — вы должны отправиться в лес, срубить дерево, выпилить из него дощечки и приготовить из них форму для кирпича; материал для окон и дверей тоже стоит в лесу; а если вы хотите, чтобы туземцы относились к вам с уважением, вы должны построить себе дом приличных размеров, что требует огромных физических усилий. Туземцы не могут быть для вас хорошими помощниками потому, что хотя баквейны и очень охотно работают за плату, но у них есть одна странная особенность: они не могут строить прямоугольных зданий. Как все бечуаны, они делают свои жилища круглыми. При постройке трёх больших домов, сооружённых мною в разное время, я должен был класть своей правой рукой каждый кирпич или жердь, когда их нужно было положить под прямым углом.

Жена моя сама молола муку и пекла хлеб: для этого на месте муравейника была выкопана большая яма и сооружена импровизированная печь с каменной пластинкой вместо дверцы. Иногда устраивали на ровном месте хороший костёр и когда вся земля на этом месте накаливалась, то клали тесто [36] на маленькую сковородку с короткой ручкой или прямо на горячую золу. Над тестом ставили вверх дном какую-нибудь металлическую посуду, подгребали к ней кругом золу, а затем делали небольшой костёр сверху. Из теста, смешанного с небольшим количеством закваски, оставленной от прежнего печения, и постоявшего час-другой на солнце, благодаря такому способу приготовления, получался превосходный хлеб. Пользуясь кувшином как маслобойкой, мы сами делали масло, сами изготовляли свечи, отливая их в формочке; мыло делали из золы растения соляк или из древесной золы, получая необходимую щелочь продолжительным кипячением ее.

Когда мы жили на Колобенге, то в отношении снабжения хлебом во время засухи всецело зависели от Курумана. Один раз наше положение ухудшилось до того, что мы питались отрубями; чтобы превратить отруби в муку, нужно было смолоть их последовательно до трёх раз. Мы очень нуждались в мясном питании, которое, кажется, является более необходимым для жизни, чем считают вегетарианцы. Мы не могли надеяться на регулярное получение мяса. Сечеле, по праву вождя, получал грудину от каждого животного, убитого на его территории или за её пределами, и он обязательно присылал нам каждый раз во всё время нашей жизни там щедрую долю мяса. Но эти получки по необходимости были столь нерегулярными, что иногда мы вынуждены были питаться саранчой. Саранча является настоящим благодеянием для этой страны; заклинатели дождя предлагают иногда вызвать её посредством своих заклинаний. По вкусу она вполне съедобна, но запах у неё неодинаковый в зависимости от растений, которыми она питается. Саранчу и мёд следует есть вместе, это физиологически обосновано. Иногда её высушивают на огне и толкут, и в таком виде, немного приправленная солью, она бывает очень вкусной. Сохраняется она месяцами. Варёная она невкусная, но жареную саранчу я предпочёл бы креветкам, хотя, если бы было возможно, я уклонился бы и от того, и от другого.

Во время путешествий мы иногда очень страдали от недостатка мяса. Это было особенно чувствительно для моих детей, и туземцы, выражая своё сочувствие, часто давали им крупных гусениц, которые, кажется, были для них приятны; насекомые эти не могли быть вредными, потому что сами туземцы поглощали их в огромном количестве. Другой род пищи, которую наши дети ели с удовольствием, это необыкновенно крупные лягушки, называемые «матламетло». По представлению туземцев, эти огромные лягушки, которые, будучи приготовленными, выглядят как крупные цыплята, выпадают из грозовых туч, потому что после грозового ливня наполненные водой впадины моментально становятся заселёнными этой громко квакающей и ворчливой живностью. Явление это имеет место в самых сухих местах пустыни, как раз там, где для [37] неопытного взгляда не заметно никакого признака жизни. Будучи однажды застигнут ночью в Калахари в таком месте, где в продолжение двух суток у нас не было надежды достать воды для нашего скота, я был изумлён, услышав в прекрасный тихий вечер кваканье лягушек. Идя в направлении этих звуков до тех пор, пока я не убедился, что эти музыканты находятся между мной и нашим костром, я разочарованно констатировал, что их могла радовать единственно только надежда на дождь.

Впоследствии я узнал от бушменов, что матламетло устраивают себе норы около корней одного кустарника и укрываются в них во время засушливых месяцев. Так как они редко выходят из нор, то отверстия этих нор используются разными пауками, которые затягивают их своей паутиной. Лягушки обзаводятся, таким образом, окном и бесплатной занавеской. Никому, кроме бушменов, не пришло бы в голову искать лягушку под паутиной, сотканной пауком. В том случае, о котором я рассказываю, я совершенно не мог обнаружить лягушек. Когда они бросаются во впадины, наполняемые грозовым ливнем, то сразу, одновременно со всех сторон раздаётся пенье их хора, объявляющего о своем «схождении с облаков». Обнаружение в пустыне во время засухи матламетло вызвало скорее разочарование: я привык считать, что лягушки квакают только тогда, когда они сидят по горло в воде. В других местах, после долгого пути по безводной пустыне, эту музыку считают приятнейшим для слуха звуком, и я вполне могу понять симпатию, которую выразил к этим животным Эзоп, сам африканец, в своей басне о мальчиках и лягушках.

Навозный жук — самое полезное из всех насекомых, так как его вполне можно назвать жуком-санитаром. Где этих жуков много, как, например, в Курумане, там во всех деревнях и воздух и земля чисты; как только навоз появляется на земле, сейчас же слышится жужжание этих крылатых санитаров, привлечённых сюда запахом навоза. Они сразу же откатывают его во все стороны в виде шаровидных кусков, величиною с биллиардный шар; когда они достигают места, подходящего по своей влажности для откладывания яиц и для безопасности юного потомства, то они подкапывают под этим шаром землю до тех пор, пока не поместят его весь в образовавшуюся ямку и не забросают его сверху. Затем они откладывают в закопанную массу свои яички. Когда личинки растут, то, прежде чем они выйдут на поверхность земли и начнут самостоятельную жизнь, они съедают всю внутренность шара. Жуки с их гигантскими шарами выглядят, как Атлант со вселенной на спине, только движутся они назад, толкая шар задними ножками, опустив голову вниз, так, как если бы мальчик, стоя на голове, катил снежный ком, толкая его ногами. [38]

Я давно задумал совершить путешествие к оз. Нгами через пустыню и начал собирать о ней сведения, какие только мог; Секоми, вождь племени бамангвато, знал дорогу к озеру, но он тщательно сохранял её в тайне, потому что окрестности озера изобиловали слоновой костью и он периодически вывозил её оттуда в большом количестве. Она обходилась ему самому необычайно дёшево.

Сечеле, который высоко ценил всё европейское и всегда ясно сознавал собственные выгоды, естественно, стремился обеспечить себе возможность воспользоваться выгодами, предоставляемыми этой заманчивой областью. По возрасту и происхождению Сечеле был старше и выше Секоми, потому что когда единое первоначально племя распалось на мелкие племена бамангвато, бангвакеце и баквейнов, баквейны сохранили наследственное преемство вождей; поэтому их вождь Сечеле обладал преимуществом перед Секоми, вождём племени бамангвато. Когда они ездили вдвоём на охоту, то Сечеле по праву брал себе головы всех животных, которых убивал Секоми.

По моему совету, Сечеле послал к Секоми людей с просьбой разрешить мне пройти по его дороге. Эта просьба сопровождалась предоставлением ему быка в качестве подарка от нас. Мать Секоми, которая имела большое влияние на сына, отказала мне в разрешении, потому что мы не задобрили её подарком. Это вызвало вторичное посольство от нас; был послан самый знатный человек из племени баквейнов, который повёл ещё одного быка для Секоми и одного — для его матери. И это тоже было встречено отказом. Нам было сказано: «По дороге к озеру находятся матабеле, смертельные враги бечуанов, и если они убьют белого человека, то весь его народ будет обвинять в этом нас».

Точное местоположение оз. Нгами по крайней мере за полстолетие было указано туземцами, которые посещали его, когда в пустыне выпадали дожди, более обильные, чем теперь; было сделано много попыток дойти до него, проходя через пустыню в указанном направлении, но это оказалось невозможным даже для грикуа, которые, будучи близкими по крови к бушменам, вероятно, более способны переносить жажду, чем европейцы. Было ясно, что единственный шанс на успех заключался в том, чтобы обойти пустыню, а не идти через неё. Лучшим временем для такой попытки был бы конец дождливого сезона, март или апрель, потому что в это время нам, наверное, попадались бы болота, которые всегда пересыхают во время бездождного зимнего периода. О своём намерении я сообщил путешественнику, полковнику Стилу и маркизу Туидейлу, а маркиз поставил об этом в известность майора Вардона и Освелла. Все эти джентльмены увлекались охотой и исследованиями в Африке; первые двое из них, наверное, [39] завидовали Освеллу, богатство которого позволило, ему покинуть Индию, чтобы заново пережить радости и невзгоды жизни в пустыне.

