Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ОТТО КЕРСТЕН

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ВОСТОЧНОЙ АФРИКЕ,

В 1859-1861 годах

БАРОНА КЛАУСА ФОН ДЕКЕН

ОТДЕЛ ПЯТЫЙ.

Население. — Негры восточной Африки. — Чужеземные влияния. — Число и распределение жителей. — Торговля невольниками. — Общественное положение невольников. — Рабочие классы и их занятия. — Костюмы и нравы. — Мадагаскарцы и Коморяне. — Зажиточные классы: арабы и суахелийцы. — Одежда, образ жизни, привычки. — Праздники и времясчисление. — Сурии, Кулии и Белуджи. — Индийцы и банианы, восточноафриканские евреи. — Костюм и нравы. — Танец баядерок. — Португальцы из Гоа. — Вазунгу. — Домашнее устройство, образ жизни, общественность. — Положение их в стране. — Сношения с султанским домом. — Осуществившаяся сказка из “Тысячи и одной ночи"

[84] и Готтентотов на юго-западе, и Сомалиев, Галласов, Массаи и Вакуафи на северо-востоке. Не смотря на распространение этого семейства по громадной области в 30 градусов широты и столько же долготы, языки племен этого семейства так сходны, что названия местностей внутри южной Африки и по берегу можно считать принадлежащими как кафрскому так и бенгуэльскому языкам, и что мозамбикские негры могут понимать негров из Конго, а через несколько дней и бегло разговаривать с ними. Тот факт, что язык необразованных детей природы пользуется большею распространенностью, чем большая часть европейских языков, — в сильнейшей степени обратил на себя внимание ученых, тем более, что доселе думали, что смешение языков нигде так не велико, как в Африке. Дело дошло до неверия и изумления, когда ревностные исследователи заявили, что этот язык превосходит даже наши языки изяществом и богатством форм и близко подходит к пресловутому греческому языку.

Самый развитой из южноафриканских языков, или, если хотите, наречий, есть язык суахелийцев, жителей восточноафриканского берега и островов, лежащих от экватора до десятого градуса южной широты. Он обязан своими преимуществами пробудившемуся духу народа и главным образом деятельным сношениям, в которых он издавна состоял с другими культурными народами, особенно же с арабами и персами.

Хотя арабы уже с древнейших времен знали восточный берег Африки, но собственно переселения их сюда начались только в 10-м веке по P. X. Изгнанные раздорами, происшедшими в Мекке, они потянулись тогда толпами к югу и основали города, Мукдиша, Брава, Малинди, Момбас и Килоа, достигшие вскоре значительного процветания и тем привлекшие новых поселенцев из Аравии и даже из Шираза.

Около 1500 г. и португальцы при своих путешествиях в Индию посетили эти города, сначала состояли с ними в мирных сношениях, но вскоре утвердились в них, и наконец овладели всем берегом и принадлежащими к нему островами. Под их ненавистным владычеством страна, как и все их колонии, быстрыми шагами пошла к своему падению; они высосали ее, ничего для нее не сделав; они не могли даже дать ей защиты, потому что метрополия была слишком мала, чтобы снабжать людьми столь обширные владения. Испорченные богатствами, собранными без труда, португальские купцы, чиновники и солдаты, сознавая свое превосходство, стали совершать бесчисленные несправедливости и жестокости и в короткое время сделали себя ненавистными и презираемыми. Но их час и здесь пробил: притесненные народы собрались с духом, и, при помощи арабов, выгнали из Омана навсегда ненавистных чужеземцев (в конце 17-го и в начале 18-го века). Следы их присутствия замечаются в языке и в многочисленных остатках построек.

После этого восточный берег снова вступил в деятельные сношения с Аравиею, получая из этой, не так счастливо одаренной, страны в обмен на невольников и богатые произведения растительного мира, граждан, стоящих выше в физическом и умственном отношениях. Правда, он потерял [85] наконец при этом свою независимость, попал в начале текущего столетия под владычество Омана; но это не принесло ему особенного несчастия, так как чужеземное владычество, как ни мало содействовало оно развитию богатой страны, положило однако конец беспрерывным междоусобным войнам, истощавшим ее силы.

Вследствие тысячелетнего почти смешения арабов с негрскими племенами, а также вследствие продолжавшегося несколько столетий ввоза невольников из всех почти племен восточной Африки, образовалось мало по малу столь пестрое смешанное население, что строгое различение разных составных частей его почти невозможно, особенно потому, что завезенные издалека негры скоро приняли язык и нравы туземцев, забыли свое происхождение и родину и назвались также суахелийцами, как будто бы их предки давно уже жили в этой стране. Поэтому между суахелийцами встречаются все оттенки цвета кожи и все степени физических свойств, от первоначальных жителей до переселившихся арабов; и, как между арабами редко встретишь чистокровную фамилию, так и между искони живущими здесь неграми очень мало фамилий без примеси чужой крови. Следы этой примеси ясно заметны не только в физических свойствах, но и в языке и во всем быту как отдельных лиц, так и всего народа. Но влияние высших рас на низшие не во всех отношениях было благотворно: суахелийский народ еще не достаточно однороден, чтобы мог обнаружить добрые качества чисто-смешанного народа, вполне сливавшегося после нескольких веков существования без дальнейшего притока чужеземной крови.

Вообще суахелийцы сильно и красиво сложены, более дородны, чем худощавы, с высокою грудью и приятными, часто даже красивыми чертами лица. Самыми чистыми из них, как первоначальных жителей, можно считать тех, которые живут внутри острова, — именно мукадимов, т. е. людей работы; в пользу этого говорит и то обстоятельство, что они заметно состоят в отношении зависимости к своим арабским завоевателям и господам.

Число жителей острова Занзибара определяют весьма различно, но большая часть новых сведений определяют его в 200-250,000. На этом основании приходится по 6880-8600 душ на немецкую квадратную милю, коих в острове 29, но количество это будет еще значительнее, если принять в расчет необитаемые, неспособные к возделыванию местности острова, — в каковом случае из общего счета всей поверхности придется исключить почти 1/3. Столь большая плотность населения не будет казаться удивительною, если обратить внимание на то, что остров возделан почти как сад, с плодами, которые, как мы видели, дают гораздо более плодов, чем наши лучшие питательные растения, и притом два или три раза в год. К этому присоединяется еще другое, не менее важное, обстоятельство: тогда как европейский земледелец вполне занят обработкою своего поля и своим хозяйством, здешний находит еще достаточно времени для выгодного побочного занятия. Свои небольшие дневные потребности он может удовлетворять копеек на пять (считая на наши деньги), [86] тогда как жизненные потребности европейских земледельцев так велики, что они зарабатывают только немного более того, сколько им необходимо. Поэтому Занзибарский негр может, при небольшой побочной работе, кормиться очень маленьким полем, и на квадратной миле земли здесь может жить гораздо большее число людей, чем в нашем умеренном климате, на нашей мало дающей почве.

Суахелийцы живут или в отдельных хижинах среди своих собственных плантаций, или как невольники больших землевладельцев вблизи их сельских жилищ, или же в деревнях. По драгоценным сведениям, коими мы обязаны Яблонскому и Грандидье, таких селений считается около 35; но это число конечно не вполне точно, так как многие части острова не были еще посещены ни одним европейцем. Единственный город, — город в настоящем смысле этого слова, есть Занзибар, который туземцы называют «мдши» или «город», точно так же, как древний Рим назывался «urbs». Это значительнейший центр населения восточной Африки, так как в нем считается до 40,000 жителей, а во время северо-восточного муссона, когда сюда приходят сотни судов с севера, — еще 10,000 более. Точное определение числа населения невозможно, и даже перепись в высшей степени неверна, так как нет никакой точки опоры; арабский вельможа даже не знает, сколько людей живет в его собственном доме: его невольники прибывают и убывают, находятся то в городе, то за городом, смотря по тому, как требуют их занятия. Настоящей переписи, если бы ее вздумали произвести, воспротивилось бы народное чувство, так как народ видит в этом изменническое любопытство. Как счастливый игрок остерегается считать выигранные деньги, так и араб неохотно объявляет число невольников и жен.

Господствующую часть населения составляют арабы, деятельнейшую и богатейшую — переселившиеся индийцы, а самую многочисленную — негры.

Две трети или три четверти всего населения составляют невольники, и притом, подобно нашим крестьянам и среднему классу, самую полезную и важную его часть. Они положительно необходимы для Занзибара: они обрабатывают поля, рвут гвоздику, служат богатым арабам и свободным суахелийцам, так как они, хотя бы обладали очень небольшою собственностью, ни в каком случае не работают сами. Но невольничество введено там только, где страна находится под владычеством арабов и под влиянием ислама; язычникам Ваника около Момбаса и племенам, живущим внутри материка, оно большею частью еще чуждо: они сами или их жены исполняют все необходимые полевые и домашние работы.

Уже с древнейших времен Аравия ежегодно получала из восточной Африки по нескольку тысяч невольников. И теперь еще этот вывоз производится в очень больших размерах, хотя торговля невольниками в территории Занзибара запрещена; но за то тем большее значение имеет торговля эта внутри его территории. Главным местом вывоза черного товара можно [87] считать Килоа: из 19,000 невольников, привезенных в 1859 году в Занзибар для оплаты пошлиною, 15,000 происходили оттуда.

Эта позорная торговля людьми и сопряженные с нею войны и хищнические набеги не только чрезвычайно быстро уменьшают население в несчастных внутренних странах, но и порождают там самое печальное положение дел. Неограниченный негритянский владетельный князь, имея нужду в деньгах уводит своих подданных без разбора от домашнего их крова, а если пожелает найти какой-либо предлог, начинает отыскивать преступления на невинных, чтобы наказать их продажею, объявляет войну мирному соседу, чтобы забрать его подданных для продажи: безопасность жизни и собственности там неизвестны. Если припомнить, какое опустение и порча нравов наступали прежде в христианской Европе после каждой, хотя бы и кратковременной, войны, то можно себе представить, как пагубно должно действовать продолжающееся несколько десятилетий и столетий хищничество на необразованные и языческие негрские племена Африки, и тогда не покажется удивительным, что столь тяжко испытуемые народы с каждым годом скорее тупеют, чем цивилизуются.

Не меньшее зло, чем добывание невольников, составляет их доставка под конвоем. Торговец, закупивший «черное дерево», знает во время пути только одну заботу: доставить как можно скорее и как можно более товара к берегу. Без милосердия покидает он несчастных, которые не в состоянии идти далее, — в сожженной солнцем пустыне, чтобы не задержать остальных, и только тогда, когда уверится в скором и благополучном прибытии, позволяет, как бы почувствовав гуманное стремление, чтобы сильнейшие невольники несли некоторых из самых слабых.

Вид такого каравана невольников в высшей степени возмущает нравственного и чувствительного человека. Подобно ходячим скелетам идут несчастные, дети, мужчины и женщины, часто без самого необходимого прикрытия наготы. Выражение грязных лиц с глубоко впалыми глазами, выдающимися скулами и отпечатком голода и несчастия поистине ужасно. Бледно-серая кожа покрывает многочисленными складками кости, стягиваемые еще сухожилиями; колена и локти представляются самыми толстыми частями рук и ног; пустое брюхо отделено впадиною от вдвое толстого грудного ящика. Видишь мужчин, у которых бедра так тонки, как руки ребенка; женщин, у которых иссохшие груди уродливо висят, как пустые карманы, над выдающимися ребрами; мы видели беременных женщин, которых, полумертвых от изнурения, горизонтально несли на голове двое мужчин, и которые были до того тощи, что по острым углам и возвышениям маленьких членов ясно можно было видеть очертания младенца, еще живущего в их утробе.

Когда несчастные наконец приходят в гавань, то их сотнями упаковывают на тесные суда и оправляют на главный рынок, — пожалуй на Занзибар. Счастье им, если благоприятные ветры ускорят переезд; горе, если он необыкновенно замедлится! Бедствие достигает тогда крайнего предела. Не одни только голод и жажда, и не крайняя неопрятность мучат их, но ужасная [88] неизвестность относительно предстоящей судьбы. Самые бедные полагают, — может быть обманутые ужасными шутками бывших своих земляков, — что их в Занзибаре убьют, а некоторые из наиболее сильных пытаются избежать ужасной судьбы, бросившись в воду, — но тщетно, их снова ловят на лодках. Но, скажем к чести коричневого торговца невольниками, — их не наказывают ни одним ударом за попытку убежать. Мы сами с изумлением видели это, стоя на якоре ночью между двумя такими суднами около Зиндских островов. Судя потому, что мы знали о белых, — мы ожидали хлопанья плети и стонов несчастных, — но этого ничего не случилось; там были довольны, что снова приобрели ценные предметы и не мстили им за это.

На Занзибаре невольников прежде всего отводят в таможенный дом, так как с каждого здесь должна быть заплачена пошлина (два талера). Эта пошлина также подает повод к новым мерзостям: тех, которые так слабы, что через несколько дней должны умереть, иногда, для сбережения издержек, без дальних околичностей бросают за борт.

Но и их бедствия имеют конец. Полуголодных отводят в дом оптового торговца и там откармливают, чтобы они лучше выглядели, когда выставят их на продажу. Удивительно, как скоро эти исхудавшие существа при [89] обильной пище и полном спокойствии поправляются; уже через несколько недель они делаются толстыми и откормленными и начинают снова беззаботно шутить и смеяться! Они чувствуют, как выздоравливающие после тяжелой болезни, только удовольствие и как будто бы теряют всякое воспоминание о прежних страданиях.

И на рынке с невольниками обходятся по-человечески; здесь не увидишь никаких возмутительных сцен, каких можно бы было ожидать. Правда, покупатель различным образом пробует их, чтобы убедиться в силе и ловкости товара, — но пробует снисходительно. Правда, он исследует красиво наряженную девушку, которую хочет взять себе в сурии (побочные жены) и рассматривает все ее физические качества, но внутри дома и не оскорбляя пристойности.