Прежде чем рассказывать о событиях этого путешествия, я позволю себе дать читателям некоторое представление о великой пустыне Калахари, чтобы они могли в некоторой степени знать её природу и понять те трудности, с которыми мы должны были встретиться.

Пространство от р. Оранжевой на юге, с широты 29°, простирающееся до оз. Нгами на север и приблизительно от 24°' в. д. почти до западного побережья, названо пустыней просто потому, что на нём не имеется рек и очень мало воды в колодцах. Калахари отнюдь не лишена растительности и населения, так как она покрыта травой и многочисленными ползучими растениями; кроме того, местами в ней встречаются кустарник и даже деревья. Поверхность её замечательно ровная, хотя в разных местах её прорезают русла древних рек. По её непроторённым равнинам бродят огромные стада антилоп, которым нужно лишь очень немного или совсем не нужно воды. Её жители — бушмены, или бакалахари — занимаются охотой на животных, на бесчисленных грызунов и на немногочисленных представителей кошачьих пород, которые питаются грызунами. Почва её состоит из мелкого блестящего песка, почти полностью кварцевого. Русла древних рек содержат много аллювиальных наносов, а так как под палящими лучами солнца почва сильно затвердела, то в некоторых из них, во впадинах, на несколько месяцев в году остаётся дождевая вода.

Трава в этой замечательной местности растёт отдельными пучками, между которыми находятся голые промежутки, иногда занятые ползучими растениями, корни которых, залегающие глубоко в земле, делают для этих растений мало чувствительным вредносное действие зноя. Количество растений, имеющих клубневые корни, очень велико; структура их корней имеет целью обеспечить растение питанием, и влагой во время засушливых периодов, когда ни того, ни другого невозможно получить ниоткуда. Здесь мы встречаем растение, не принадлежащее к клубненосным видам, но сделавшееся таким в условиях, в которых клубень необходим в качестве источника, поддерживающего жизнедеятельность растения. То же самое происходит в Англии с одним видом винограда, корень которого снабжён клубнем для той же самой цели. Растение, о котором я говорю, принадлежит к тыквенным; оно даёт маленькие, съедобные огурцы ярко-красного цвета.

Другое растение, называемое «лерошуа», является настоящим благодеянием для жителей пустыни. Оно небольшое; листья у него длинные и узкие, стебель — не толще, чем воронье перо. Раскапывая его корень, мы на глубине одного-полутора футов [30,5 см или 45 см] доходили до клубня [40] величиной часто с голову маленького ребёнка; сняв с него кожу, мы находили в нём массу ячеистой ткани, наполненную соком, напоминающим по вкусу сок молодой репы. Благодаря глубокому залеганию этих клубней в земле, их сок обладает приятной прохладой и свежестью.

В других частях этой страны, где длительный жар иссушает почву, можно встретить ещё одно такое растение, называемое мокури. Это ползучее травянистое растение откладывает под землёй несколько клубней; некоторые из них бывают величиной с человеческую голову, клубни откладываются под землёй горизонтально, на окружности в ярд [91,5 см] и больше. Туземцы ударяют камнем по земле в пределах этой окружности и по разнице звука определяют место, где под землёй находится водоносный клубень. Затем они копают землю и на глубине около фута [30,5 см] находят его. Но самым удивительным растением в этой пустыне является «кенгве», или «кеме» (Cucumis caffer), кафрский арбуз. В те годы, когда дождей выпадает больше, чем обычно, пространства страны бывают буквально покрыты этими арбузами. Это случается обычно раз в 10-11 лет, и последние три раза такие годы совпадали с исключительно влажным сезоном. Тогда животные всевозможных пород и названий, в том числе и человек, вдоволь наслаждаются ими. Слон, истинный царь лесов, упивается тогда его соком, так же, как и различные виды носорогов. С одинаковой жадностью поедают арбузы и разные породы антилоп, львы, гиены, шакалы и мыши; все они знают и высоко ценят этот благодетельный для всех дар. Однако не все из этих арбузов одинаково съедобны. Одни из них — сладкие, другие же — настолько горькие, что буры все их вообще называют «горькими арбузами». Туземцы отбирают их один за другим, ударяя по ним топориком и прикладываясь к разрезу кончиком языка. Таким образом они быстро отделяют сладкие от горьких. Горькие арбузы вредны, сладкие же очень полезны. Это свойство одного и того же растительного вида давать одновременно и горькие и сладкие плоды наблюдается также и у съедобного красного огурца, часто встречающегося в этой стране. Его плод имеет около 4 дюймов [10 см] в длину и около полутора дюйма [3,7 см] в толщину. Зрелый плод имеет ярко-красный цвет. Многие из них — горькие, другие, наоборот, очень сладкие. Даже арбузы, посаженные в огороде, могут делаться горькими, если где-либо поблизости есть горькие «кенгве», потому что пчёлы переносят пыльцу с одних на другие.

Население в этой области страны состоит из бушменов и бакалахари. Первые представляют собой, вероятно, аборигенов южной части континента, а последние — остатки ранее эмигрировавших бечуанов. Бушмены живут в пустыне по собственной воле, а бакалахари вынуждены к этому, но и тем и другим [41] в огромной степени свойственна любовь к свободе. Бушмены по языку, расе, обычаям и по наружности являются исключением среди других негров (Бушмены (в переводе «люди, живущие в кустарниковых зарослях») — низкорослая, светлокожая народность, — как полагают, вместе с другими карликовыми народами, представляют наиболее древнейший слой африканского населения; по физическим признакам и языку составляют особую группу народов. В настоящее время бушмены почти все истреблены или вымерли, частью смешались с готтентотами); это — настоящий бродячий народ: они никогда не обрабатывают землю и не держат никаких домашних животных, за исключением никудышных собак. Бушмены так близко знакомы с особенностями и свойствами диких животных, что следуют за ними во время их передвижений и занимаются охотой на них, переходя, таким образом, с места на место и ограничивая размножение этих животных в такой же степени, как и хищные звери. Основным питанием бушменов является мясо диких животных, а собираемые женщинами коренья, бобы и плоды пустыни служат дополнением к нему. Те, кто живут на жарких, песчаных равнинах пустыни, имеют худощавое, сильное телосложение и способны выносить самые суровые лишения. Многие из них низкого роста, хотя и не карлики. Привезённые в Европу представители этого племени были подобраны все крайне отталкивающей наружности, подобно собакам уличных разносчиков; в результате у англичан сложилось такое же представление о всём племени в целом, какое произвели бы отдельные, наиболее отталкивающие типы англичан, если их показать в Африке с целью охарактеризовать всю английскую нацию. Что они похожи на бабуинов, это в известной степени верно, так как именно бабуины и другие обезьяноподобные в некоторых отношениях необыкновенно похожи на человека.

О племени бакалахари давно сообщалось, что это — самое древнее из бечуанских племён. О них говорили, что они владели огромными стадами крупного рогатого скота, о чём упоминает Брус, пока не были ограблены и загнаны в пустыню новыми пришельцами, принадлежащими к их народности. Живя с тех пор на тех же равнинах, где живут и бушмены, подвергаясь воздействию того же климата, перенося также жажду и столетиями питаясь одинаковой с бушменами пищей, они представляют собой незыблемое доказательство того, что местность сама по себе не может объяснить расовых различий. Бакалахари упорно сохраняют любовь бечуанов к земледелию и к домашним животным. Каждый год они разделывают мотыгой землю под огороды, хотя часто всё, на что они могут надеяться, это только арбузы и тыквы. Они заботливо выращивают небольшие стада коз, хотя, как я сам видел, им приходится с трудом доставать для них воду из маленьких колодцев, набирая её в скорлупу страусовых яиц или просто черпая ложкой. Обыкновенно они сближаются с «влиятельными людьми» из живущих поблизости к пустыне разных бечуанских племён для того, чтобы доставать себе копья, ножи и табак в обмен на шкуры животных. Они добывают эти шкуры, охотясь на небольших хищников кошачьей породы, а также на шакалов двух видов — тёмного и золотистого; у первого, «мотлосе» (Megalotis [42] capensis, или Cape fennec) — самый тёплый из всех мехов, какие только есть в этой стране; из шкуры второго, «пукуйе» (Canis mesomelas и С. aureus), выделывают очень красивые плащи, называемые кароссами. Следующими по ценности являются: «ципа», или маленький оцелот (Felis nigripes), «туане», или рысь, дикая кошка, пятнистая кошка и другие мелкие животные. Добывают также во множестве шкуры «пути» (небольшая антилопа) и «пурухуру» (горный козёл), не говоря о шкурах львов, леопардов, пантер и гиен (Обилие диких зверей в Ю. Африке в XIX в. вызвало большой приток охотников-спортсменов из Европы, тративших большие суммы на путешествие лишь для удовлетворения своей страсти охотиться на львов, носорогов и других африканских животных. В настоящее время животное население сильно сократилось, но всё же Африка и теперь остаётся, по сравнению с другими континентами, еще богатой животными). За время моего пребывания среди бечуанов ими были сшиты кароссы более чем из 20 000 шкур; часть из них пошла на местных жителей, а часть была продана торговцам; многие из них, как я думаю, нашли дорогу в Китай. Баквейны покупали у восточных племён табак, а на него покупали у бакалахари шкуры, дубили их, шили из них кароссы и затем уходили на юг, чтобы купить на них тёлок. Мне часто задавали вопрос: «Много ли коров у королевы Виктории?»