В большей части случаев продавец невольников есть иное лицо, а не тот, кто привез их из внутренних частей Африки: это собственно только маклер, который, кроме издержек на корм, получает за свои труды часть продажной суммы, около 2 1/4 процентов. Красивых девушек он уже на другое утро водит по городу в их лучшем наряде; чтобы обратить на них внимание покупателей и как можно скорее продать.

Цены на невольников подвержены значительным колебаниям. Детей можно покупать за 5-10 талеров, взрослых юношей и мужчин за 10-40; женщины, как предмет любви, не имеют определенной таксы: знаток платит за девушку, — которая по нашему едва ли 30 талеров, — от 90 до 100 талеров; а за более изящные товары, за девушек из племени абишиев и галласов, — которых впрочем не вывозят на публичный рынок, — платят часто даже по нескольку сот талеров.

Господа обращаются с невольниками очень хорошо. Тот постыдный факт, что так называемый цивилизованный человек и христианин бывает гораздо более жестоким господином, чем мусульманин, порицаемый за недостаток образования, — оправдывается и здесь. Белый рабовладелец в Америке не страшится насильственно разрывать нежнейшие семейные узы, если это приносит ему выгоду; он жесточайшим образом наказывает своих подданных за малейший проступок, и даже экономические расчеты не мешают ему искалечивать человека, за которого заплачено им 800-1000 долларов, или даже убивать его, если к этому побуждает его жажда мести. Даже потомок негра бывает там презренным париею; даже в третьем и четвертом поколении, когда в нем уже нет почти ни одной капли черной крови, его не считают равноправным; им пренебрегают, даже и в том случае, если бы он белизною кожи, красотою лица и телосложения и умственными способностями превосходил желто-бледного ленивого креола. И не только частные лица притесняют его, но и самый закон, потону что кроткий господин не смеет даровать свободу любимому невольнику. Это бывает и теперь; несмотря на славную войну, негр в Соединенных Штатах все еще играет жалкую роль, — даже в тех Штатах, где шла борьба за его освобождение. [90]

Совершенно иное дело в восточной Африке. Мусульманину, — арабу или суахелийцу, — религия и выгоды запрещают чрезмерно неволить раба или дурно обходиться с ним: здесь даже часто случается, что невольник, состоящий в услужении у европейца, убегает от него вследствие полученных побоев и возвращается к своему господину, который не бранит и не бьет его и не обходится с ним презрительно. Невольники занимают здесь лучшее общественное положение по той уже причине, что они не много уступают своим господам в образовании; их считают в некоторой степени членами семейства. Им никогда не отказывают в позволении жениться, так как для владельца выгодно, чтобы число его невольников увеличивалось. Дети, происшедшие от таких браков, хорошо содержатся; их посылают даже в школу, если в них обнаруживаются способности; но самая лучшая участь предстоит наиболее красивым девушкам; они впоследствии делаются супругами и повелительницами бывших своих господ. Точно также невольнику до известной степени предоставляется свободный выбор рода занятий и не препятствуют наиболее талантливым усовершенствоваться: здесь не знают племенной и сословной гордости в такой степени, как у нас, а напротив радуются, когда способный человек приносит более дохода, чем обыкновенный работник. В таком случае невольник зарабатывает и накопляет себе иногда столько, чтобы купить себе небольшое имение и даже самому иметь невольников; некоторые даже достигают высокого положения в государстве. Наконец, достижение полной свободы здесь не редкость: многие набожные мусульмане отпускают на волю по нескольку своих невольников, чтобы по возможности обеспечить себе участие в блаженствах рая, и вольноотпущенные тотчас же вступают в класс свободных, и на них, или по крайней мере на их потомках не остается никакого позорного клейма.

Итак, чего же нс достает восточноафриканскому невольнику для его счастья ? Он освободился от тирании своего султана или старшины своего племени и сделался свободным, — свободнее многих, которые называются только свободными; из своей жалкой деревушки он попал в тот город, который представляется ему совмещением всех совершенств; он узнал удовольствия, о которых прежде не знал ничего, получил возможность видеть свет и расширить свой кругозор, сделался кроме того магометанином, что чрезвычайно щекочет его самолюбие, потому что быть мусульманином или арабом вскоре сделалось целью высочайшего его честолюбия! Судя по всему, такая перемена для него весьма выгодна. И в самом деле, ни один из похищенных и проданных не стремится опять на родину; приходя сюда в ранней юности, они скоро теряют последние воспоминания о родных и родине.

На основании того, что она приводит коснеющие внутри Африки в тупом невежестве племена в соприкосновение с берегом и дает им возможность прогресса, здешнюю торговлю невольниками можно было бы допустить; но кто осмелится извинять этою пользою предшествующие ей бедствия? Если таких, может быть только кажущихся, результатов нельзя достигнуть, более достойным человечества, способом, то имеет ли кто-нибудь право насильственно [91] ставить людей в другое, хотя бы и в более счастливое, положение ? Для мыслящих и чувствующих людей не подлежит никакому сомнению, что торговлю невольниками ни в каком случаи нельзя одобрить. Ее не защищают даже и здешние магометане, считая ее бесчестным промыслом.

Англия несколько лет тому назад сильно старалась по возможности ограничить торговлю невольниками посредством договоров с султаном и посредством охранения берегов; но совершенно истребить ее не удается, потому что сотни занимающихся ею судов всегда будут ускользать от гоняющихся за ними крейсеров. При более строгом надзоре издержки возрастут до бесконечности, а торговля людьми в крайнем случае только ограничится разве берегом. Зло должно уничтожить в корне, и тогда оно исчезнет само собою: надо создать во внутренней Африке другое положение дел! Если люди там сами будут иметь нужду в работниках, то они, как узнал Декен при своем путешествии в Ниассу, не продадут невольников ни за какие деньги. Другое, может быть не так трудное, но за то и не столь радикальное, средство для достижения той же цели состоит в уменьшении потребности в невольниках. Если принять в расчет, какая излишняя трата труда происходит от [92] того, что каждое хозяйство само мелет и шелушит необходимые для его пищи рис и мтаму (эта работа, начиная от Аравии и до Мадагаскара, занимает бедно около миллиона людей), то ясно будет, что посредством введения зерновых машин в этой отношении можно достигнуть весьма благоприятных результатов. При целесообразных торговых сношениях (рис в Мадагаскаре вчетверо дешевле, чем на Занзибаре) ошелушенное зерно могло бы продаваться так же дешево, как продают теперь арабы неочищенное, и это способствовало бы ограничению и подавлению торговли невольниками более, чем столь дорого стоящий надзор военных кораблей, которые своим преувеличенным усердием нередко более вредят честной торговле, чем запрещенной.

Невольники или употребляются на работы своими собственными господами или же отдаются внаймы другим для различных работ. В первом случае они, как домашние невольники, получают пищу, жилище и одежду, а иногда и карманные деньги, а как невольники на плантациях — пищу, одежду и два свободных дня в неделю, — вторник и пятницу, в течении коих они могут заработать себе все нужное работою или продажею товаров на рынке.

В лице наемных невольников, которые иногда принадлежат мелким капиталистам и отпускаются ими как бы на оброк, почти прекращается различие между свободными и рабами, так как и бедные свободные люди должны искать себе работу таким же путем, если не имеют небольшого участка земли, который бы кормил их. Поэтому мы впоследствии будем рассматривать оба эти класса вместе, как бедных и рабочих людей, — в противоположность зажиточным и бездеятельным.

Некоторые из наемных работников определяются за 3-5 талеров ежемесячного жалованья на службу в дома европейцев; другие работают, за 12-16 пез поденной платы, на торговых и военных кораблях, где они принимают на себя, во время стоянки их в гавани, самую трудную часть матросских обязанностей; но большая часть их находит себе занятие при постройке домов и у европейских купцов. Здесь каждый из них, как молодой человек, так и девушка, как взрослый, так и малолетний, восемь пез поденной платы, — на наши деньги около 12 копеек. Из этих денег пять пез невольники должны отдать своему господину, а остального им достаточно для удовлетворения их потребностей. Надсмотрщикам и фундиям, т. е. мастерам, платят разумеется лучше, даже втрое и вчетверо больше.

Где есть какая-нибудь работа, туда с шести часов утра являются толпы желающих работать, большею частью молодых людей, из которых надсмотрщики выбирают себе нужное число и впускают их по одиночке. Каждому из них дается работа, — сушенье перца и гвоздики, щипанье и просевание лакмусового лишая (orseille), чистка и сортировка копала, ношение извести, камней и воды и т. п. работы, столь простые, что и неумелый может исполнять их.

Одна из таких работ, своею характеричностью и живою картиною, представляющеюся при этом, всего более обращающая на себя наше внимание, есть уколачивание плоских крыш. Когда на Занзибаре выстроят дом до [93] надлежащей высоты, то фунди приказывает класть рядом плотно толстые бревна из красного манглевого дерева поперек через полые пространства комнат; на них настилают крупные камни, как подстилку для кокото (мелкие камни величиною с орех), и все это покрывают известковым раствором, содержащим в себе песок; наконец накладывают еще слой чистой извести, смешанной только с небольшим количеством песка, чтобы придать крыше более красивый вид. Затем работа каменщиков оканчивается и начинается работа неумелых юношей и девушек. Держа в руках шесты, величиною в рост человека и снабженные плоским набалдашником величиною с кулак, они весело уколачивают ими сырую известь, постоянно распевая и расхаживая взад и вперед, пока она сделается твердою и сухою. До самого лица долетают брызги белой грязи, наверху образуя только отдельные пятна, а внизу совершенно закрывая собою темную кожу: все это представляет забавное зрелище, которое, в соединении с жестами некоторых шутников, в состоянии развеселить самого меланхолического человека. Впрочем эта работа гораздо неприятнее и труднее, чем кажется, так как сырая едкая известь с течением времени разъедает подошвы ног и пальцы и причиняет жгучую боль. При сильном зное и сравнительно сухом воздухе уколачиванье продолжается обыкновенно три дня, — и столько же времени продолжается пение веселой компании.

Главным занятием суахелийцев должно считать земледелие. Если принять во внимание простоту орудий и исполняемой ими работы, то его можно почесть весьма незначительным; но его важность будет очевидна, если принять в расчет, что суахелийцы весьма замечательно возделали почти всю способную к обработке поверхность острова. Правда, нельзя отрицать и того, что при большей рациональности и усердии можно бы было достигнуть, при столь благоприятных естественных условиях, еще большого развития земледелия и гораздо значительнейшего разнообразия продуктов.

Весьма незначительно здесь, напротив, скотоводство, и весь почти потребляемый в стране скот приводится извне.

Более важное значение имеет рыболовство, которое так соответствует склонности мореходцев суахелийцев. Рыболовством в больших размерах занимаются мужчины на непокрытых во время отлива водою коралловых рифах; в небольших же размерах ловлею рыбы занимаются женщины у берега, 4-6 рыбачек соединяются в одну компанию; одни из них держат полотняные покрывала, другие ходят по воде загоняют в них рыбу, образуя постепенно собою все более тесный кружок. Добычу выкладывают в корзину, и, когда наловят достаточное количество, продают в городе. Таким способом в несколько часов легко можно наловить 20-30 фунтов рыбок длиною в дюйм.

Из ремесел стоит упомянуть только о ткацком промысле. Им занимаются или на открытом воздухе или под навесом дома. Здесь работник сидит на земле перед ниткою, натянутою между двумя палками и весело ткет при помощи челночка. Здесь вырабатываются только грубые материи, но и они [94] (стр. 95 отсутствует в экземпляре. – OCR) [96] часто совершают мелкие воровства, хотя конечно и не чаще, чем люди из наших нижних классов.

В обращении между собою негры наблюдают некоторую формальность и достоинство, которым научились от арабов; даже самые бедные люди, самые низшие невольники обращаются друг с другом как знатные господа.

Нравственность их стоит на низком уровне; в этом отношении на них неблагоприятно влияют магометанское многоженство и легкая возможность развода. Многие слишком строго судят о несколько вольном обращении обоих полов в жарких странах, но они конечно стали бы рассуждать иначе, если бы хотели посмотреть на дело как следует. Как редкий пример справедливости в суждениях, мы приведем изречение одной образованной англичанки, лэди Дофф Гордон, которая после своего пребывания в Капской колонии писала: «негритянки должны считать белых на столько выше их стоящими существами, чтобы считать себе за честь состоять с ними в интимных сношениях или даже иметь от них ребенка». Хотя в Занзибаре последнего не бывает, (что объясняется вероятно физическими причинами), но все же обращение между черными и белыми и между черными и черными много вольнее, чем следовало бы быть. Но для извинения этого надо принять в расчет, что негритянки, без семейства и без народа, совершенно предоставлены самим себе, и что для них не считается позорным даже родить детей вне брака. И какова же была бы, при таких же условиях, нравственность европеянок?

Как у всех нецивилизованных народов, так и здесь дети уже в самом раннем возрасте бывают предоставлены самим себе и вследствие того рано созревают и делаются самостоятельными, что редко встречается в Европе. Так напр. в Момбасе маленькие мальчики и девочки одни без всякого присмотра купаются в море, бесстрашно прыгают с коралловых скал в шумящие волны, весело плещутся в них и наконец снова вскарабкиваются на сушу, чтобы потом снова начать свою игру. Точно так же эти дети выказывают достойную уважения твердость в обращении со взрослыми: редко удается напугать их и отнять у них вверенную им вещь. Но особенно замечательна та ловкость и самостоятельность, с которою зарабатывают себе хлеб едва пятилетние мальчики; далеко выставив вперед свое брюхо с пупком величиною в кулак, загнув назад плечи и неся на курчавой голове тяжелую корзинку с камнями, они ходят бодро и скоро и притом имеют такой смышленый вид, какой в пору бы и взрослому. Но далее этой рано достигнутой степени зрелости негры и в позднейшем возрасте идут очень редко; во всех их действиях и поступках проглядывает что-то детское, даже когда они приближаются уже к старости. Это заметно бывает даже по лицу, так как очень редко видим сильные мужественные черты лица, и потому-то 20-30 летних парней справедливо называют «юношами».