Одно бечуанское племя часто причиняет им обиды и наносит ущерб, вынуждая отдавать шкуры, которые они берегут, быть может, для своих друзей. Бакалахари — робкие люди и в физическом отношении похожи на аборигенов Австралии. У них тонкие ноги и руки и большой отвислый живот — следствие грубой и неудобоваримой пищи, которой они питаются. В глазах их детей вы не увидите блеска. Я никогда не видал, чтобы их дети играли. Несколько бечуанов могут придти в деревню, где живут бакалахари, и безнаказанно распоряжаться всем; но когда эти же авантюристы встречаются с бушменами, они бывают вынуждены сменить высокомерно-деспотический тон на тон раболепной лести; бечуаны знают, что если они ответят отказом на требование от них табака, то бушмены, вольные дети пустыни, могут решить дело в свою пользу посредством отравленной стрелы.

Страх перед такими посещениями со стороны людей чужого бечуанского племени заставляет бакалахари избирать себе место жительства далеко от воды. Нередко они прячут в ямы запасы своего продовольствия, засыпают их песком, сделав над этим местом костёр. Когда они хотят запасти питьевую воду, то их женщины отправляются за ней, неся на спине мешки или сетки с двадцатью или тридцатью сосудами. Эти сосуды состоят из цельной скорлупы страусовых яиц с отверстием на одном конце, в которое может войти палец. Каждая женщина берёт стебель тростника длиною около 2 футов (около 60 см), привязывает к одному его концу пучок травы и опускает его в яму, выкопанную до такой глубины, как только может достать рука. Затем вокруг стебля тростника крепко утрамбовывается мокрый песок. Взяв в рот свободный конец стебля, женщина образует в зарытом пучке травы род вакуума, благодаря чему туда собирается вода и быстро поднимается по стеблю в рот. Рядом со [43] стеблем на несколько дюймов [дюйм = 2,54 см] ниже рта сосущей воду женщины кладётся на землю яйцо. По мере того, как она высасывает воду глоток за глотком, вода эта идёт по соломинке в яйцо. Воду заставляют идти по наружной поверхности соломинки, а не внутри её. Если бы кто-нибудь попытался пустить изо рта струю воды в бутылку, поместив ее несколько ниже рта, то он скоро понял бы мудрость этой выдумки бечуанской женщины, заключающуюся в том, что струя воды направляется в сосуд посредством соломинки. Вся вода проходит, таким образом, через рот женщины, как через насос, и когда воду приносят домой, то её тщательно прячут.

Я был в их деревнях, где, если бы мы действовали как власть имущие и обыскали бы каждую хижину, то ничего не нашли бы; но когда мы спокойно сидели и терпеливо ждали, то в конце концов у жителей деревни создавалось о нас всегда благоприятное мнение, и женщины обыкновенно приносили неизвестно откуда яйцо, полное драгоценной влаги.

Следует заметить, что так называемая пустыня отнюдь не является бесполезным пространством (Ливингстон называет Калахари пустыней. Это название укрепилось и в географической литературе и на картах. Но из описания Ливингстона видно, что в известное время года она бывает покрыта довольно обильной растительностью — травами и кустарниками, на севере эта растительность сменяется лесами. Подлинной пустыней она может считаться только в некоторой своей части; большие её пространства представляют сухие степи или полупустыни). Помимо того, что она поддерживает существование множества мелких и крупных животных, она кое-что поставляет на мировой рынок. Она доставила убежище многим беглецам и, прежде всего, целому поколению бакалахари, а за ними — другим бечуанам, когда их земля была опустошена настоящими кафрами, называемыми матабеле. Баквейны, бангвакеце и бамангвато, — все убежали в пустыню Калахари, а мародёры матабеле, которые пришли с богатого водой Востока, при попытках гнаться за ними, погибали там сотнями. Один из вождей бангвакеце, который был хитрее других, подослал к матабеле путеводителей, чтобы обманом завести их в местность, где на сотни миль невозможно найти ни капли воды, вследствие чего они погибли. Погибли также и многие баквейны, которые могли бы рассказать нам о прошлых временах. [44]

Глава третья

Отправление из Колобенга 1 июня 1849 г. — Спутники — Наш путь — Обилие травы — Серотли, источник в пустыне — Способ копать колодцы — Южноафриканская антилопа — Животные пустыни — Гиена — Вождь Секоми — Опасности — Заблудившийся проводник — Медленное продвижение — Недостаток воды — Взятие в плен бушменки — Соляное блюдце в Нчокоце — Мираж — Достигли реки Зоуги — Открытие озера Нгами 1 августа 1849 г. — Его размеры — Небольшая глубина воды — Положение как резервуара великой речной системы — Бамангвато — Решение возвратиться в Кэп — Берега реки Зоуги — Деревья — Слоны — Новый вид антилопы — Рыба в Зоуге

Такова была пустыня, через которую нам предстояло ехать, область, являвшаяся прежде для бечуанов предметом страха из-за большого количества змей, которые кишели в ней, питаясь разными видами мышей. Эта пустыня страшна также из-за неизбежной жажды, которую приходилось терпеть бечуанам, так как посуда для воды была у них слишком малоёмкой для расстояний, которые нужно было им пройти, прежде чем достигнуть ближайшего колодца.

Как раз перед прибытием моих спутников на Колобенг, с озера пришли несколько человек, заявляя о том, что они посланы вождём Лечулатебе просить меня посетить его страну. Они с таким жаром рассказывали об огромном количестве слоновой кости, которую можно там увидеть (загоны для скота, сделанные из огромных клыков слона, и т. д.), что наши путеводители баквейны возымели неудержимое стремление добраться до озера, что как раз и было для нас желательно. Приход послов Лечулатебе был весьма кстати, так как мы узнали, что дорога, по которой они пришли, была непроходимой для повозок.

В конце мая приехали Освелл и Меррей и к 1 июня 1849 г. мы тронулись в неведомую нам область. Направляясь на север и проехав ряд покрытых лесом возвышенностей, тянущихся до Шокуане, где прежде жили баквейны, мы вскоре вышли на большую дорогу, ведущую к племени бамангвато; дорога эта шла большей частью по руслу одной древней реки, или вади, которая в своё время протекала, вероятно, с севера на юг. Прилегающая к ней местность — совершенно ровная, покрыта лесом, кустарником и густой травой; деревья по большей части принадлежат к одному виду акации, называемому «монато», который появляется немного южнее этой области и встречается всюду до Анголы. Листьями этого дерева питается по ночам крупная гусеница, называемая «нато», которая, чтобы избежать жгучих лучей солнца, спускается днём с дерева и зарывается в песок около его корней. Люди откапывают её и очень любят есть в жареном виде; она — приятного вкуса, напоминающего вкус овощей. Когда она должна превратиться в куколку, то тоже зарывается в землю, но и тогда её ищут для того, чтобы есть. Если она сохраняется нетронутой, то выходит из куколки на свет красивой бабочкой.

Почва в этих местах песчаная, и кое-где имеются следы, указывающие на то, что в некоторых местах, где теперь нет воды, прежде были колодцы и водопой для скота.

Боатланама, следующая наша остановка, — прелестное местечко среди сухой пустыни. Колодцы, из которых мы должны были доставать воду для скота, глубоки, но хорошо наполнены. Поблизости от них мы обнаружили несколько деревень, населённых бакалахари, и большое количество антилоп, газелей, цесарок и маленьких обезьян.

Затем следовала остановка в Лопепе. Это место представляет другое доказательство усыхания страны. Когда я проезжал там первый раз, Лопепе было большим болотом с вытекающей из него на юг рекой, но на сей раз мы могли лишь с большим трудом напоить здесь наш скот, копая на дне колодца.