К туземному негритянскому населению примыкает разительное число временно пребывающих или оседлых мадагаскарцев и коморианцев; посредством частых сношений с своею метрополиею они сохраняют себя от слияния [97] с большою массою туземных жителей. Коморианцев, происходящих с острова Атазия или Большого Комора, считается около 4000. Они управляются своим старейшиною, имеют собственную юрисдикцию и живут большею частью в особенном квартале города. Они отличаются от суахелийцев более светлым цветом кожи и языком, и европейцы охотно берут их к себе в услужение за их честность и верность.

Живущие не трудами рук своих зажиточные суахелийцы, к которым принадлежат даже те, которые не имеют ничего, кроме 4-5 невольников, могут быть поставлены наряду с арабами, так как они по наружному виду, одежде и образу жизни немногим от них отличаются. Наш рисунок, снятый с фотографий, налагает на нас обязанность подробнее описать костюм и наружность этих людей, особенно те их черты, которые особенно важны для этнографа и которые уже обозначены Кваасом в его «Zeitschrift Fur allgemeine Erdkunde». Здесь достаточно заметить, что костюм занзибарских арабов и суахелийцев вообще сходен с обыкновенным восточным костюмом: пестрый тюрбан, белая рубашка, доходящая до лодыжек, и обвернутая повыше бедр шалью, под нею обыкновенный негритянский передник шука, а поверх [98] ее короткая суконная куртка, у более же знатных длинный суконный сюртук или широкий кафтан и пара толстых кожаных сандалий, подбитых деревянными гвоздями. Сюда же относится еще служащее украшением необходимое вооружение: кривой кинжал за поясом и прямая или кривая сабля в руке, отличающаяся не столько доброкачественностью клинка, сколько драгоценным украшением ножен и эфеса.

Женщины носят, также как и мужчины, длинную, но пеструю, рубашку из шелка, редко из бумажной материи, и узкие, доходящие до лодыжек панталончики из той же материи. Голову и верхнюю часть тела они завертывают, выходя со двора, в большой темноцветный платок и закрывают лицо до рта вышитою золотом и похожею на наличник шлема маскою, не вполне закрывая его однако же от взоров любопытных. Как у мужчин оружие, так у них необходимы золотые и серебряные безделушки: богатые украшают себя серьгами, шейными цепочками, кольцами на руках и ногах, часто очень ценными, а более бедные стараются взять по крайней мере количеством таких украшений, хотя и не столь ценных, именно из смеси серебра с оловом. Высокопоставленным дамам, как напр. принцессам султанского дома, неприлично показываться без множества шейных цепочек, серег и т. под.; серьги, по своей величине и плотности металла, часто имеют по фунту веса и нередко до крови оттягивают мочки ушей. Бедные знатные особы не хотят однако же ни на один час снимать это тяжелое украшение и утоляют свою боль только тем, что днем, как только это бывает возможно, прикладывают руки к голове и поддерживают ими большую часть золотого своего груза, а ночью кладут голову между двумя подушками, чтобы не повредить еще новых, нетронутых мест.

Аравитянки и суахелийские женщины чрезвычайно любят сильно пахучие вещества, и потому окуривают и умащают одежду, волосы и кожу и даже разбавляют воду для умыванья благоуханиями. Зажиточные употребляют главным образом драгоценное розовое и сандальное масло, одеколон, а бедные менее дорогие и иногда даже дурно пахнущие составы. Они употребляют также крашение ногтей хенною и подчерниванье бровей и ресниц, чем значительно усиливается блеск глаз. Прическа знатных дам закрывается от взоров покрывалом и головным убором, но известно, что некоторые женщины наголо бреют голову подобно мужчинам. Волосы на других местах тела они тщательно удаляют или ножом или едкими средствами и тем содействуют опрятности, более чем где-либо необходимой в жарких странах.

Жилища бывают весьма различны, как относительно способа постройки, так и относительно внутреннего расположения их. Есть люди, которые на улице тщеславятся своим тюрбаном, одеждою и красивым оружием, а в своей хижине без окон имеют только необходимейшую утварь, скамейку, несколько циновок, кухонные сосуды и сосуды для воды; мы знаем даже наместников султана, конечно не на самом острове, у которых есть только один дом, построенный из глины. Богатые землевладельцы переменяют свое местопребывании смотря по времени года: в начале жаркого времени, около начала ноября, [99] когда поспевают гвоздики, они отправляются с женами, детьми и невольниками в прохладные шамба и оттуда только по нескольку раз в месяц являются в город, чтобы заняться самыми необходимыми делами; при приближении же периода дождей, в марте и апреле, они снова возвращаются со всею свитою в городские свои дома, дающие им более защиты против ветра и дождя, чем легкие загородные жилища, и тут стараются вознаградить себя общественными сношениями за продолжительную скуку загородного житья.

Образцом красиво и удобно устроенного арабского жилища может считаться находящийся в Дунге, почти в средине острова, загородный дом шерифа 7 Мунемку, мукадимского султана (+ 25 июня 1865 г.). Каждый мзунгу, живший в Занзибаре или посещавший его до 1865 года, знает достопочтенного и ласкового «Обладателя величия» (Мунемку) и оценил его достойный образ действий и его любезное гостеприимство. Украшение его дома свидетельствует об уважении и признательности к нему всех его посетителей: он отпускал [100] их с богатыми дарами, а они, в благодарность ему, привозили ему разные подарки из своего отечества, главным образом прекрасное оружие и ценную утварь. Дунга цветет как оазис в каменистой пустыне во внутренности острова. В лесу гвоздичных кустов, окруженный засеянными полями и хижинами и садами невольников, расположен дом Мунемку, двухэтажное каменное здание, которое по внешнему блеску хотя нельзя сравнивать с городскими дворцами, но которое тем не менее стоит посмотреть за его привлекательность.

Через несколько часов езды верхом по скверной кочковатой дороге, подъезжаешь к широкому, обнесенному высокою стеною, двору знатнейшего вассала Сеид-Маджида. Богато одетые служители поспешно выходят на встречу, чтобы взять у посетителей их ослов и лошадей и ввести их во двор. Толпы невольников шамбы толпятся тут, занимаясь сушением зеленой гвоздики, приносимой в плетеных корзинах и рассыпаемой на циновках: подумаешь, что взошел на двор делового купца. Но с правой стороны на заднем плане замечаем и красивый сад с чужестранными цветами и кустарниками, внушающий ту мысль, что владелец не только умеет приобретать деньги, но и умеет приятно наслаждаться жизнью. Мунемку с своим сынком выходят на встречу гостям до дверей дома, вводит их, после краткого но ласкового приветствия, в предназначенные для их принятия верхние парадные комнаты и здесь, как деликатный хозяин, оставляет их одних, не желая своим присутствием или разговором мешать им предаться желанному отдыху. Здесь все отлично приноровлено к потребностям усталых путников. Вдоль окон большой залы, занимающей весь передний фасад дома, лежат длинным рядом мягкие шелковые ковры шириною в 6-8 футов; красивые цилиндрические подушки служат мягкою подстилкою для верхней части тела с комфортом растянувшегося человека. Кто лежал на таком диване, тот согласится, что он много удобнее наших стульев и диванов; только те, кому трудно нагибаться и подниматься, предпочтут может быть европейскую утварь. Но и для таких гостей стоят по правую сторону две роскошные постели с балдахинами.

Между тем явился возбуждающий силы Кахауа (кофе) и все с наслаждением пьют его. Только теперь находишь досуг осмотреть дальнейшее устройство. Большие окна с хорошими стеклами освещают комнату; каждый простенок между ними почти закрыт французским зеркалом с широкою рамою. Стены увешаны украшенными золотом саблями и ружьями как новейшей, так и старинной формы. По левую сторону стоят столы с дорогим европейским фарфором. В нижнем этаже живет сам Мунемку в почти голых комнатах. Только несколько персидских ковров и красивых циновок украшают стены, пол и каменные сиденья; стульев и другой домашней утвари нет: араб не нуждается в тон, без чего мы не можем обойтись.

О деятельности и ежедневных занятиях арабов и зажиточных суахелийцев мы можем сказать очень немногое, так как все они, за немногими исключениями, лентяи и тунеядцы. Их время проходят в еде, куренье, молитве, визитах и болтовне, и только весьма немногие из них имеют свои [101] специальные занятия, как купцы или чиновники. Женщинам скорее можно приписать некоторую степень деятельности, так как они от скуки занимаются шитьем и плетеньем и отчасти приготовлением кушанья, особенно любимых печений.

Образ жизни, по крайней мере в главных пунктах, одинаков как у знатных так и у небогатых. Арабы и негры употребляют для еды только пальцы; употребление ножей, вилок и ложек им неизвестно. Этот обычай понять легко, так как все кушанья подаются на стол в таком виде, что их можно без труда есть пальцами. Рис, главная пища, варится и образует рыхлую массу, вали, из которой легко можно делать кругловатые кусочки; мясо еще до варения разрезывается на небольшие куски; жидкая же пища, как напр. наши супы, подается очень редко и тогда ее пьют из плоских раковин. Как ни неаппетитным сначала представляется нам этот способ еды, но он вовсе не таков на самом деле, потому что каждый ест с своей тарелки и перед — и после обеда моет себе руки. Надо сознаться, что арабы в ловкости употребления своих пальцев немного уступают европейцам, действующим ножами и вилками, хотя и не достигают искусства Китайцев и Японцев, которые едят палочками.

Помазанный копрою или кокосовым маслом и политый мясным бульоном рис 8 имеет прекрасный вкус. Мы часто ели у наших арабских хозяев это wali na tchusi и можем уверить, что с удовольствием стали бы каждый день есть его и в Европе.

Большие угощения у Арабов бывают только по случаю важных торжеств; но и в обыкновенное время случается, что в честь напр. чужестранца приготовляют кушанья с особенною тщательностью и в большем выборе и прибавляют к ним еще множество странной формы печений, чрезвычайно жирных. Европейцу гостеприимство оказывается весьма охотно. Ему стараются по возможности угодить и принимают во внимание его привычки, т. е. подают на стол вино, чай и кофе, и часто накрывают ему стол в особенной комнате, вероятно для того, чтобы не вызвать в нем отвращение к еде посредством пальцев.

Питьем за столом служит вода, а у более богатых людей и во время праздников шербет, т. е. разжиженный сладкий сок плодов. После обеда и в другие времена дня пьют из маленьких чашек крепкий кофе. В последнее время начали находить вкус и в чае.

Наркотические наслаждения, как напр. курение, нюханье и жеванье табаку, хотя и приняты на Занзибаре, но там считают неприличным и недостойным знатного человека предаваться одной из этих привычек. Султан, как нам известно, воздерживается от этого. Наиболее употребительным считается во всех сословиях, даже у женщин, жеванье бетеля, столь любимого арабами, персами, индийцами и неграми. Способствуя отделению слюны, он имеет освежающее действие и поддерживает правильность пищеварения; утверждают также, что он предохраняет от дизентерии и ревматизма; наконец с тамбу (как называют суахелийцы приготовленный для жевания комок) во рту легко можно [102] переносить голод и жажду: во время рамадана, когда магометанин целый день до солнечного захода не принимает ни пищи, ни питья, это острое средство во всяком случае почти необходимо для того, чтобы сделать сколько-нибудь сносным религиозное самоистязание постом. Жевание тамбу имеет перед другими подобными привычками, как напр. куреньем и нюханьем, то преимущество, что оно не оскорбляет чувства других, а вредит только самому жующему, окрашивая в красный цвет слюну, губы и зубы и разрушительно действуя на последние. Кроме того, оно дешевле всех других удовольствий, потому что на пфенниг (меньше копейки) можно пользоваться этою травою в продолжении нескольких часов. Как нашим курильщикам необходим портсигар, так жующим бетель необходима кипаду или кедьялуба, продолговатая металлическая коробка, в которой он хранит принадлежности для жевания. В ней лежит несколько тамбу — листьев кустарника бетеля, Piper Betle d., потом попо, орех азовой пальмы величиною с голубиное яйцо, жженая известь и табак; три последние составные части при жевании завертываются в небольшом количестве в половину листа тамбу. Когда суахелиец берет в руки эту коробочку, то предлагает окружающим его попользоваться ее содержимым, подобно тому как образованный европеец поступает с своею табакеркою. Тамбу, предлагаемое женщинами, служит еще в большей степени знаком вежливости и считается символическим объяснением в любви.

В искусстве курения и страсти к нему суахелийцы и арабы занзибарские не могут сравниться с турками и кровными арабами. Их трубки весьма плохи в сравнении с теми, которые у тех народов встречаются даже между людьми бедными. По неискусному способу их курения также можно узнать, что оно не составляет для них истинной потребности, а скорее введено сюда из Арабии или перенято у негров. В присутствии лиц высшего сословия или султана и принцев его дома курить ни в каком случае не позволяется.

Еще менее распространено здесь нюханье папика tombako, и оно совершается грубым способом, перенятым у негров внутренней Африки. Из коробочки или склянки с узкою шейкой вытрясают небольшое количество мелко истолченного табаку на тыльную сторону руки и сильно втягивают эту пыль в нос. Вскоре после этого бедняжки начинают чихать, а это есть непростительный недостаток в глазах европейского искусного нюхальщика.

Большая часть дня проводится во взаимных посещениях. Посетитель входит, если у дверей не сидит ни один невольник и поэтому некому бывает сообщить об его приходе, с восклицанием «hodi! hodi!» которое должно предохранять женщин от того, чтобы их не застали врасплох, приветствует своего друга словом «jambo», на что тот отвечает «jambo sana» (положение мое хорошо), или же произносит чисто арабское приветствие «salam aleikum» (мир с вами), на что ему отвечают «aleikum essalam»; хотя входящий просит хозяина дома сесть, говоря ему «sterahe», но тот идет к нему на встречу, пожимает ему руку и еще некоторое время стоит около него, пока наконец оба они сядут. Разговор, который и арабы часто ведут на [103] суахелийском языке, состоит в обмене формул вежливости и новостей и ведется с большою формальностью, с известным, свойственным арабам, достоинством; но мы знали образованных и высоко стоящих людей, которые вели в обществе разговор с почти европейскою непринужденностью и болтали и шутили обо всем весьма свободно и ловко. При прощании говорится «kuaheri, kuaheri sana» или «kuaheri ku anana» (прощай, до свидания). Таковы приветствия между равными; невольники же и низшие говорят господам своим или более знатным людям, вместо «jambo» слово «шикаму», сокращенное из naschika mgu или mgono, т. е. беру ногу или руку, подобно южнонемецкому «целую вашу руку» (ich kusse die Hand).

Для посещений выбирается преимущественно прохладное время дня от 4 до 6 часов пополудни, и вечер после последней молитвы в мечети; но когда гнетет скука или требуют дела, посещения совершаются и в другие часы дня; считается даже вежливым сделать визит при палящих лучах солнца, по крайней мере должностные визиты всегда делаются в полдень. Так на открытую аудиенцию или бараза являются ежедневно знатнейшие жители города от 10 до 12 часов дня в доме султана (как турецкое слово диван, так и слово бараза означает в первоначальном смысле седалище, а в переносном смысле приемную комнату и торжественные визиты вообще).

В этих важных процессиях арабских вельмож (как римских патрициев при их общественных выходах сопровождали клиенты) сопровождают их мфуази или свита, по величине которой можно судить о ранге и богатстве сопровождаемого. Она состоит большею частью из людей, состоящих в какой-либо зависимости, т. е. или получивших какое-либо благодеяние, или же таких, которых предки или они сами принадлежали к числу вольноотпущенных невольников. Осанистыми шагами идет эта процессия по улицам: впереди господин с несколькими друзьями или другими знатными людьми, а позади толпа зависимых людей, с соблюдением ранга, замыкающаяся полуодетыми темноцветными вольноотпущенными.

Не такова свита, которую имеют около себя женщины при своих вечерних выходах. Многие из них соединяются с подругами и служительницами и составляют более или менее длинную молчаливую процессию, впереди и позади которой идут с факелами служители, наблюдая за тем, чтобы они не заводили сношений с чужими мужчинами. Но и здесь, так же как в Назимое и на кровлях, можно, вопреки строгим обычаям востока, сказать приветствие «ямбо биби», т. е. добрый день, госпожа. Если приветствуемая еще молода, то она плотнее закутается в свою шаль, нагнется к своим подругам и начнет тихонько хихикать; если же она стара, то она раскроет на минуту свое покрывало и простодушно проговорит: «mimi mse» (я стара).

Между тем как знатные дамы не пользуются тою свободою, какую имеют негритянки, мужчины не стесняются никакими границами и не хотят ставить их сами себе. Уже в том возрасте, в котором наши мальчики едва покидают школу, полувзрослый суахелиец начинает свои любовные похождения, или [104] покупает невольницу для своего исключительного пользования; через несколько лет, когда он уже достаточно насладился удовольствиями, он женится на только что вышедшей из детства девушке. Но этот брак вовсе не препятствует ему владеть всем тем, что ему нравится: ни закон, ни обычай не воспрещают ему иметь столько сурий, сколько позволят ему средства, или же прибавить к одной законной супруге еще трех других. Последним позволением пользуются впрочем немногие (потому что и здесь финансы ограничивают многоженство), и только султан имеет гарем в собственном смысле этого слова: содержание гарема, конюшен и солдат и здесь, как в Турции и других местах, служит знаком властительского достоинства. Неосновательно было бы думать, что гарем всегда содержит дозволенное законом число законных супруг: напротив, насколько нам известно, гарем теперешнего султана исключительно наполнен суриями из Абиссинии, Грузии и других мест, и даже сам султан и все другие принцы его дома рождены от такого полубрака.

Само собою понятно, что невозможно составить себе точное понятие об устройстве настоящего гарема, но о характере его постройки мы можем кое-что рассказать.

За несколько морских миль к северу от города, на самом изгибе берега, находится белый дом, называемый Бет-эл Рас, угловой дом или мыс. Он построен старым Сеид-Саидом, для того, чтобы служить ему, после беспокойной и многотрудной жизни, местом отдыха и быть его загородным домом и гаремом. Приближаясь к нему от берега, видишь только высокие окружающие его стены, и только несколько подальше с моря можно видеть величественное здание. Его окружает обширный двор; с одной стороны широкая открытая каменная лестница с красивым порталом ведет в обитаемые комнаты. Дом делится на два флигеля длинным внутренним двором. Этот двор, лежащий на одной высоте с наружным и окруженный высокою галереею, похож на арену, где происходят бои животных; но маленькие двери внизу ведут не в клетки львов и пантер, а в амбары, жилища невольников, кладовые и стойла. Из широкого открытого хода, отделенного рядом арабских колонн и остроконечных арок видно, как в тюрьме для одиночного заключения, множество крепких дверей, построенных или Сеид-Саидом или же теперешним султаном; на них обозначены по порядку номера. Вероятнее всего это сделано старым султаном, который, вследствие ослабевшей от жизненных треволнений памяти, не мог, при значительном числе своих жен или скорее сурий, запомнить имена их. Входим в комнаты: ни один евнух не загораживает нам дорогу, но за то мы не можем найти и ни одной из прекрасных женщин. Кельи не слишком тесны и не мрачны, но все-таки производят грустное впечатление. Смотря сквозь узкие окна, не видишь ничего живого: с одной стороны шумят синие волны, с другой колеблются вершины близ стоящих гвоздичных дерев и кокосовых пальм, а вид на берег закрывает высокая стена. Здесь-то должны быть заключены бедные женщины: их единственное развлечение составляет шитье и плетенье, ссоры и разговоры, внушаемые [105] разгоряченным воображением; их единственная обязанность угождать желаниям своего повелителя; единственное разнообразие для них составляет вечерняя прогулка по обнесенной высокою стеною кровле, а в дурную погоду по галерее с колонами. Уже все красавицы были собраны, как вдруг Сеид-Саид умер, и его всеобъемлющая любовь не успела водвориться в этом новейшем ее храме. Теперь в обширном гареме живет чужестранец, на кровле вянет копра, собственность неверного купца, а на дворе раздаются веселые песни работающих негров! Какая христианская супруга не увидит в этом действие мстящего и правосудного провидения ? И однако же она будет не права: аравитянка счастливо и довольно живет в гареме; возросши здесь, она не знает свободы и не завидует в этом европейским своим сестрам.

Поэтому семейная жизнь в нашем смысле слова немыслима в высших сословиях, по крайней мере что касается до супружеских отношений мужа и жены. Отношения их основаны на недоверии; женщины, как подавленные и бесправные, соединяются между собою против строгих мужей, а мужчины, которым законы позволяют все, ведут публичную жизнь. Но между бедными людьми встречаются иногда образцовые супружества.

Дети и родители почти всегда стоят в тесных отношениях друг к другу; дети оказывают родителям любовь и почтение, и даже в позднейшие годы сохраняют большую к ним привязанность, особенно к матери. Это проявляется между прочим в том, что восклицание мама, мама употребляется весьма часто, как при радости, так при испуге, и взрослый человек для подтверждения своих слов употребляет имя своей матери точно также, как мы говорим «ей Богу» или как арабы клянутся «своею бородою».

В обычаях относительно заключения брака жители Занзибара не слишком много отличаются от магометан других стран; здесь можно найти даже отголосок христианских обычаев. По Гиллэну, это важное событие совершается так: браку всегда предшествует обручение; оно часто совершается уже в самой ранней юности родителями мальчика и девочки, но в большей части случаев молодой человек сам ищет согласия на брак. Он просит его у отца девушки, а если его уже нет в живых, или если нет других родных, у высших властей города. Если он получает утвердительный ответ, то у будущего тестя происходит торжество обручения.

Если девушка уже и до этого была скрыта от взоров мужчин, то теперь жених еще менее может ее видеть: он может посещать ее, но не имеет к ней доступа, и, если при этом не присутствует никто из ее родных, должен ждать даже в преддверии и оттуда известить невесту о своем присутствии. После этого он получает от нее, как единственное вознаграждение, кусок тамбу. Обрученные могут разойтись, но обыкновенно ищут подходящего предлога, чтобы приличнее освободиться от данного обещания.

Брак заключается в положенное время. Самыми удобными днями считают джуму или пятницу (магометанское воскресенье), и особенно первую пятницу после рамадана и день странствования в Мекку. Девушек обыкновенно отдают [106] замуж на 13 или 14 году, вскоре по наступлении зрелости; но ничто не мешает сделать это ранее и женить даже детей. Невольницы вступают в брак только тогда, когда вполне разовьются для этого; и муж вступает в фактическое обладание такою супругою не прежде, как когда природа представит доказательство действительной зрелости девушки.

Приданое у магометан, как известно, дает жених, и притом не невесте, а ее отцу, что бывает похоже на куплю; кроме того он должен нести еще половину издержек по свадьбе, куда относятся подарки для новобрачной и расход на пиршества. Если жених беден и не может сразу заплатить потребной суммы, то свадьба откладывается. Когда наконец все препятствия будут устранены, то в назначенный день мужчины родственники жениха собираются в доме невесты, где совершается бракосочетание, если только оно, в виде исключения, не совершается в мечети, потому что и в Занзибаре, как и в просвещенных европейских государствах, этот акт есть чисто гражданский и потому совершается не духовным лицом, а кади или судьею. Он спрашивает молодого человека об его намерении, увещевает его хорошенько обходиться с женою, и (тут он преступает права, которые дает ему коран) быть ему верною. За тем он спрашивает отца или деда невесты, согласен ли он на брак, или же, если у нее нет родных, обращается к ней самой. Наконец он удостоверяется от присутствующих женщин (так как невеста и здесь остается с закрытым лицом) в личности невесты, спрашивает ее (это уже лишнее, так как родные могут выдать ее против ее воли) довольна ли она выбором жениха, и заключает брак.

За тем молодого супруга вводят в темную комнату, где находится среди других женщин новобрачная, всё еще закутанная в покрывало. Подведенный к ней ее подругами, он кладет свою правую руку на голову возлюбленной и произносит молитвы и воззвания к аллаху, дабы освятить союз и призвать на него благословение. Этим он пока и довольствуется, так как новобрачной предстоят визиты, да и он сам должен посвятить день своим гостям. В следующих за тем празднествах, которые, смотря по богатству и щедрости отца невесты, продолжаются несколько дней и состоят в угощении, танцах и религиозных пениях, оба пока принимают участие порознь. При этом не забывают и бедных, и получаемая ими сумма бывает большею частью значительнее той, которая тратится на гостей во все время праздников, хотя каждый приходящий имеет право принимать в них участие как гость.

Наконец, когда свадьба для гостей окончится, долго ждавшему жениху позволяется отпраздновать свою свадьбу и вступить в свои новые права. Никто более не мешает ему; даже отец удаляется из дома и возвращается только через семь дней, а в это время молодой супруг должен угощать своих родных и друзей на свой счет. Если новобрачная окажется девственницею, то счастливый супруг дарит ей утренний подарок, джезига, присутствующим женщинам свадебный платок, за что они величают новобрачного. Таким же подарком награждает по возвращении отец свою добродетельную дочь и [107] вместе дает ей для жительства собственную хижину. Вообще он содержит ее на свой счет до рождения ею первого ребенка.

Неудивительно, что женщины там, где от них не требуется согласия на брак, где они как бы приобретаются покупкою, не занимают такого положения, как в тех странах, где они кроме своей личности приносят в брачное общение еще свои домашние добродетели и свое имущество и тем делаются равноправными подругами мужчин. Они считаются там собственностью, от которой легко можно снова избавиться; высшею их добродетелью считается не нравственность и верность, так как при замкнутости и надзоре, так сильно вызывающих дух противоречия, об них не может быть и речи, а плодородие. Так как этому придается столь важное значение, то араб дарит свободу своей невольнице, возведенной в сурии, если она одарит его потомством: прекрасный и благородный обычай, так как отец не может и не должен видеть невольницу в матери своего ребенка.

Вообще браки в Занзибаре мало плодородны, и потому многочисленные семейства составляют исключение. Близнецы встречаются редко и принимаются, если не с особенною радостью, то по крайней мере так же, как и другие дети.

После третьего месяца беременности женщины не выходят более из дома и оттого-то происходит то странное для чужеземцев явление, что никогда не увидишь женщины в беременном состоянии. Для вспомоществования при родах призывают старых женщин, которые однако же оказываются бесполезными, но все-таки получают за это до 1 1/2 талеров денег и одежду матери. В то время как мать с минуты на минуту ждет разрешения от бремени, супруг стоит у дверей и ждет, пока его известят о случившемся; он не столько желает узнать, все ли благополучно кончилось, сколько то, не родился ли у него мальчик.