В Машуе, где мы нашли в каменистой песчаниковой впадине неиссякающий запас чистой воды, мы сошли с дороги, ведущей к возвышенностям Бамангвато, и направились на север, в пустыню. Напоив свой скот у колодца, называемого Лоботани, находящегося к северо-западу от Бамангвато, мы отправились отсюда к источнику, называемому Серотли, находящемуся уже в Калахари. Местность вокруг него покрыта кустарником и деревьями из породы каких-то бобовых с лиловыми цветами. Почва состоит из мягкого белого песка, чрезвычайно утомляющего быков, потому что колёса увязают в нём и тащатся с трудом. В Серотли мы нашли несколько углублений, похожих на те, которые остаются после того, как буйволы или носорог вываляются в грязи. В углу одного из таких углублений показалась вода, которую наши собаки не замедлили бы [46] вылакать, если бы мы не прогнали их. И всё-таки это было несомненной поддержкой почти для восьмидесяти быков, двадцати лошадей и сорока человек. Наш путеводитель Рамотоби, который провёл в пустыне всю свою молодость, заявил, что хотя мы и не видим ничего, но воды тут под рукой имеется вдоволь. Мы усомнились в этом и вынули лопаты, но наши проводники, презирая помощь этого нового для них оружия, начали весьма энергично разгребать песок руками. Единственный запас воды, который нам обещали на предстоящие семьдесят миль, т. е. на трёхдневный путь, мы должны были добыть здесь. С помощью лопат и пальцев нами были вырыты две ямы в 6 футов [1,8 м] глубиной с диаметром почти такой же величины. Наши проводники особенно настойчиво требовали, чтобы мы не пробили твёрдого слоя песку, лежавшего на дне выкопанных ям: они знали, что если его пробить, то вода исчезнет. И они были совершенно правы, потому что вода находится, по-видимому, над этим слоем, состоящим из вновь формирующегося песчаника. Ценность этого совета была проверена в случае с одним англичанином, принадлежащим отнюдь не к самым блестящим умам, который, не придав значения предупреждению туземцев, разрыл насквозь этот песчаный слой в колодце у Моготлуани: вода сейчас же ушла вниз, и колодец стал бесполезным. Когда мы дошли до этого слоя, то увидели, что как раз на том уровне, где мягкий песок соприкасается с твёрдым слоем, со всех сторон сочится вода. Дождавшись, когда она, наконец, накопилась, мы могли в этот вечер напоить лошадей, но так как для быков воды не хватило, мы отослали их назад к Лоботани, где, промучившись жаждой целых четверо суток, они получили, наконец, вдоволь воды. Мы берегли лошадей, потому что они были необходимы для охоты на диких животных, мясом которых питалась наша многочисленная экспедиция. На следующее утро мы увидели, что вода в ямах просачивается быстрее, чем накануне, как это всегда бывает в таких источниках, потому что при просачивании расширяется проход для неё. Вместе с водой в колодец выносится песок, и запас воды, отвечавший вначале потребностям лишь нескольких человек, становится достаточным для всего нашего скота. В этих-то местах, где происходит просачивание воды, бакалахари достают её для себя, а так как такие места находятся обыкновенно в руслах древних рек, то описанное явление происходит, вероятно, от скопления дождевой воды, стекающей в эти русла; в некоторых случаях эти подпочвенные воды могут быть настоящими источниками, которые прежде поддерживали течение реки, но теперь уже не выходят на поверхность.

Несмотря на то, что добытой нами воды было совершенно недостаточно для антилоп, большое количество этих грациозных животных паслось вокруг нас; убитые антилопы оказались не только хорошо упитанными, но в желудках у них находилось [47] порядочно воды. Я тщательно исследовал их пищевод, чтобы увидеть, нет ли в нём каких-нибудь особенностей, объясняющих, каким образом это животное может по целым месяцам обходиться без воды, но ничего не обнаружил. Другие животные, такие, как антилопа «дуйкер» (Cephalopus mergens) или пути [у бечуанов], горный козёл (Fragulus rupestris), или пуру-хуру, каменный козёл (Oryx capensis), или кукама и дикобраз (Hystrix cristata), по временам бывают в состоянии по целым месяцам существовать без воды, поддерживая своё существование луковицами и клубнями, содержащими влагу. С другой стороны, некоторых животных не увидишь нигде, как только поблизости к воде. Присутствие носорога, буйвола и гну (Gatoblepas gnu), жирафы, зебры и одной разновидности антилопы, называемой «паллаг» (Antilope melampus), всегда является верным признаком воды, самое большее в 7 или 8 милях от того места, где их находишь; но можно видеть согни антилоп южноафриканской породы (Boselaphus oreas), каменных козлов, толо, или вилорогих антилоп (Strepsiceros capensis), а также прыгунов, или южноафриканских газелей (Gazella euchore) без всякой гарантии для заключения о наличии воды в 30-40 милях от места их обнаружения. Действительно, вид упитанной, лоснящейся южноафриканской антилопы в пустыне не опроверг бы мысли о возможности для человека умереть там от жажды. Я думаю, однако, что эти животные могут существовать здесь только в том случае, когда в растениях, служащих им пищей, имеется влага, потому что в год необычайной засухи стада этих антилоп и страусов во множестве сбегались из пустыни к р. Зоуге, и на берегах этой реки было убито тогда много страусов. Пока в подножном корме имеется влага, они редко нуждаются в воде. Но если путешественник увидит следы носорога, буйвола или зебры, то он пойдёт по ним с полной уверенностью, что, не пройдя нескольких миль, он придёт к воде. Вечером на второй день нашего пребывания в Серотли одна гиена, внезапно показавшись в траве, подняла панику среди нашего скота. Такой коварный приём нападения является вполне рассчитанным, и это трусливое животное всегда пользуется им. Смелость гиены очень похожа на смелость индюка, который бросается на животное и хочет клюнуть его, если оно убегает, но останавливается, если животное спокойно стоит на месте. Семьдесят наших быков, перепуганные гиеной, убежали и попали прямо в руки Секоми, посетить которого мы не имели особенного желания, так как он недоброжелательно относился к нашим намерениям. Если бы в подобных обстоятельствах наш скот попал в руки кафров, они присвоили бы его, но здесь кража скота — явление небывалое. Секоми прислал нам обратно наших быков, настойчиво советуя отказаться от попытки проехать через пустыню: «Куда вы идёте? Вы погибнете от зноя и жажды, и тогда все белые люди будут обвинять меня [48] в том, что я не спас вас». Мы ответили посыльным, что белые люди припишут нашу смерть собственной нашей глупости и безрассудству (тлгого, э тсата), так как мы не намерены допустить,, чтобы наши спутники и проводники вернулись раньше, чем положат нас в могилу. Мы послали Секоми хороший подарок и просили передать ему наше обещание, что если он разрешит подчинённым ему бакалахари держать для нас колодцы открытыми, мы пошлём ему такой же подарок при нашем возвращении.

Истощив всё своё красноречие в бесплодных стараниях убедить нас вернуться теперь же, князёк, возглавлявший посольство, осведомился: «Кто ведёт их?» Оглянувшись кругом, он с выражением непритворного презрения на лице воскликнул: «Это Рамотоби!» Наш проводник Рамотоби принадлежал к племени, управляемому Секоми, но перебежал от него к Сечеле. Так как в этой стране беглецов всегда хорошо принимают, и впоследствии они могут даже посетить своё племя, то Рамотоби не угрожала никакая опасность, если бы даже то, что он делал, было направлено непосредственно против интересов его вождя и его племени.

Местность вокруг Серотли — совершенно ровная, и почва состоит из мелкого белого песка. На безоблачном небе там исключительно ярко и ослепительно сияет солнце. Каждая отдельная группа деревьев и кустарника, отделённая от других открытой поляной, так похожа на всякую другую, что если вы отойдёте в сторону от колодцев в любом направлении, хотя бы только на четверть мили, вам будет очень трудно вернуться к ним. Однажды Освелл и Меррей ушли охотиться на антилоп в сопровождении проводника-бакалахари. Совершенно однообразный характер местности заставил потерять дорогу даже этого сына пустыни. В результате между ними и проводником последовал совершенно озадачивающий разговор. Одна из наиболее употребительных у туземцев фраз — «киа итумела» — «спасибо тебе», или — «я очень доволен»; джентльмены были хорошо знакомы с ней, а также со словом «меце» — вода. Но есть выражение, очень похожее на него по звучанию — «киа тимела» — я плутаю; прошедшее время от него — «ки тимеце» — я заблудился. Все трое бродили как потерянные, пока не зашло солнце; и вот, благодаря смешению глагола «заплутаться» с глаголом «быть благодарным» и словом «вода» между ними в течение всей этой ужасно холодной ночи несколько раз повторялась с перерывами приблизительно такая беседа:

— «Где наши повозки»?

Подлинный ответ: — «Не знаю. Я заблудился. Я никогда не плутал прежде. Я совсем сбился с дороги».