Вскоре после рождения младенца его обмывают пресною водою, отрезывают ему пуповину тонким ножом и перевязывают остаток ее ниткою. После того ребенку кладут в рот немного коровьего молока, смешанного с маньяно (вещество, похожее на шафран) и прикладывают его к груди матери. Только в редких случаях поручают ребенка кормилице, или кормят его коровьим молоком с сахаром. Через год его начинают отучать от груди пищею из вареного риса, молока и сахара, а на третьем году ему дают без разбора обыкновенную пищу взрослых.

Вскоре после рождения отец дает ребенку имя. Но с этим не сопряжено никакого особенного торжества; дни рождения также не празднуются, и вообще родители как будто бы не заметили хорошенько ни возраста своего дитяти, ни дня его рождения. Имя это есть только детское имя, служит только до обрезания ребенка или до объявления девушки способною к замужеству, — тогда дается имя уже на всю жизнь. Образование этого имени у всех мусульман одинаково: они соединяют имя дитяти, состоящего всегда из одного слова с именем отца посредством вставляемого между этими именами слова бен (сын) [108] или бента, бенте (дочь), а если нужно, то прибавляется еще имя деда и т. д. до самого родоначальника, так что иногда образуется длинное-предлинное имя.

Мальчики остаются до седьмого года в гареме, под покровительством женщин, которые обращаются с ними по-видимому с большою любовью и нежностью. Их наряжают всевозможным манером, так что нельзя не заметить желания матери понравиться через своих детей. Особенно любят они расписывать детям глаза, лоб и щеки черным притираньем из сажи и масла, и это притиранье, будучи употреблено в излишнем количестве, ужасно уродует их. Может быть эти полосы и линии имеют другую, тайную цель — предохранить любимцев от дурного глаза.

Важнейшим и торжественнейшим днем в жизни молодого мусульманина должно считать обрезание. Что касается до его значения, то его всего лучше можно сравнить с конфирмациею молодых христиан; посредством его мальчик вступает в число «взрослых», получает имя на всю жизнь. Даже бедные чтут этот день празднеством, продолжающимся несколько дней, при чем на ряду с пиршествами и раздачею пищи играют большую роль молитвы. В 1863 или 1864 году мы имели случай наблюдать торжества при обрезании двух младших братьев султана. Это было в Наполеонов день. Мы отправились поздно ночью с банкета французского консула домой и проходили по площади мимо дома султана. При бледном свете большого количества фонарей стояли здесь длинными рядами на коленах бородатые и небородатые фигуры и бормотали, на манер пения, предписанные молитвы, то поднимаясь, то склоняясь к земле, скрещая руки на груди или распростирая их. Так как мы были под влиянием винных паров, то это странное зрелище произвело на нас сначала смешное впечатление, но потом чрезвычайная серьезность верующих, находившихся в созерцательном настроения, не замедлила произвести свое действие: мы должны были сознаться, что такая ночная общая молитва представляет нечто возвышенное, почти таинственное.

После обрезания семилетних мальчиков посылают в школу, чтобы научиться немного читать, писать и считать. Достигши 13 или 14 лет, они начинают жизнь, посвященную удовольствиям.

Девушек у суахелийцев не обрезывают. И позднейшее их воспитание совершается иным образом. Когда, по достижении 12 или 13 летнего возраста, обнаружится наступление зрелости, их обмывает старая женщина, надевает на них красивые платья и украшения и в этом наряде водят их по городу для принятия поздравлений и небольших подарков от знакомых. Затем начинается настоящее обучение. Старая опытная женщина берет к себе девушек за вознаграждение в 10 талеров и обучает их в обширнейшем смысле слова всему, что нужно знать и понимать хорошей хозяйке и жене 9. Сюда относятся главным образом приготовление кушанья и растирание членов тела, которое особенно любят мужчины для утоления ревматизма или оцепенения членов. В продолжении 40 дней этого обучения, оканчивающегося опять празднеством, ученица вовсе не должна говорить и отвечать на какие бы то ни [109] было речи; ей позволяется отвечать только в одном случае, когда спрашивающий, зная обычай, дает вперед несколько пез. По словам нашего опытного учителя Гамади бен-Османа, это обучение бывает только у суахелийцев, но не у арабов и индусов, коморианцев и других магометан.

Замечательны также обычаи, соблюдаемые при смерти и погребении, в некоторых отношениях напоминающие наши обычаи. Когда кто-нибудь умрет, то родные посылают посольство к друзьям и ближним, которые приходят в дом, чтобы выразить свое сожаление. В их присутствии (если они явятся своевременно) труп обмывается: каждый из них льет на него немного воды, чтобы этим воздать честь умершему и выполнить религиозную обязанность. Если покойница женщина, то супруг не должен касаться ее тела, — это было бы осквернением, — а должен ограничиться тем, чтобы полить на тело ее немного воды. Еще прежде чем умирающий испустит последний вздох — уже заботятся об его очищении: ему вливают в рот ложку меду, дабы облегчить выделения из внутренностей. После обмывания тело завертывают в белый, более или менее дорогой, саван (смотря по состоянию и сану умершего), предварительно освященный в мечети. Затем труп до погребения ставят в особую комнату. Иногда в саван кладут благовонные вещества, но настоящее бальзамирование не употребляется. Точно также гроб, по крайней мере для мужчин, не употребляется.

В назначенный час являются ближайшие родственники, чтобы проводить умершего к месту последнего его покоя. На своих руках несут они его сначала в мечеть, где произносят обычные молитвы и пьют кофе, приносимый туда семейством покойного. Затем процессия, в которой женщины и невольницы не принимают участия, молча направляется к кладбищу и кладет тело в могилу — головою к востоку и лицом к Мекке. В это время имам мечети или ученейший муж собрания еще раз произносит молитву. По засыпании землею смертной оболочки покойного, муэддин произносит магометанское исповедание веры, обращается громким голосом к отлетевшей душе и предлагает ей, как бы представляя здесь собою высшего судью, те вопросы, на которые она должна будет дать ответ на небесах.

Через несколько дней после погребения совершается новое празднество, — у арабов хамиль, а у суахелийцев — мбуэ: на могилу насыпают, при произнесении молитв, значительное количество мелких камней, предварительно освященных и облитых благовонным составом в виде теста. Предполагается, что камешки представляют собою четки; по крайней мере в прежние времена, как рассказывают, клали на могилу четки умершего, чтобы предохранить ее от осквернения.

Выше уже было мимоходом замечено, что многие знатные жители хоронят своих покойников на своих собственных кладбищах. Надгробные памятники большею частью весьма просты; роскошь здесь была бы несогласна с характером араба. [110]

После всего сказанного об образе жизни и воспитании не удивительно, что жители Занзибара не отличаются высокою образованностью; скорее может показаться странным, что все они умеют хорошо считать, и что сравнительно многие из них умеют читать печатное и писанное и даже сами могут написать простое письмо; но это необходимо для торговых дел, которыми суахелийцы только и занимаются с охотою и усердием. Для письма употребляется часто суахелийский язык и арабский шрифт, хотя он и неудобен для изображения языка, столь богатого гласными буквами. Здесь нередко встречается знание нескольких языков, к изучению которых арабы и их соплеменники чрезвычайно способны. Некоторых людей, особенно из числа шерифов, можно по истине назвать весьма умными; они обладают остроумием и юмором и умеют вести занимательный разговор. Сановитые люди вообще охотно слушают рассказы о Европе и о тамошних порядках, в особенности же о новых изобретениях и машинах, и рассуждают даже о религии с большим беспристрастием и отсутствием предрассудков.

Гораздо более печальную картину представляет здесь нравственность в обширном значении этого слова. Тщетно будешь искать известных добродетелей у людей, страшащихся всякого личного труда и усилия и живущих работою других. Непонятное для европейца равнодушие и апатичность, леность, задерживающая всякий прогресс, и недостаток опрятности — здесь всеобщи; ложь и обман, неразборчивость в выборе средств, могущих доставить выгоды, обнаруживаются почти в каждом деле.

Но, как ни мало заслуживают похвал суахелийцы и испорченные Занзибарские арабы за свои добродетели, однако одна из них, — именно гостеприимство, заслуживает полнейшего уважения, хотя нельзя отрицать и того, что и здесь бывают исключения, и что некоторые, подавая с любезною улыбкою дары гостю, сами помышляют только о выгодном вознаграждении. Между истыми магометанами старого закона, обширнейшим образом выполняющими эту благородную добродетель своих предков, надо прежде всего упомянуть о Мунемку. Посещавшие его европейцы, и те, которые были ему совершенно неизвестны, бывали принимаемы у него гостеприимнейшим и деликатнейшим образом и отпускаемы с подарками, состоящими из коз, кур и т. под. И не только сам он действовал таким образом: одно его слово побуждало и всех его подданных к такой же щедрости. Так в 1863 году французский путешественник Грандидье, путешествуя по внутренности острова с рекомендательными письмами Мунемку, не только безвозмездно получал припасы для себя и своих людей от старшин селений, но и кроме того получал такие обильные подарки, что привел с собою стадо коз и кур и множество мешков риса и мтамы, как ни старалась его многочисленная свита истреблять эти запасы.

Вследствие частых и близких сношений с язычниками и другими неверными, здешние магометане далеко не ярые религиозные фанатики, хотя строго наблюдают за выполнением внешних предписаний пророка. Молитвы свои совершают они с величайшею регулярностью и никогда не нарушают правил [111] относительно пищи; даже самый последний невольник откажется есть говядину от животного не убитого как следует, т. е. не вполне истекшего кровью по отрезании горла. Не так точно соблюдаются предписания на счет спиртных напитков; они охотно пьют все, что имеет хороший и крепкий вкус, особенно вечером, в уединении тихой комнатки, и легко успокаивают свою совесть, называя этот запрещенный плод дауа или лекарством,

Религиозные празднества Занзибарских мусульман не отличаются существенно от праздников прочих мусульман. Важнейшее из них, аид эль-Кебир или большой праздник, — у турок большой байрам, совершается в воспоминание о жертве Авраама и вместе с тем о геджире или бегстве Магомета, — от 10-го до 12-го дня месяца Дульдеша, который в 1862 году совпал с нашим июнем; следовательно, этот праздник почти совпадает с концом магометанского года.

Другой главный праздник примыкает к Рамадану (в 1862 году начавшемуся 2-го марта), месяцу воздержания, начало и конец которого сопровождаются более или менее шумными празднествами. Один или два дня спустя после новолуния, предшествующего празднеству, верные в большом числе стоят на берегу и на других открытых местах, и с напряженным вниманием следят за появлением первого легкого мерцания бедой серповидной полоски, еще вовсе незаметной для глаз европейца, — т. е. новой луны. Лишь только они заметят ее, как тотчас же раздаются бесчисленные ружейные выстрелы; все флаги в городе и гавани поднимаются; с султанского флота и с военных английских и французских кораблей раздаются салюты из 21 пушечного выстрела. В последний вечер времени лишений истощенные мусульмане почти еще с большим вниманием смотрят на небо, дабы заметить бледное сияние, которое должно освободить их от испытания, и опять начинается радость и торжество, фейерверки, пушечные и ружейные выстрелы. Празднование этого аид эль-серира или малого праздника, называемого также аид эль-фержер или праздником завтрака, так как он полагает конец посту (у турок — малый байрам), совершается главным образом молитвами и продолжается только один день, хотя пирушки у некоторых идут еще долгое время.

Кроме того, суахелийцы (только одни они) празднуют еще новый год персидского времясчисления, — Нерусси (называемый также siku ja muaka — день года), который, по Бэртону, между 1829 и 1879 годами приходится на 28 или 29 августа.

Деление времени у суахелийцев также несколько различно от обыкновенного магометанского. Земледельцы и моряки, для которых важно точное определение времен года, не употребляют для этого лунных месяцев (так как они дают год только в 354 дня и потому через некоторое время производят величайшую путаницу), а считают отдельно дни до 365, начиная от Heрусси, когда около красного моря солнце стоит в зените. Таким образом они считают малое время дождей или фули — от 20-го до 50-го дня, и большое время дождей или масика — от 200-го до 240-го дня после Нерусси. [112]

Из арабских названий месяцев здесь заимствованы только Реджабу, Шабани и Рамадани. Прочие месяцы называют Фунгуа и считают их от Фунгуа мози — первого, до Фунгуа кенда, — девятого; это счисление напоминает латинские september, october и т. д. Соответствующий арабскому Шевалю, Фунгуа мози начался в 1862 году 1-го апреля; как и все другие счисления, основанные на лунном годе, это счисление каждый год отстает от нашего на 11 почти дней.

Год называется по тому дню недели, в который он начался, как напр. год понедельника, год вторника и т. д.; это название, принимая год в 365 дней, должно быть в каждый следующий год заимствуемо от следующего дня недели.

Первый день недели есть пятница, джума или день, т. е. великий день. Отсюда начинается счет дней, но не на манер арабов, ведущих счет по-иудейски: суббота называется не седьмым днем, а первым — Джума мози, воскресенье — вторым днем — Джума я пили и т. д. до пятого дня; относительно четверга или шестого дня принято арабское наименование: его называют альгамизи, т. е. еще «пятый» день.

Двенадцать часов дня считаются не от полудня, но от захождения до восхождения солнца и потом опять до захождения. Но для обозначения времен дня употребляются большею частью искаженные названия арабских часов молитвы: альфаири — время солнечного восхода; азугури — полдень; алазири — после полудня или время около 1/2 четвертого; макариби — время солнечного захода и эша — полчаса спустя после него. Кроме того, употребляются еще выражения: они — вечером или около вечера, и азубуи — утром. Если хотят обозначить весьма ранний час утра, то произносят это последнее слово с особенным выразительным ударением.