Воспринятый ответ: — «Не знаю. Я хочу воды, я вполне доволен. Я вам благодарен». [49]

— «Доведи нас до повозок, и у тебя будет вдоволь воды».

Подлинный ответ (проводник говорит с рассеянным видом, оглядываясь кругом):

— «Каким образом я заблудился? Может быть, колодец там, может быть, нет. Я не знаю. Я заблудился».

Воспринятый ответ: опять что-то насчет благодарности; он говорит, что очень доволен и опять упоминает о воде.

Недоуменный и блуждающий взгляд проводника-бакалахари, напрягающего свою память, принимается за признак слабоумия, а повторное выражение им благодарности понимается как стремление смягчить их гнев.

« — Ну и хорошую же шутку сыграл с нами Ливингстон, дав нам этого идиота. Не будем больше ему доверять. Что хочет сказать этот парень, толкуя всё время только о благодарности да о воде? Эй, ты, идиот! Веди нас к повозкам, там получишь и мясо, и воду... Не отколотить ли его, чтобы вернуть ему сообразительность?»

« — Нет, не стоит, тогда он совсем убежит, и нам будет ещё хуже, чем теперь».

Охотники вернулись к повозкам на следующий день благодаря собственной сообразительности, которая от пребывания в пустыне делается изумительно быстрой, и мы весело смеялись, когда они рассказали о своих полуночных беседах. Подобные ошибки случаются часто. Кто-нибудь может попросить переводчика сказать, что он является членом семьи вождя белых людей. «Да ты говоришь, как вождь» — следует ответ, означающий, что вождь может сказать любую нелепость, на которую никто не осмелится возразить. Вероятно, они от того же самого переводчика узнали, что родственник вождя белых людей очень беден, едва ли имеет что-нибудь в своей повозке. Я иногда испытывал беспокойство по поводу невысокого мнения, которого туземцы были о моих друзьях-охотниках; так как я считал, что охота чрезвычайно благоприятствует выработке мужественного и благородного характера и что борьба с дикими животными весьма способствует воспитанию хладнокровия и присутствия духа в критических обстоятельствах, то я, естественно, заботился о том, чтобы у туземцев составилось о моих соотечественниках высокое мнение. «Неужели у этих охотников, которые приехали издалека и которые выполняют такой тяжёлый труд, совсем нет дома мяса?» — «Напротив, это очень богатые люди, они всю свою жизнь могут ежедневно убивать быков». — «И всё-таки они приехали сюда из-за этого сухого мяса, которое никогда не сравнится с говядиной!» — «Это так, но они делают это для игры» (понятие спорта неизвестно в их языке). Это объяснение вызывает смех и заключение: «Ах, тебе лучше знать», или просто — «Твои друзья — дураки». [50]

Когда в колодцы, выкопанные нами, набежало, наконец, столько воды, что мы могли напоить весь наш скот, то во второй половине дня мы выехали из Серотли. Но так как солнце даже зимой всегда сильно жжёт днём, — а в это время была зима, — то повозки наши весьма медленно тащились по глубокому вязкому песку, и до захода солнца мы продвинулись всего на 6 миль. Мы могли ехать только или вечером или утром, потому что даже один день езды под раскалённым солнцем по вязкому песку свалил бы с ног наших быков. На следующий день мы проехали мимо Пепачью (известковый туф); так называлась впадина, окаймлённая туфом, в которой иногда бывает вода, но которая теперь высохла. Наш циклометр (Циклометр — прибор, прикрепляемый к спице колеса, со счётчиком, отмечающим число оборотов колеса. Зная размеры окружности колеса, можно получить длину пройденного пути) показал, что мы отъехали от Серотли только на 25 миль.

Рамотоби был недоволен медленностью нашего передвижения и сказал нам, что, так как следующий запас воды находится впереди в трёх днях пути, то если мы будем ехать так медленно, мы никогда не доедем туда. Крайние усилия нашей прислуги, щёлканье бичей, пронзительные крики и удары плетью выудили у несчастных животных только 19 миль. Так мы продвинулись от Серотли на 45 миль, и наши быки были изнурены ездой по мягкому грунту гораздо больше, чем если бы они проехали вдвое большее расстояние по твёрдой дороге и при наличии воды; а нам предстояло, насколько мы могли судить, ещё 30 миль такого же изнурительного пути. В это время года трава так высыхает, что растирается руками в порошок; поэтому несчастные животные едва жевали её, не проявляя никакого желания прикоснуться к такому корму, и жалобно мычали, чуя воду, которая была у нас в повозках. Но мы все решили достигнуть своей цели; поэтому попытались спасти лошадей, послав их с проводником вперёд, чтобы прибегнуть к последнему средству, если бы у быков не хватило сил. Меррей поехал вперёд с ними, а мы с Освеллом остались, чтобы ехать по их следам, пока быки были в состоянии тащить повозки, намереваясь затем послать вперёд также и быков.

Лошади быстро уехали от нас; но на третий день утром, когда мы думали, что они, наверное, уже недалеко от воды, мы вдруг увидели их опять у самых наших повозок. Проводник, наехав на свежие следы нескольких бушменов, которые шли в направлении, противоположном тому, в каком мы должны были ехать, повернул следом за ними. Дело в том, что в ловушку, устроенную одним бушменом, попала антилопа. А Меррей весьма доверчиво последовал за Рамотоби по следу бушменов, хотя этот след уводил их от воды, которую все мы разыскивали. Он присутствовал при убиении антилопы, снятии шкуры, разделе мяса и затем, после целодневного блуждания, очутился у самых наших повозок!

В это утро мы шли вместе с Рамотоби, и он сказал мне: «Когда мы дойдём до ложбины, то нападём на большую дорогу [51] Секоми, за которой находится река Мококо». После завтрака некоторые из людей, которые ушли вперёд по узкой тропинке, ввиду того что на ней были обнаружены следы животных, особенно любящих воду, вернулись обратно с радостным известием о «меце», т. е. о воде, показывая в подтверждение достоверности этого известия грязь на своих коленях. Трогательно было видеть, как быки бросились в болото, полное превосходной дождевой воды. Глубже и глубже входили они в воду, пока не погрузились по самое горло, и тогда остановились, медленными глотками вбирая в рот освежающую влагу. Пили они так много, что их спавшиеся перед этим бока раздались, готовые лопнуть. Когда они вышли на берег, то по телу у них пробегала внезапная судорога, и вода часто извергалась у них обратно через рот; так как они по целым дням ничего не ели, то скоро они принялись щипать траву, а травы там всегда чрезвычайно много. Это болото называлось Мазулуани.

Дав скоту отдохнуть на этом месте, мы отправились по сухому руслу р. Мококо вниз. Название реки относится к водоносному пласту, о котором говорилось выше; в этом древнем русле он содержит достаточно воды, чтобы поддерживать в некоторых местах невысыхающие колодцы. Теперь Рамотоби заверил нас, что мы не будем больше страдать от жажды. В русле Мококо нам два раза попадалась дождевая вода, прежде чем мы достигли Мокаконияни, где вода, находящаяся в других местах под землёй, выходит на поверхность туфа. Прилегающая к Мококо местность вся покрыта низкорослым колючим кустарником, травой и кое-где группами терновника, называемого «подожди немножко» (Acacia detinens). Около другого источника, Лотлакани, 3 милями ниже, мы первый раз встретили пальмиры, которые видели в Южной Африке; я насчитал их двадцать шесть.

Древняя Мококо ниже, наверное, соединялась с другими реками, потому что она становится шире и превращается в большое озеро. То озеро, которое мы разыскивали, является лишь очень маленькой частью древнего озера. Мы заметили, что где бы муравьед ни делал себе нору, он вместе с землёй выбрасывает раковины, одинаковые с раковинами, находящимися в озере и теперь.

Когда мы оставили Мококо, то Рамотоби, кажетс, в первый раз потерял дорогу и не знал, какое направление следует взять. Только один раз, будучи ещё мальчиком, он ходил на запад от Мококо. Когда Освелл ехал верхом впереди повозок, то он случайно заметил бушменку, которая убегала, пригнувшись к земле, чтобы её не увидели. Думая, что это — лев, он поскакал к ней галопом. Она решила, что её хотят взять в плен, и стала отдавать нам всё своё небольшое имущество, состоящее из верёвочных капканов. Но когда я объяснил ей, что нам нужна только вода и что если она приведёт нас к воде, то мы [52] заплатим ей, она согласилась проводить нас к одному источнику. Было уже к вечеру, но она быстро шла впереди лошадей и через 8 миль указала нам воду — Нчокоцы. Доведя нас до воды, она хотела уйти домой, но так как было уже темно, то мы предложили ей остаться. Она всё еще считала себя нашей пленницей. Думая, что она может убежать ночью и не желая, чтобы она унесла с собой представление о нас как о дурных людях, мы дали ей кусок мяса и нитку хороших больших бус. Увидев бусы, она рассмеялась, и все её сомнения рассеялись.