_________________________

От оседлых арабов должно отличать только временно пребывающих Сури и Гаммали. Первые ежегодно прибывают сюда в числе нескольких тысяч, при наступлении северо-восточного муссона, с берегов Омана и проводят время до начала юго-западного муссона частью на Занзибаре, частью в береговых плаваниях между Занзибаром и Мадагаскаром, уже беглый взгляд на этих неукротимых сынов севера показывает их характер: неприятный, проницательный взгляд, дико вьющиеся вокруг головы черные кудри, гордая, почти бесстыдная, осанка и при этом неопрятная одежда, состоящая, кроме необходимого вооружения — сабли, копья и щита, из набедренника, грязно-желтой рубашки и тюрбана, — все это мало способно внушить к ним доверие. И в самом деле, это беспокойные, охочие до ссор, ленивые воришки, беспрестанно внушающие опасение и беспокойство мирным людям; когда они находятся в городе, то постоянно слышишь о поджогах, поранениях и убийствах, и только после их отъезда снова водворяется безопасность и порядок. [113]

Иную противоположность представляют Гаммали или Кулии, т. е. носильщики тяжестей из Гадрамаута или Шехера в южной Аравии, — народ отличающийся неутомимостью в работе и потому необходимый. Только при их посредстве товары переправляются с кораблей в магазины купцов и обратно; потому их всюду видишь около берега, в деловой местности города, работающих с раннего утра и до вечера. Хотя и утверждают (справедливо ли или нет, мы не беремся решить), что они относительно работы стоят много ниже европейских рабочих, но несомненно по крайней мере, что кулии прилежнее, сильнее и надежнее негров. Впрочем и заработки их порядочны, так как они получают в день от 16 до 20 пез. Во время северо-восточного муссона они бывают всего нужнее, а во время юго-западного и в период дождей могут несколько отдохнуть. Но и тогда их деятельность не прекращается, они занимаются в это время выделкою из машпатта — лентообразных полос, привозимых с берега, — рогож и мешков, в весьма значительном количестве потребляемых купцами. Работающие здесь кулии, около 200-300 человек, делятся на несколько отрядов под руководством старшин или подрядчиков, которым платятся деньги и через которых подряжаются рабочие.

Если мы упомянем еще о белуджах, турках, албанцах и персиянах, то наше перечисление всех чужеземцев, сродных арабам, будет закончено. Персияне, служащие канонирами и фейерверкерами в свите султана, особенно бросаются в глаза своею одеждою; они носят короткую коричневую рубашку, стягиваемую поясом, широкие панталоны, индийские загнутые башмаки и высокую шапку из бараньей шкуры с косою верхушкою.

Многочисленнее их здесь белуджи, регулярные солдаты султана. Со времени услуг, оказанных ими в начале текущего столетия отцу Сеид Миджида в его войнах с Аравиею, они постоянно находят себе здесь хороший прием. Число их доходит до 1400 человек, и они составляют гарнизоны в крепостях: Занзибаре, Момбасе и др. Живя большею частью в браке, они селятся с женою и детьми внутри этих укреплений, но не могут вполне укорениться здесь и все стремятся назад в свое прекрасное отечество, в глубине сердца презирая здешнюю страну и народ. Они, подобно Сури, люди беспокойные и ненадежные, хорошие стрелки, но никак не храбрые солдаты; но они довольно годны для того, чтобы поддерживать значение распоряжений Сеид-Маджида на побережье. Они одеваются почти как им угодно, и вооружены длинными арабскими или персидскими фитильными ружьями, кинжалами, саблями и большими красиво отшлифованными щитами из прозрачной бегемотовой кожи. Жалованье их, по различным источникам, простирается от 2 до 5 талеров в месяц, а жалованье джеммедаров или капитанов — стольким талерам, сколько каждый из них имеет людей под начальством. Но ни один Белудж не довольствуется этим. Все они ужаснейшим образом попрошайничают, а иногда, при случае, действуют и насильственным образом. [114]

Чем в Европе служат евреи, на востоке — греки, в восточной части индейского океана и в Калифорнии — китайцы, тем на восточном берегу Африки служат индийцы: это неутомимо-деятельные, не упускающие даже малейшей выгоды барышники, хитрые и ловкие деловые люди, притягивающие к себе бережливостью и отсутствием потребностей находящиеся в обращении деньги и удерживающие их у себя, как губка удерживает в себе воду. Через их руки идет вся торговля. Они скупают грузы кораблей, чтобы сбывать их далее, не только туземному населению, но и самим европейцам, так как, вследствие соглашения, ни один из последних не продает ввезенных товаров, непосредственно другим, хотя бы это был не более, как ящик свечей.

На Занзибарской территории живет от 5 до 6 тысяч индийских подданных Англии, и число их с каждым годом увеличивается. Они происходят главным образом из Кача при устье Инда и с Малабарского берега. Одни из них, мусульмане, привозят с собою жен и часто делаются тут оседлыми; другие буддисты, накопив достаточную сумму, возвращаются на родину и там проживают ее в недрах семейства.

Первые, называемые в Занзибаре Индусами (Hindi), как по внешности, так и по образу жизни в некоторой степени сходны с арабами. Они также представляют различные оттенки цвета кожи, от желтоватого до коричневого, так же носят, кроме неизбежного передника, длинную, широкую рубашку; но они носят еще вокруг живота широкую белую шаль, другую такого же цвета шаль на плечах, а на голове светлого цвета (большею частью белый с красными полосами) тюрбан или толстую цилиндрическую персидскую шапку. Оружия они, как мирные купцы, не носят, а из украшений носят только серьги, да разве еще шейную цепочку. За то их маленькие бледнолицые жены носят украшения, носят пестрые, большею частью красные, шелковые одежды и увешивают себе, еще богаче, чем аравитянки, шею, нос, уши, руки и ноги металлическими цепочками, кольцами, пряжками и шпильками, но никогда не закрывают себе лица. За исключением больших праздников, их почти никогда не видно на улице; они всегда сидят только у порога своих узких лавок. В праздники же и мужчины отправляются в большом числе в свой храм в Назимою. Что они там делают, мы не знаем; известно только то, что их религиозные обычаи несколько несходны с арабскими. Так напр. при свадьбах и других торжественных случаях они устраивают публичные процессии с пеньем и барабанным боем, причем мальчики танцуют и производят игры оружием.

Совершенно непохожи на индусов немагометанские индийцы, принадлежащие к секте баттиасов, но здесь всегда называемые в насмешку банианами, т. е. торгашами. В Занзибарском государстве они занимают важнейшие места, так как они суть султанские собиратели таможенных пошлин. Их глава, — Лудда Домга, считается, по финансовым средствам, которыми он располагает, самою влиятельною после султана личностью. Все банианы в таможенных домах Занзибара и побережья состоят на службе у него, а не у султана. [115] Прочие банианы занимаются главным образом оптовою торговлею, но иногда зарабатывают деньги ремеслами: золотых дел мастеров, часовщиков, цирюльников и т. п.

Банианы имеют красивое и крепкое телосложение и приятные, выразительные черты лица, в которых отражается добродушие, свойственное всем народам, питающимся растительною пищею; даже их суровые усы не могут изменить этого впечатления. Странный контраст с их стройностью составляют серпообразно искривленные их ноги; это происходит может быть оттого, что матери носят маленьких детей на спине, где они должны уцепляться за мать руками и ногами. Эта кривизна бросается в глаза особенно тогда, когда ранним утром молодые и старые отправляются на берег для совершения омовений и для религиозных и других дел, потому что в это время они носят, кроме маленькой красной трубкообразной шапочки, едва прикрывающей их роскошные черные волосы, только белый платок, обвитый около бедр и одного плеча.

Возвратившись оттуда домой, они снимают с себя и шапочки, так что волоса их красивыми прядями ниспадают до пояса, резко отделяясь на блестящей желтоватой коже. И однако же этот густой пучок составляют волосы только одной половины головы, так как волосы на передней части головы, от лба и до темени, гладко сбриваются, сообразно предписаниям закона. В таком домашнем костюме сидит баниан утром в своей лавочке, чистит себе зубы своею простою зубною щеткою, кусочком корня, распадающимся при употреблении, приводит в порядок свои книги или разделывается с редкими покупателями. Совершенно иначе выглядит он, когда наденет свое праздничное платье: белоснежную, ниспадающую до лодыжек, но узкую рубашку из тончайшей полотняной или бумажной материи, с рукавами, которые сначала бывают вдвое или втрое длиннее рук, но при употреблении засучиваются на столько, что доходят только до сустава кисти и образуют бесчисленные мелкие складки и возвышения. Потом волоса завиваются в один узел и совершенно прикрываются похожею на тюрбан шапкою, свитою из 20-30 аршин пестрой материи, протканной золотом. У разных каст этот головной убор бывает разной материи. Так как этот убор устраивать трудно, то его раз или два в месяц отдают поправлять особенным свивателям тюрбанов. На ноги также надевают башмаки с толстыми подошвами, сшитые из мягкой красной кожи с узенькими ремнями и впереди образующие мыс поднятый кверху па целый дюйм. При посещениях эти башмаки, по обычаю всех восточных народов, снимаются и оставляются у дверей комнаты. Вообще банианы избегают всяких украшений; только дети и молодые люди носят на шее золотые широкие кольца.

Мирные индийцы, не стесняясь государственными предписаниями и религиозным фанатизмом некоторых людей, выполняют свою богатую запрещениями, религию, но часто приходят в большое затруднение вследствие своей неосторожности или вследствие злонамеренных шуток посторонних людей, так как они должны подвергаться полному омовению каждый раз, как к ним прикоснется что-либо нечистое. Вместо своих жен, которых они оставляют на [116] родине, они пользуются туземными девушками, не считая однако же незаконными прижитых с ними детей; напротив, они как нельзя лучше обходятся с ними и даже дают им приличное воспитание.

Расставаясь с своими женами, они никогда не расстаются с своими любимыми, священными коровами. Они должны жить под одною с ними кровлею и пользуются истинно нежным с их стороны уходом. Ни один баниан, даже самый скупой, ни за какие деньги не продаст свою корову, если знает, что ее ожидает дурная участь.

Всем буддистам, как известно, строжайше воспрещается посредственно или непосредственно уничтожать что-либо живое. Это опасение убийства доходит у них до того, что они не убивают даже надоедливых паразитов — насекомых, но осторожно выносят их на улицу: опасных животных они также не убивают, но умеют делать их безвредными другим каким-либо способом. Несколько лет тому назад в таможенном доме показалась большая змея, сильно пугавшая посетителей. Религиозные люди ни сами не убивали ее, и не позволяли другим, но заклали камнями ее убежище. Таким образом предмет их страха был устранен, и они не потревожили свою совесть.

Само собою понятно, что банианы питаются исключительно растительною пищею. Подобно англичанам они живут везде, куда ни приходят, совершенно так же, как в своем отечестве, и приносят с собою на чужбину все, что им нужно. Так как они никогда не едят на тарелках, а на листьях (величиною с ладонь) священной индийской смоковницы, так называемого дерева банианов, то они должны были пересадить и его в свое местопребывание, дабы иметь возможность срывать для каждого кушанья новый лист. Они приготовляют себе пищу особенным образом и никогда не едят ее в присутствии чужеземцев; даже при варении ее не должен присутствовать ни один неверный. Вследствие этого они во время морских путешествий часто приходят в затруднение, потому что они должны, если не весь экипаж корабля состоит из их единоверцев, или поститься или же высаживаться на сушу в уединенных местах. В одном из таких случаев высадившегося бедняжку забыли взять на корабль и он умер с голода на пустынной песчаной мели. В воспоминание этого печального случая моряки и теперь еще называют это место fungu ja Baniani: банианова мель. Воду и молоко, — свое исключительное питье, они пьют каждый из своего особенного медного кубка, который тщательно охраняют от осквернения.

Мертвых сожигают на открытом воздухе, на берегу к югу от города, неподалеку дт плантации (шамбы) французской миссии, и пепел бросают в норе.

Не смотря на свое богатство, этот класс индийцев не занимает особенно важного положения, вероятно потому, что на них злобятся за наживаемые ими барыши; часто невежи даже насмехаются над ними за их хитрость и странные обычаи. Живут они обыкновенно просто, заботясь о том, чтобы как можно скорее нажить денег, необходимых им для более приятной жизни на родине. [118] Но в торжественных случаях, особенно в величайший свой праздник — новый год, они позволяют себе необычайную расточительность, моют дом сверху до низу и белят его, украшают лавки и находящиеся подле них комнаты и блестящим образом освещают все несколькими большими медными подсвечниками, из коих в каждом помещается 20-30 огней. На улице же крик и восторг волнующейся толпы смешивается с треском и шипением швермеров и ружейных выстрелов. Всех щедрее показывает себя таможенный арендатор Лудда. Он дает вечером большой праздник с музыкою и танцами и приглашает своих деловых приятелей и нескольких вазунгу. Такое неслыханное мотовство есть однако ж только кажущееся и его экстраординарные расходы приносят ему даже барыш. Именно, перед началом праздника являются имеющие деловые сношения с Луддою банианы и предлагают ему денежный подарок, чтобы выразить этим свою благодарность ему за то, что в истекшем торговом году он держал для них постоянно открытый текущий счет, и побудить его к тому, чтобы он так же поступал и на следующий год. Они входят молча и с улыбкою кладут свой подарок, — который у богатых доходит до 30 талеров, — в предназначенный для этого ящик; молча и с торжественною миною принимает подарок Лудда, сидя с своими сыновьями на персидском ковре, записывает сумму эту в книгу и тем открывает новый текущий счет. Хотя посетители садятся только на одну минуту, «чтобы не унести с собою спокойствия», и потом тотчас же удаляются, но комната в течении нескольких часов не бывает пуста: следовательно сумма должна собраться значительная, и расходы на праздник, как бы они велики не были, покрываются уже заранее. Для нас этого было бы достаточно, но для баниана — нет: он устраивает так, что дневной доход беспрерывно течет в его кассу и заставляет своих гостей платить даже за самое зрелище. Даже и вазунгу не освобождаются от налога; ловкие танцовщицы с улыбкою взимают его. А если кто, не зная обычая, не запасся деньгами, то щедрый хозяин с готовностью ссужает ему до завтра несколько долларов.