У Нчокоцы нам первый раз попалось множество соляных блюдец, покрытых эффлоресценцией извести, вероятно, нитрата. Одно соляное блюдце, окружность которого равна 20 милям, совершенно скрыто от взоров, если подходить к нему с юго-востока, потому что кругом него находится полоса деревьев, называемых «мопане» (Bauhinia). Когда перед нашими взорами внезапно предстала поверхность блюдца, заходящее солнце набросило красивую голубую дымку на её белую корку, отчего в целом она выглядела так, как будто бы это было озеро. При виде этого зрелища Освелл бросил свою шляпу вверх и крикнул «ура», что заставило бедную бушменку и баквейнов счесть его за сумасшедшего. Я был несколько позади него и обманулся так же, как он; но так как мы с ним прежде условились, что взглянем на озеро вместе, в одно и то же мгновение, то я был раздосадован тем, что он увидел его первым. Мы никак не думали, что долгожданное озеро находилось дальше чем в 300 милях от нас. Одной из причин нашей ошибки было то, что, говоря о р. Зоуге, её часто называли так же, как и озеро, именно Нока еа Батлетли (река Батлетли). Мираж, представший перед нашими взорами на этих солончаках, был чудесным. Нигде, по моему мнению, он не может достигать такой степени очарования, как здесь, над солончаковой корой. Не нужно было ни капли воображения, чтобы создать самую точную картину огромных масс воды: волны колыхались одна за другой, и деревья так живо отражались на поверхности, что даже скот, который не был на привязи и жажда которого не была вполне удовлетворена солоноватой водой Нчокоцы, все — лошади, собаки, а с ними и готтентоты — устремились к обманчивой воде. Стадо зебр казалось в мираже таким похожим на слонов, что Освелл принялся седлать свою лошадь, чтобы охотиться на них; но внезапный прорыв в дымке сразу уничтожил эту иллюзию. Глядя на запад и северо-запад от Нчокоцы, мы видели поднимающиеся вверх столбы чёрного дыма, как от паровозов, и мы были уверены, что он поднимается от горящих камышей на Нока еа Батлетли.

4 июля мы поехали на лошадях в ту сторону, где предполагали найти озеро, и нам всё казалось, что мы видим его, но когда, наконец, мы подъехали к воде, то оказалось, что это р. Зоуга, текущая на северо-запад. На противоположном её [53] берегу находилась деревня племени бакуруце; люди этого племени живут среди племени батлетли, для языка которого является характерным особый щёлкающий звук; батлетли владеют громадными стадами крупного рогатого скота. Они, кажется, родственны семейству готтентотов.

Лошадь Освелла, при его попытке переехать через реку, увязла в тинистом берегу. Двум баквейнам и мне удалось помочь ему выбраться, подойдя к нему вброд. Люди отнеслись к нам радушно и сообщили, что эта река выходит из оз. Нгами. Эти сведения обрадовали нас, потому что теперь мы почувствовали себя, на верном пути к нашей цели. По их словам, для нашего пути понадобится четыре недели. Мы были уже на берегу Зоуги и, следуя по ней, достигнем озера.

На следующий день, когда мы были в особенно хорошем расположении духа, к нашему костру подошли и подсели двое людей из племени бамангвато, которые были посланы Секоми с приказом прогонять с нашего пути всех бушменов и бакалахари, чтобы они не могли ни помогать нам, ни указывать дорогу. Мы всё время видели на своём пути их свежие следы. Они следили за нашим медленным продвижением вперёд и очень хотели узнать, как мы находили дорогу к воде, не прибегая к помощи бушменов. «Теперь вы дошли до реки», — сказали они. От сознания выигранной игры мы пришли в весёлое настроение и не испытывали ни к кому недоброжелательных чувств. Казалось, что и у них не было никаких враждебных чувств к нам, но после дружелюбного, по внешности, разговора с нами, они, однако, принялись выполнять до конца инструкции своего [54] вождя. Поднимаясь впереди нас вверх по р. Зоуге, они распространяли всюду слухи, будто бы мы намеревались ограбить все племена, живущие по реке и в окрестностях озера. Но когда они прошли половину пути, главный из них заболел лихорадкой и умер. Его смерть имела хорошие последствия, потому что население деревень ставило её в связь с клеветой, возводимой ими на нас. За слухами, распространяемыми вождём Секоми, они разгадали его желание, чтобы наше предприятие не удалось нам, и хотя первый раз они явились к нам с оружием в руках, но доброе и приветливое обращение с ними вызвало полнейшее доверие к нам с их стороны.

Проехав вперёд 96 миль [около 180 км], мы поднялись на берег этой красивой реки и узнали, что находимся довольно ещё далеко от оз. Нгами. Тогда мы решили оставить в Нгабисане всех быков и все повозки, за исключением самой маленькой, принадлежащей Освеллу, в надежде на то, что быки ко времени нашего возвращения наберутся сил, а сами двинулись дальше. Бечуанский вождь этой области разослал всему населению приказ — оказывать нам содействие, и мы были радушно приняты людьми племени бакоба, родственными по языку северным племенам. Сами они называют себя байейе, т. е. люди, но бечуаны называют их бакоба, — это название заключает в себе, в известной степени, понятие рабства. Бакоба никогда не воюют. У них есть предание, что их предки при первых же испытаниях войны, которым они подверглись, заболели медвежьей болезнью, а когда она прекратилась, они отказались воевать навсегда. Они всегда покорялись власти любой шайки, которая овладевала местностью, прилегающей к рекам, где они особенно любят селиться.

Они делают себе весьма примитивные челноки, выдолбленные из цельного ствола дерева с помощью железного скобеля; если дерево бывает кривое, то и челнок делается кривым. Мне нравился открытый нрав этих людей, и я предпочитал сидению в повозке место в одном из их челноков. Я обнаружил, что они смотрят на свои примитивные челноки, как араб на верблюда. Во время своих поездок по реке предпочитают спать в челноках, а не на берегу. «На земле у вас, — говорят они, — есть львы, змеи, гиены и другие враги, но в челноке за тростником ничто не причинит вам вреда». Свойственная им робость является причиной частых посещений их деревень голодными чужеземцами. Когда мы плыли по реке, у нас в челноке стоял на огне горшок с варевом, а приближаясь к деревням, мы съедали его. Я считал, что, насытившись вдоволь, мы можем теперь с совершенным благодушием смотреть на всяких незваных гостей и в доказательство того, что нами съедено всё до последнего кусочка, показать им горшок.

Поднимаясь таким образом по реке, живописно окаймлённой по берегам лесом, мы доехали до большого, впадающего в [55] неё притока. Это была р. Тамункле. Я спросил, откуда она течёт. «Она течёт из страны, где много рек, так много, что никто их не сосчитает, и в той стране много больших деревьев!» Это было первым подтверждением того, что я слышал прежде от баквейнов, а именно, что эта далёкая страна не была «большим песчаным плато», как думали некоторые. С того времени всё сильнее и сильнее овладевала мною надежда на открытие водного пути в совершенно ещё не исследованную и густо населённую область, и когда мы достигли озера, то эта мысль заняла такое огромное место в моих планах, что само открытие озера казалось делом маловажным. Когда в моей груди впервые пробудились чувства, вызванные перспективой открытия новой области, я писал, что эта перспектива «может возбудить во мне такой энтузиазм, без которого никогда не совершалось в мире ничего прекрасного и великого».

Спустя 12 дней после того, как мы оставили в Нгабисане свои повозки, мы подошли к северо-восточной оконечности оз. Нгами и 1 августа 1849 г. спустились к широкой его части. В первый раз прекрасное зрелище глади этого озера открылось взорам европейцев. Направление озера, как представлялось по компасу, было с северо-северо-востока на юго-юго-запад. Говорят, что южная его часть выпукло изгибается к западу и что у своей северо-западной оконечности оно принимает в себя с севера р. Таукхе. Когда мы смотрели на юго-юго-запад, то не могли обнаружить горизонта: мы не могли составить никакого представления о величине озера, иначе как только по сообщениям жителей его окрестностей. Поскольку, по их словам, его можно обойти кругом в три дня, то, считая по 25 миль [46 км] пути в день, длина его береговой линии равна 75 милям [около 140 км]. По другим догадкам, представлявшимся мне позже, величина его окружности колеблется в пределах между 70 и 100 милями [130-185 км]. Оно неглубокое, потому что я много раз видел, как один туземец плыл от его северо-восточной оконечности на своём плоскодонном челноке на протяжении 7 или 8 миль [около 13-15 км], отталкиваясь шестом; из-за мелководья оно никогда не будет иметь большого значения в качестве торгового пути. В период, предшествующий ежегодному приливу воды с севера, озеро так мельчает, что скот лишь с большим трудом может подойти к воде по его заросшим тростником тинистым берегам. Берега у него всюду низкие; на западе есть один участок берега, лишённый деревьев; это показывает, что вода сошла с него очень давно. Это — одно из многих доказательств усыхания страны, встречающихся в ней повсюду. На том участке лежит много погибших деревьев; некоторые из них завязли в тине под водой. Байейе, которые живут на озере, рассказывали нам, что когда начинается ежегодное наводнение, то вода несёт не только огромные деревья, но [56] даже антилоп, газелей и цессебе; деревья постепенно гонит ветром на противоположную сторону, где они вязнут в тине.

Когда воды в озере много, она бывает совершенно свежая, но с падением её уровня она становится солоноватой, а вода, которая идёт вниз по р. Тамунк'ле, оказалась такой прозрачной, холодной и мягкой, что чем выше мы по ней поднимались, тем более нам приходила в голову мысль о тающем снеге. Мы обнаружили, что эта местность по сравнению с той, из которой мы приехали, является, несомненно, впадиной, самое низкое место которой занимает оз. Кумадау; точка кипения воды, показанная гипсотермометром, находилась только между 207,5 и 206° [78,2-77,6° С], допуская высоту не более 200 футов [около 70 м] над уровнем моря. Значит, придя сюда с Колобенга, мы спустились более чем на 200 футов [70 м]. Это — южная и самая низменная часть большой речной системы, большие русла которой ежегодно наполняются водой тропических дождей. Небольшая часть этой воды, которая производит наводнение в областях, находящихся далеко на севере, заходит на юг до 20-21° ю. ш. — широты северной оконечности озера, и, вместо того, чтобы затопить местность, вливается в озеро, как в бассейн. Вода сходит по р. Ембхарраг, разделяющейся на две реки — Тзо и Таукхе. Река Тзо, в свою очередь, разделяется на Тамунк'ле и Мабабе. Тамунк'ле вливается в Зоугу, а Таукхе — в озеро. Наводнение начинается в марте или апреле, и стекающие вниз воды находят себе путь в руслах всех этих рек, высохших к этому времени на всём своём протяжении, за исключением лишь нескольких болотистых мест, чередующихся с длинными промежутками сухого дна. Само озеро очень низкое. Зоуга является только продолжением р. Тамунк'ле, и один рукав озера доходит до того места, где кончается одна и начинается другая. Тамунк'ле — узкая и мелкая река, тогда как Зоуга — широкая и глубокая. Никогда не наблюдалось, чтобы узкий рукав озера, который выглядит на карте продолжением Зоуги, принимал другое направление. Вода в нём — стоячая, как и в озере.

Таукхе и Тамунк'ле, будучи по существу одной и той же рекой и получая воду из одного источника (русло Ембхарраг или Варра), никогда не могут обогнать друг друга. Если бы это было возможно или если бы Таукхе могла наполнить озеро, чего никогда не случалось в новейшее время, тогда этот маленький рукав оказался бы удобным спуском, препятствующим наводнению. Если озеро когда-нибудь окажется ниже дна Зоуги, то немного воды из Тамунк'ле может идти в него, вместо того чтобы стекать в Зоугу: тогда у нас была бы река, текущая по двум направлениям, — но здесь это никогда не наблюдалось, и сомнительно, чтобы это вообще могло произойти в данной местности. Когда Зоуга оставляет Тамунк'ле, она — широка и глубока, но по мере того, как вы спускаетесь по ней на [57] протяжении 200 миль [370 км], постепенно становится уже; затем она впадает в Кумадау — маленькое озеро, шириною в 3-4 мили (5,5-7,5 км) и длиной в 12 миль (22 км). Подъём воды, которая выше начинает течь в апреле, в озере не замечается до конца июня. В сентябре реки перестают течь. Когда воды бывает гораздо больше, чем обычно, немного её течёт дальше Кумадау по руслу, впервые увиденному нами 4 июля; если бы её было ещё больше, то она могла бы идти и дальше в высохшее каменистое русло Зоуги, которое всё еще можно видеть далее на восток. Наполнение этой части речной системы водой, как будет полнее объяснено ниже, происходит в руслах, выработанных для гораздо более обильного течения. Она напоминает заброшенный восточный сад, где можно видеть плотины и оросительные каналы, но где можно полить водой лишь небольшую часть сада, потому что главная плотина и шлюзы приведены в негодность. Что касается Зоуги, то русло у неё — превосходное, но в неё никогда не стекает столько воды, чтобы заполнить его всего, и прежде чем она находит себе путь за пределами Кумадау, течение сверху прекращается, и то, что осталось на месте, подвергается испарению. Верхние части её русла более широки и вместительны, чем нижние, направленные к Кумадау. Вода не столько всасывается, сколько теряется, разливаясь по пустому руслу, из которого она исчезает под действием ветра и солнца. Я уверен, что здесь не бывает так, чтобы какая-нибудь река уходила в пески и терялась в них.

Главной целью моего прибытия на озеро было посещение Себитуане, великого вождя племени макололо; он жил, как мне сообщили, приблизительно на 200 миль дальше. Теперь мы должны были попасть к той ветви племени бамангвато, которая называется батауана. Вождём батауана был молодой человек по имени Лечулатебе. Себитуане покорил его отца, Мореми, и Лечулатебе получил воспитание, будучи пленником и находясь среди байейе. Его дядя, человек рассудительный, выкупил его из плена и, собрав вместе большое количество семейств, отказался от власти в пользу племянника. Как только Лечулатебе пришёл к власти, он вообразил, что настоящий способ выказать свои способности заключается в том, чтобы поступать вопреки советам дяди. Когда мы пришли, дядя советовал ему оказать нам гостеприимство, — поэтому подающий надежды юноша презентовал нам только козла. По принятому обычаю следовало бы быка. Тогда я предложил своим спутникам развязать козла, пусть идёт, в качестве живого намёка, к своему хозяину. Однако они не захотели оскорбить его. Будучи знаком с туземцами и их обычаями лучше моих спутников, я знал, что этот ничтожный подарок являлся оскорблением для нас. Мы хотели купить себе несколько коз или быков. Лечулатебе предложил нам вместо них слоновые клыки. «Нет, мы не можем их есть, нам нужно чем-нибудь наполнить желудок». — «И я не [58] могу их есть, но я слышал, что белые люди очень любят эти кости, поэтому я предлагаю их, а коз я хочу положить в собственный желудок». Один сопровождавший нас торговец покупал тогда слоновую кость; он брал десять крупных клыков за мушкет, стоивший 30 шиллингов. Клыки называли «костями». У меня на глазах было восемь случаев, когда клыкам сдохшего слона предоставляли гнить вместе со всеми другими костями. Батауана никогда до этого не бывали на рынке, но менее чем через два года после открытия нами озера среди них нельзя было найти ни одного человека, который не понимал бы огромной ценности этого товара.

На другой день после нашего прибытия на озеро я обратился к Лечулатебе с просьбой дать нам проводников к Себитуане. Так как Лечулатебе очень боялся этого вождя, то он отказал в этом, боясь, как бы другие белые люди не прошли туда и не дали Себитуане пушек. Лечулатебе хотел, чтобы торговцы шли только к нему; тогда обладание огнестрельным оружием доставило бы ему такое преимущество, что Себитуане боялся бы его. Напрасно было объяснять ему, что я хочу установить мир между ними, что Себитуане был отцом для него и для Сечеле, что Себитуане так же хотел видеть меня, как и он, Лечулатебе. Он предлагал мне сколько угодно слоновой кости, лишь бы я не ездил к Себитуане. Но когда я отказался от неё, он нехотя согласился дать мне проводников. Однако на следующий день, когда мы с Освеллом готовились к отъезду с одними только лошадьми, мы получили снова отказ. Подобно Секоми, который ставил нам преграды на нашем пути к озеру, Лечулатебе послал к байейе своих людей с приказом отказать нам в переезде через реку. Я употребил много усилий для того, чтобы соорудить плот в одном узком месте, и много часов проработал в воде, но сухой лес был так подточен червями, что плот не мог вынести тяжести и одного человека. Тогда я не знал еще, что в Зоуге очень много крокодилов и что, работая в воде, я мог бы стать жертвой их зубов. Сезон был в разгаре; и так как Освелл с присущим ему великодушием вызвался съездить в Кэп и привезти оттуда лодку, то мы решили опять отправиться на юг.