Мы не раз присутствовали при таком наче или танце баядерок, но все-таки считаем за лучшее передать здесь сущность живого и верного описания, сделанного Кваасом:

«По окончании вышеупомянутого выгодного для него акта, Лудда ввел нас в большую залу, освещенную большими подсвечниками об нескольких огнях. Пестрые соломенные циновки покрывали стены и пол; справа стоят стулья для европейцев, слева — лежат персидские ковры для других посетителей. Мало по малу комната наполняется: мерным шагом входят банианы, индусы и суахелийцы, протягивают руку хозяину и садятся, поджав ноги, на указанное место.»

«В одном углу сидят на корточках два музыканта и две танцорки, из коих одна, старая и безобразная, служит как бы тенью для полнолунной красоты своей молодой подруги. Перед глазами общества меняют они свои вседневные одежды на праздничные; настраивают инструменты, и начинается [118] танец. В такт однообразной музыки, сопровождаемой звяканьем серебряных цепей, несколько раз обвернутых около ног повыше щиколотки, — идет танец то медленнее, то быстрее. При этом танцорки странным напевом поют песни, в которых, соответственно значению танца, говорится вероятно о любовных приключениях, часто обращаются при этом к тому или другому из зрителей и поют им, ласково улыбаясь, несколько стихов или же делают пантомимы, представляя напр. поднимающегося и снова опускающегося дракона, и сопровождают свои выразительные жесты красивыми поворотами и изгибами тела и изящными движениями рук. Большая красная шаль из тяжелой шелковой материи с протканною золотом каймою играет при этом главную роль, и много способствует усилению внимания и участия зрителей; она постоянно движется, то ложась красивыми складками на плеча, то окутывая, как покрывало, всю фигуру танцовщицы.»

«Точно также интересны и оба музыканта. Один, громадного роста, музыкою и жестами руководит по-видимому всеми, иногда подтягивает пению девушек, шаг за шагом ходит за молодою танцовщицею взад и вперед, как будто бы прицепленный к подолу ее платья и с серьезною миною бренчит на своей странной формы лютне. Другой играет на двух маленьких барабанах, прикрепленных у его брюха длинным белым платком, обыкновенно ударяя по ним суставами своих желтых пальцев, а в сильных местах кулаком, [119] и смешно ворочая при этом глазами. Он избрал себе руководящею звездою темноцветную танцорку и следует постоянно за нею, а не за своим товарищем. Но все держится в границах приличия: не видно ничего такого, чтобы соответствовало нашему понятию о танце баядерок. Таким образом долго идет танец с небольшими перерывами. Зала все более и более наполняется: арабы, индусы и банианы пестро перемешаны между собою, а у дверей толпятся негры, потому что теперь вход не запрещен никому. Пространство для действующих лиц делается все теснее, и, не смотря на открытые окна, жар делается невыносимым, и мы напрасно стараемся прогнать его маленькими веерами, еще с самого начала предоставленными в наше распоряжение. Поэтому мы скоро уходим, предоставляя другим всю ночь смотреть на это зрелище.»

Такие общества танцоров приходят сюда из Бомбая, останавливаются на несколько месяцев на Занзибаре, а в прочие времена года посещают большие города побережья. Через несколько лет они возвращаются с порядочными деньгами на родину, хотя им и не везде так щедро платят, как на большом празднике у богатейшего из банианов, перед которым каждый из приглашенных хочет выказать свою щедрость.

_________________________

Незначительную долю населения составляют вазунгу (множественное число от мзунгу) 10, чужеземцы европейского происхождения. Сюда причисляем мы только рожденных в Европе и Америке белых, а не португальцев из Гоа, маленьких, темноцветных, черноволосых креолов, которые не пользуются особенным уважением ни у туземцев, ни у своих соплеменников. Они служат новым доказательством старого мнения, что в жарких странах не образованные, бедные европейцы, не поддерживающие деятельных сношений с своею отчизною, уже через несколько поколений спускаются с той высокой ступени, на которой стояли прежде. Ни по внешности, ни по умственным способностям они не стоят много выше индийцев, своих новых земляков, и несведущий человек едва ли примет многих из них за потомков европейцев. Более зажиточные из них продают в маленьких лавочках спиртные напитки, европейские лакомства и мелочные товары; другие служат поварами и лакеями у вазунгу; третьи занимаются портняжным мастерством. Но ни один из них не остается на чужбине, как скоро заработает столько денег, чтобы мог жить ими у себя дома, в португальской Индии.

Первые из всех вазунгу стали твердою ногою на Занзибаре американцы, выговорив себе благоприятные условия по договору с Сеид-Саидом в 1835 году; за ними последовали англичане, гамбурцы и французы. Сначала поселились здесь только торговые дома, и с ними вместе несколько бочаров, корабельных плотников и другие необходимые для купца ремесленники; впоследствии были учреждены консульства, и наконец явились миссии. В настоящее время число осевших здесь вазунгу простирается до 50. Они составляют весьма [120] колеблющееся население, так как большая часть их пребывают здесь только несколько лет и потом навсегда покидают эту страну и их заменяют другие. Но, хотя личности меняются, интересы, ими представленные, остаются одни и те же, и таким образом является возможность сделать общий обзор распределения наших земляков по их призванию и происхождению.

Англия и Франция имеют на Занзибаре консульства с состоящими на жалованье чиновниками, к которым присоединен врач; Гамбург и Америка имеют своими представителями купцов. Как и во всех подобных государствах, консулы здесь имеют значительное влияние. Разумеется, торговые консулы, которые должны прежде всего блюсти интересы своих домов, не могут действовать так решительно, как независимые правительственные чиновники, которые, кроме того, имеют сильную опору в военных кораблях своих наций, которые часто приходят сюда; но за то торговые консулы лучше знают положение дел, и успевают многого достигать, искусно пользуясь этим знанием.

Старейшая из миссий есть французская, она основана в 1860 или 1861 году католическим обществом о. Бурбона через аббата Фава и в 1863 году передана другому лицу. Два священника, два монаха и мать с шестью filles de Marie в качестве сиделок, отправляют обширные дела миссии, учат 20-30 человек детей, купленных на рынке невольников 11 или взятых сиротами, религии, чтению, письму, арифметике и упражняют их в садоводстве и ручных работах. При миссии учреждены также больница и механическая мастерская, имеющие весьма важное для нее значение, потому что они значительно содействуют содержанию миссии, которая содержится главным образом на добровольные приношения, а вместе с тем весьма полезны и для города и стоящих в гавани кораблей, так как они доставляют больным возможность пользоваться прекрасным уходом, и, с другой стороны, принимают на себя починку машин и выделку разных вещей из металла. Уже давно миссия собирается утвердиться около Богомойю, напротив Занзибара, и таким образом быть полезною для побережья посредством своей деятельности, но до сих пор, кажется, еще не исполнила этого, вероятно потому, что этого не позволяют ей ее незначительные средства.

Английская миссия открыта в 1864 году епископом Тоцером и капелланом Стире с шестью хорошенькими мальчиками неграми, предоставленными, по ее просьбе, султаном в ее расположение. Впоследствии, когда епископ пригласил сюда свою сестру, он начал принимать в миссию и девочек. Эта миссия, занятая теперь преодолением разных затруднений, представляемых языком и другими обстоятельствами, также имеет намерение утвердиться на побережье.

На Занзибаре деятельность посланников веры находит для себя весьма благоприятную почву, если она считает своею главною задачею практическую сторону своего призвания, т. е. борьбу против невежества и уменьшения бедствий человечества, а не оставляет эту сторону без внимания, отдаваясь менее важному делу внешнего обращения. Зажиточные и образованные арабы и индийцы [121] охотно пользуются представляющимся им случаем давать своим детям в школах миссий образование гораздо лучшее того, какое дают им старые невежественные улемы.

Гораздо непостояннее числа миссий и консульств число торговых домов. Пять лет тому назад здесь существовали два немецких, два французских, один английский и два американских дома; теперь один немецкий, один французский и английский прекратили свои действия. Это не значит впрочем, что торговля уменьшилась, а означает только то, что распределение товаров по различным нациям изменилось и что одни из них стали получать более барышей, хотя только на короткое время, потому что уже в то время, как мы пишем это, пошли в ход опять новые предприятия. Один из старейших здешних домов есть дом О'Свальда в Гамбурге, преемник другого дома, внимание которого было обращено на восточную Африку замечаниями Карла Риттера [122] на важное торговое значение встречающейся и в Занзибаре раковины каури. Этот дом, в котором Декен с своими спутниками несколько лет находил гостеприимство, сумел счастливо преодолеть все перемены судьбы, подорвавшие других или заставившие их обратить свою деятельность в другое место.

Почти ни один из вазунгу не строит себе собственного дома; но они умеют обращать в удобные местопребывания большие каменные здания, нанимаемые у арабов. Такой дом заключает в себе большею частью два этажа, не считая плоской кровли, на которой стоит шест с флагом и небольшая хижина из досок, служащая для наблюдений. В нижнем этаже находится канцелярия, амбары и жилища для служителей; в верхнем — столовая, жилые комнаты, спальные и игральные комнаты, чуланы и т. п. Посредством часто повторяемого штукатуренья изнутри и извне и посредством ежегодной перемены расстилаемых на полу циновок комнаты поддерживаются в опрятном виде и проветриваются посредством отверстий в кровле; многочисленные окна со стеклами или ставнями распространяют повсюду обильный свет, уменьшаемый, по желанию, посредством жалюзи или стор из тростника. Внутренность богато снабжена скамейками (китанда), качками и креслами, но все остальное довольно просто, потому что домашнюю утварь приходится с большими издержками выписывать из Европы или Индии.

Но за то стол здесь хорош. Правда, город дает для него только мясо и дичь, рис, молоко и плоды; но недостающее в большом выборе присылается из отечества. В здешнем хозяйстве найдешь все, что у нас можно потребовать в хорошей гостинице: в кладовых стоят батареи бутылок с различными напитками, начиная от имбирного сока и имбирного уксуса и до крепкого портера и эля, от можжевеловки и до игристого вина; зашитые в парусину колбасы и окорока стоят рядом с непроницаемыми для воздуха жестяными и стеклянными коробками с нежными овощами и лакомствами, с спаржею, молодым горошком, сморчками, трюфелями, паштетами из гусиной печени, сушеными и обсахаренными плодами и желе; а для поправления испорченного желудка нет недостатка в необходимейших лекарствах, каковы напр. английская соль, касторовое масло и хинин.

Если Занзибар в этом отношении не уступает роскошной Индии, то относительно роскоши в прислуге он не может сравниться с нею. Между тем как там каждая должность требует особенного человека, здесь обходятся сравнительно малым числом людей. К числу необходимых людей принадлежит прежде всего смуглый португальский повар, умеющий приготовлять изысканные обеды. Помощниками ему служат несколько черных. Прислугою в доме бывают также португальцы, но еще чаще красивые, нарядно одетые коморианцы; только у англичан, прибывших из Индии (у консула и врача), прислуживают индийцы. Кроме того, есть еще толпа второстепенных рабочих, не имеющая определенного занятия: доби или индийский обмыватель, который колотит порученное ему белье между двумя камнями до тех пор, пока оно сделается совершенно чисто, [123] водоноска, которая носит воду 12, необходимую для приготовления кушаний и для питья, португальский домашний портной и т. д.

Состав деловых людей также не очень значителен. Баюмкуба или большой господин, первый в доме, обыкновенно имеет при себе помощника, Бана мдого или маленького господина. Переводчиком, посредником и главным надсмотрщиком (headmann) служит испытанный араб или коморианец, которого его положение заставляет делать часто значительные «экономии». При нем состоят несколько низших надсмотрщиков, из коих самые ловкие иногда бывают отправляемы как агенты или закупщики на Мадагаскар или на север. Важнейшие дела в доме, при которых требуется в большой степени искусство и честность, поручаются европейским киперам.

День мзунгу проходит, с небольшими уклонениями, следующим образом: Встает он рано утром, чтобы до наступления жара покончить все дела на открытом воздухе; в 8 или 9 часов завтрак; затем работы в конторе и сделки с индийцами и арабами. В полдень собираются в столовой и гостиной к так называемому лончу (lunch у англичан назыв. второй завтрак) состоящему из небольшой закуски, стакана европейского пива, нескольких плодов и т. под.; за тем до обеда разговоры и чтение, так как для серьезной работы теперь слишком жарко; в четыре часа обед на английский манер, очень сытный и обильный, потом прогулка по окрестностям, так как около этого времени воздух бывает самый прохладный и движение на улицах наиболее оживлено.