Спускаясь вниз по Зоуге, мы имели теперь, время разглядеть её берега. Берега эти очень красивы. Они состоят из мягкого известкового туфа, образующего дно всего этого бассейна. На одной стороне, о которую ударяются волны, они — крутые, а другая сторона имеет пологий склон, заросший травой. На пологих склонах реки байейе устраивают западни для животных, которые приходят к реке пить воду. Эти западни представляют собой ямы от 7 до 8 футов [от 2 до 2,7 м] глубиной с отверстием в 3 или 4 фута [около 1 метра] шириной. Яма постепенно суживается в глубь до 1 фута [30 см] ширины на самом дне. Отверстие ямы имеет вид удлиненного квадрата [59] (единственная вещь квадратной формы, которую могут делать бечуаны, всё остальное у них — круглое). Длина наружного отверстия ямы приблизительно равна глубине. Яма суживается книзу для того, чтобы животное, вклинившись в яму и барахтаясь в ней, крепко увязло там благодаря собственной тяжести. Такие ямы делаются обыкновенно попарно. Между парой ям остаётся стенка толщиною в 1 фут [около 30 см] у самого верха. Благодаря этому, когда животное чувствует, что передняя часть его корпуса падает в яму, и оно, стараясь не упасть всем корпусом, делает сильный прыжок, отталкиваясь от земли задними ногами, то, прыгнув вперёд, оно неизбежно попадает во вторую яму всем корпусом. Ямы эти весьма тщательно маскируются; вся выкопанная земля уносится на некоторое расстояние, чтобы у животных не могло возникнуть подозрений. Отверстие ямы закрывается сверху камышом и травой, которые засыпаются мокрым песком, чтобы это место по виду ничем не отличалось от окружающего пространства. В эти ямы не раз попадали кое-кто из наших товарищей даже тогда, когда специально отыскивали их, чтобы в них не попадал наш скот. Если бык видит яму, то он осторожно обходит её. Старые слоны, идущие впереди стада, сметают с ям маскирующий их покров по обе стороны пути к воде. Мы слышали о таких случаях, когда старейшие из этих умных животных вынимали из такой западни попавших туда молодых.

Великолепные деревья украшают эти берега. Близ слияния реки с озером растут два огромных баобаба (Adansonia digitata), или мована. На этом месте мы определили широту (20°21 ю. ш.). Определить долготу озера мы были не в состоянии, так как наши часы не годились. Можно предполагать, что этот пункт находится между 22 и 23° в. д. Самый большой из двух баобабов имел в обхвате 76 футов [около 23 м]. Кое-где, среди деревьев, не встречавшихся на юге, показывается пальмира (Пальмира — веерная пальма (Borassus), одна из наиболее полезных пальм Африки; из надрезанных соцветий получают сахаристый сок; все её другие части находят применение у туземцев). Дерево мокучонг, или мошома, даёт плоды посредственного вкуса, но само оно может служить чудесным образом красоты в любой части света. Ствол его идёт часто на изготовление челноков. Моцоури, дерево, дающее розовую сливу с приятным кисловатым соком, имеет тёмную вечнозелёную листву, похожую на листву апельсинового дерева, а по своей форме оно напоминает кипарис. Была зимняя пора, и мы не видели больше никакой флоры. Растения и кустарники были сухие. Но, как и на других обширных пространствах Африки, здесь было много индиго. Мальчики, которые красят его соком сделанные из соломы украшения, называют его могетоло, или «изменитель». В этой стране есть два вида хлопка; люди, принадлежащие к племени машона, делают из него материю и окрашивают её соком могетоло в синий цвет.

На южном берегу мы обнаружили множество слонов. Они приходят пить ночью и, удовлетворив свою жажду (при этом [60] они пускают воду вверх и обливаются ею, и слышно бывает, как они пронзительно визжат, наслаждаясь свежестью воды), уходят обратно в глушь гуськом, словно по ниточке, и никогда не расходятся в стороны раньше, чем пройдя 8-10 миль, — так велик их страх перед этими ямами. Здешние слоны ниже ростом, чем на юге. На Лимпопо, например, они ростом в 12 футов [более 3,5 м], а здесь в 11 футов [3,5 м]; далее к северу мы видим их ростом только в 9 футов (немного более 2,5 м). Вилорогая антилопа, или толо, оказалась здесь также меньше, чем те, которых мы привыкли видеть. Мы увидели здесь куабаоба, или пряморогого носорога (Rhinoceros oswelli), являющегося разновидностью белого носорога (Rhinoceros simus), и обнаружили, что направленный кзади его рог не нарушает его зрительной линии, вследствие чего этот вид проявляет больше осторожности, чем его родичи.

Мы открыли совершенно неизвестный прежде вид антилопы, называемой лече, или лечве. Это красивая «водяная» антилопа светлого коричневато-жёлтого цвета. Рога у неё такие же, как у Aigoceros ellipsiprimnus, водяного козла, или тумоги бечуанов, — они поднимаются от головы лёгким наклоном назад, затем изгибаются вперёд. Грудь, живот и глазные орбиты у них почти, белые, а передняя часть и лодыжки — темно-коричневые. У самцов имеется небольшая грива такого же желтоватого цвета, как и вся остальная кожа, а на хвосте имеется пучок чёрных волос. Лече никогда не уходит от воды дальше, чем на милю. Излюбленным её местом являются островки на болотах и реках; она совершенно неизвестна в центральном водном бассейне Африки. Обладая порядочной дозой любопытства, антилопа эта имеет очень благородный вид, когда, подняв голову, внимательно смотрит на приближающегося к ней незнакомца. Когда она решает удрать, то пригибает голову к шее и кладёт на шею рога, затем начинает бежать, сначала рысцой в перевалку и кончая галопом и прыжками через кусты, подобно паллагу. Она непременно бежит к воде и пересекает её последовательными прыжками, как будто при каждом прыжке она отталкивается ото дна. Сначала её мясо нам нравилось, но потом надоело.

Каждый год с наступлением разлива вниз идут большие стада рыбы. Больше всего бывает кефали (Mugil africanus). Её ловят сетями. Glanis siluris — крупная, широкоголовая рыба без чешуи, с колючками, называемая туземцами «мосала», достигает огромной величины и упитанности. Рыба эта так велика, что когда человек несёт её, взвалив себе на плечо, то её хвост достаёт до земли. Она питается растениями, и многими своими особенностями похожа на угря. Подобно большей части лофоидных рыб, она способна удерживать в какой-то части своей крупной головы большое количество воды, благодаря чему может оставлять реку и даже зарываться в тине высохших [62] болот, не погибая от этого. Другая рыба, близко напоминающая эту и названная доктором Смитом Clarias capensis, широко распространена во всей внутренней Африке и часто оставляет реки, чтобы питаться в болотах. Когда болота пересыхают, большое количество этой рыбы вылавливается людьми. Часто бывает видно, как плывёт, подняв голову над водой, темно-коричневая водяная змея с жёлтыми пятнами на коже; она совершенно безвредна, и байейе употребляют её в пищу.

Байейе называют до десяти видов рыб, которые водятся в их реке; в своих песнях, прославляющих Зоугу, они говорят: «Спешно отправленный посыльный всегда принуждён проводить ночь в пути, благодаря обилию пищи, которую ты предлагаешь ему». Байейе живут больше рыбой, к которой бечуаны на юге относятся с отвращением; они помногу ловят её посредством сетей, сплетённых из тонких, крепких волокон Hibiscus'a, который растёт в изобилии во всех влажных местах. Лесы их удочек сделаны из «ифе», или, как его теперь называют, Sanseviere angolensis, растения с очень крепкими волокнами, в изобилии растущего всюду от Колобенга до Анголы; в качестве поплавков употребляются кусочки одного водяного растения, у которого в каждом сочленении имеются клапаны, задерживающие в клетках воздух. Сети плетут таким же способом, как и мы. Они также бьют рыбу специальными копьями с лёгкой рукояткой, которая хорошо плавает на поверхности воды. Очень ловко бьют они гарпуном гиппопотама; так как зазубренное лезвие гарпуна привязано к очень крепкой бечеве, сделанной из молодых листьев пальмы, то животное, соединённое с челноком этой бечевой, не может уйти от него иначе, как только разбив его вдребезги, что оно нередко и делает или прямо зубами, или ударом задней ноги.

По возвращении к бакуруце мы увидели, что лодки, в которых они ездят ловить рыбу, сделаны просто из связанных вместе больших пучков камыша. Такая лодочка могла бы быть готовым импровизированным понтоном для переправы через всякую реку.

(пер. Н. М. Пульхритудова)
Текст воспроизведен по изданию: Давид Ливингстон. Путешествия и исследования в Южной Африке с 1840 по 1855 гг. М. Государственное издательство географической литературы. 1955

© текст - Пульхритудов Н. М. 1955
© сетевая версия - Тhietmar. 2014
© OCR - Karaiskender. 2014
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Географгиз. 1955