Кофе снова собирает общество на крыше, как на самом удобном месте: продувающий здесь ветерок, прекрасный, разнообразный вид на окруженную островками гавань и оживленный берег, где оканчиваются еще последние дела этого дня, все это способствует хорошему настроению духа. Играют в шахматы, говорят о прибывших и ожидаемых кораблях, смотрят на далекий горизонт в зрительную трубу и держат пари на счет их национальности, пока наступившие сумерки не заставят подумать о вечерних делах, т. е. покричать ближайшим соседям, где свидеться вечером, если это не назначено еще заранее,

В прекрасные лунные вечера на крыше пьют и чай, но обыкновенно считают за лучшее поскорее возвратиться в комнаты, чтобы не простудиться на свежем вечернем воздухе; потому что теперь наступает прохлада, которая хотя и не заметна на термометре, но все-таки бывает чувствительна для кожи, и падает сильная, все проникающая, роса. Вскоре после того зажигают лампы и комната наполняется гостями. Каждый старается расположиться как можно удобнее. Разваливаются на диванах или стульях-качках, курят, читают и болтают, глотая освежающие напитки, слушают звуки большой табакерки с музыкою, играют в вист или отправляются в биллиардную, чтобы перед сном доставить себе некоторый моцион. После 9 часов общество расходится. Слуги с фонарями уводят своих господ. «Boy» (мальчик) отводит усталых в спальню, выгоняет комаров, забившихся под балдахин постели, завешенной газом, и желает покойной ночи. В легких панталонах, чтобы избежать [124] простуды, ложатся раздетыми на постель и только сбоку кладут шерстяное одеяло, чтобы накрыться им утром, когда становится очень прохладно.

Одно из приятнейших развлечений составляют так называемые объезды шамб, прогулки на лодке или на лошадях и ослах по собственным шамбам, или по шамбам знакомого мзунгу или араба. Всего веселее бывает, когда собравшееся общество само заботится о своем угощении. Располагаются на открытом воздухе, и в это время одни из служителей приготовляют для обеда взятые с собою припасы, другие достают из первых рук произведения шамб и моря (маленьких превосходных устриц и проч.). В играх и шутках, отдыхе и беганье быстро проходит посвященный веселью день, пока наконец косвенно падающие лучи солнца не напомнят о необходимости возвращения домой.

Экскурсии на материк, большею частью с целью видеть бегемотов и поохотиться за ними, составляют также любимое удовольствие, но предпринимаются редко, потому что большая часть вазунгу могут отлучаться из города только на короткое время, и что многие из них боятся периодической, хотя и легкой, лихорадки.

Концертов, театров и других удовольствий, представляемых публичными местами в Европе, на Занзибаре вовсе нет; но за то здесь общество тесно сливается между собою и оказывает чужестранцам прекрасное гостеприимство. Почти постоянно за завтраком, обедом и вечерним столом бывает несколько гостей, всего чаще офицеров военных кораблей или капитанов купеческих судов, а иногда и заехавший на короткое время путешественник. Присутствие нескольких дам, жен английского консула, врача и других, вносит жизнь и приятность в здешние кружки. Но самая блестящая сторона Занзибарской жизни выказывается при торжественных обедах. Каждый дом, за исключением американцев, которые редко принимают участие в «Dinnerparties», собирает у себя несколько раз в году большое общество. Приглашенные одеваются тогда с особенною изысканностью и являются в прекрасном расположении духа, так что разговор, начавшийся за хорошим обедом и превосходными винами, приятнейшим образом продолжается до позднего вечера. Заключение вечера составляет обыкновенно общая игра в 21 (Einundzwanzigspiel), в которой могут принимать участие дамы и люди, несведущие в игре.

Самый большой торжественный обед, соединяющий всех членов изысканного общества, дает ежегодно французский консул в Наполеонов день. Для этого в распоряжение хозяина предоставляются повара и прислуга из всех европейских домов, равно как и посуда и т. под., дабы при большом числе гостей он не пришел в затруднение. Стол, уставленный редкими плодами и цветами, окруженный рядом людей, собравшихся издалека, которых обмахивают веерами африканские, индийские и португальские служители, представляет живую, пеструю картину. Точно так же пестр и оживлен разговор, так как, кроме немецкого, французского и английского языков, слышится всюду еще суахелийский язык, служащий посредником не только между господами и слугами, но и [125] между англичанами и французами, к разговору которых присоединяется потом на тон же языке и немец.

Вазунгу пользуются почетным положением. Хотя у индийцев и арабов существует еще много предубеждений против белых чужестранцев, предубеждений, вызванных завистью к их торговле и усиливающимся их влиянием, или же опасением, что они мало по малу заберут в свои руки и столь выгодную посредническую торговлю, но они все-таки помнят, что их существование и доходы зависят главным образом от этих чужестранцев. Только вследствие деятельности вазунгу торговля Занзибара достигла теперешней степени процветания, и этой торговле султан обязан большею частью своих доходов; понятно, что вазунгу пользуются за это любовью и уважением, по крайней мере наружно угождают им, где только возможно.

Каждый образованный европеец здесь считается знатною особою: поэтому приличие требует, чтобы новоприбывший в сопровождении своего консула представился султану. Для такого визита вынимаются фрак или мундир, высокая шляпа и перчатки, которым потом снова долгое время приходится лежать в сундуке, так как здешнее общество не желает налагать на себя европейскую принужденность, когда находится в кругу своих. Сопровождаемые туземными служителями, несущими сабли (fasces ante consulem) и очищающими дорогу, господа торжественною процессиею идут по узким улицам к дворцу султана. Здесь их уже давно заметили, так как об их прибытии было сообщено еще за день; с редкою вежливостью султан встречает их внизу открытой лестницы, подает каждому из них руку и впускает их перед собою в свой дом. В простой приемной комнате, в которой однообразие голых оштукатуренных стен прерывается только несколькими маленькими нишами, увенчанными арабскими остроконечными арками, все садятся на длинный ряд резных стульев, вверху Сеид-Маджид, потом посетители, затем принцы дома и первые служители государства. Чужеземца представляют султану и он, после нескольких вежливых вопросов на счет его отечества и целей его местопребывания здесь, получает милостивые уверения в том, что султан будет по мере возможности содействовать ему. Толмачь поддерживает разговор, который ведется на арабском языке, так как при дворе хотя и понимают суахелийский язык, но никогда не говорят на нем. Между тем служители подают розовый шербет в стаканах и крепкий кофе в весьма маленьких чашечках, стоящих на красивых серебряных блюдечках. Угощают только одних посетителей, и делают еще ту уступку их обычаям, что к кофе подают им несколько кусочков сахару и ложечки для его размешивания, в чем араб, как известно, не имеет нужды. Через 20-30 минут, когда господа уходят, султан с теми же знаками вежливости снова провожает их до улицы, разумеется, не менее вазунгу радуясь счастливому окончанию формальностей, а последние скорыми шагами отправляются домой, чтобы поскорее снять с себя надоевшее им визитное платье. Через несколько дней Сеид-Маджид отдает консулу визит. [126]

Дружественные эти отношения и изъявления милости, кажущиеся невозможными в других магометанских государствах, объясняются уважаемым положением европейцев. Не только султан и сановники государства состоят в сношениях с вазунгу, но и придворные дамы, в особенности две сестры султана, принцессы Голли и Салима. В прежние времена чужеземцам особенно благоприятствовала Биби-Голли, старшая из двух сводных сестер, и обращалась с ними без малейшей принужденности. Видная из себя невольница, по имени Симакази, была посредницею во всех посольствах принцессы, переносила вазунгу ее подарки. Не проходило почти ни одного дня без того, чтобы эта доверенная особа не получила какого-либо особого приказания: Она относила из гарема в тот или другой дом какую-нибудь мелочь, какое-нибудь печенье, отборные фрукты и т. п., и, само собою разумеется, приносила что-нибудь в замен этого назад. Принцесса, с своей стороны, очень охотно принимала ценные знаки почтения от того или другого мзунгу и не стесняясь давала богатым купцам поручения доставлять ей различнейшие произведения Европы. Вазунгу верно исполняли эти поручения, хотя каждый из них знал, что высокая дама имеет обыкновение забывать платить за заказанные и полученные ею вещи. Было бы невежливо и неблагоразумно напоминать ей, которая каждый день как бы сидела [127] на стороже, чтобы принимать почтительные приветствия проходящих и так ласково отвечала на эти приветствия, о плате за исполнение ее поручений: высокая дама тогда сильно бы прогневалась, а мзунгу навлек бы на себя упрек в неблагородном скряжничанье.

Биби-Голли достигла таких лет, о которых и она могла сказать: они не нравятся мне. Не выискалось ни одного равного ей по происхождению принца, который бы сделал ее повелительницею своего гарема, и чувства дружбы, питаемые к ней некоторыми вазунгу, превращались постепенно в чувства почтения. Одним словом Биби-Голли перестала быть львицею и вышла из моды тем скорее, что на небе Занзибара взошла новая звезда. Младшая ее сводная сестра, Биби-Салима, в это время расцвела во всей своей красоте и затмила свою соперницу. На ее сторону стали главным образом новоприбывшие европейцы, и она охотно принимала их изъявления почтения. В светлые лунные ночи сестра султана сидела за железною решеткою своего окна и с участием слушала рассказы вазунгу на соседней крыше, которые говорили ей об Улейе, далекой Европе, о тамошних нравах и обычаях, о положении женщин, которые там не на словах только, а и на самом деле бывают повелительницами своих мужей, о величине и красоте городов, о прелестях страны, о тысяче мелочей, которые ей должны были казаться сказками; она с нескрываемым удовольствием слушала чужеземные песни, распеваемые в несколько голосов. Ее ясный ум дал ей возможность скоро понять прекрасные и благие стороны европейских обычаев, и это сознание пробудило в ней стремление к далекому краю: нужен был так сказать только толчок, чтобы вызвать очень неприятное происшествие. Мзунгу, живший в соседнем доме, человек, отличавшийся твердостью и энергиею характера, снискал не только дружбу, но и полную любовь принцессы, и между ними возникла связь, достойная арабской сказки, роман, в котором действительность стала выше вымысла: Биби Салима отдала чужестранцу свое сердце, и немецкий купец восторжествовал над арабскою принцессою. И, как повествует нам сказка, так точно произошло здесь на самом деле. Тихая молва делалась все громче и внятнее, и наконец дошла до ушей султана. Ему показалось невероятным такое преступное посягательство на честь его дома, показалась непонятною дерзость европейца, и еще более непонятным снисхождение высокой дамы. И однако же Сеид-Маджид должно быть твердо убедился в виновности своей сестры, потому что принцесса вдруг была арестована в своем доме и заключена в тюрьму. Здесь бедняжка сидела одинокою и покинутою, ожидая приговора своего брата, руководимого неизменным обычаем, не помышляя о возможности помощи и не надеясь на спасение и соединение с своим возлюбленным. И однако же ей суждено было достигнуть через него исполнения всех своих заветных желаний.

В Занзибарской гавани стоял английский военный корабль. Капитан его был должно быть великодушнее своих земляков в Индии и на родине, которые впоследствии с таким пренебрежением отнеслись к принцессе и немецкому купцу: он, сговорясь с купцом, решился помочь ему. В поздний час вечера [128] с этого военного корабля спущена была хорошо вооруженная шлюпка, которая тихо подплыла к берегу; вооруженные матросы и солдаты высадились из нее, направились прямо к тюрьме принцессы, разогнали часовых, сломали дверь и увели стосковавшуюся женщину. На другое утро корабль покинул Занзибарские воды. Кто осмелился бы оспаривать у него его добычу?

Вопль негодования раздался в городе Занзибаре. Арабы начали думать о мщении, и все иностранные торговые дома увидали себя поколебанными в своих основаниях. И что могло бы случиться, если бы гнев султана поразил не одного только виновного, но всех вообще вазунгу? Куда девалась бы тогда выгодная мена слоновой кости, гвоздики и бычачьих кож? Потери тогда едва ли можно бы было исчислить тысячами и сотнями тысяч! Некоторые видели в любви своего сотоварища достойное смерти преступление, и, более, чем он сам, боялись гневного правосудия. Но хуже всего поступила индийская, а потом и английская печать. Многие из тамошних «честных людей» еще с большим удовольствием, чем сам султан, повесили бы или посадили на кол этого немецкого «лавочника» (shop keeper), как они с презрением его называли. Но немецкий купец вооружился и тут тем же непоколебимым спокойствием, которое выказал во всем этом деле. Он ликвидировал свои дела и уехал в Аден, где сошелся с принцессою, уже принявшею в то время христианство, женился на ней и вместе с нею воротился на родину. Здесь, в торговом германском городе, живет теперь счастливая чета. Принцесса скоро свыклась с новым своим положением, и любовь, которую оказывают ей все ее окружающие, заставляет ее с снисходительною улыбкою относиться к некоторым женам купцов, которые не могут забыть ей того, что она все-таки принцесса.


Комментарии

7. Шерифами (множеств. число шарафу) называются потомки пророка. Они пользуются, между прочим, отличительным правом носить цвет Магомета - зеленый. Обыкновенно они бывают образованы и очень начитаны, но между ними встречаются и весьма невежественные люди, а у некоторых строение лица и цвет ясно показывают, что в них течет весьма немного священной крови Магомета.

8. Порошок курри состоит, по поваренной книге Бёттхера, из двух лотов кориандра, двух лотов куркумы, одного лота белого перца, одного лота имбиря, 3/4 лота кардамона, 1 дота тмина и 1/4 лота испанского перца; эти пряности обращаются в мелкий порошок, хорошенько смешиваются и хранятся в хорошо закупоренных склянках. Приготовленный таким образом курри во всяком случае гораздо дешевле и вероятно столь же доброкачествен, как «привозной, не содержащий вредных составных частей» индийский курри, продающийся в больших гастрономических магазинах Гамбурга и Берлина. Чтобы приготовить из этого порошка знаменитый соус курри, поступают по индийскому рецепту следующим образом: «Разрезают двух уток или кур так, как разрезают их для фрикасе, вымывают их начисто и кладут в кастрюлю с таким количеством воды, чтобы мясо было покрыто ею, потом прибавляют ложку соли, ставят на огонь и по временам снимают пену, но кастрюлю держат постоянно закрытою. Если мясо поспело, то сливают с него бульон и отставляют к сторонке. Потом растопляют на сковороде полфунта свежего коровьего масла, крошат в него два зубка чесноку и еще большую луковицу и жарят, чаще помешивая, до тех пор, пока все примет бурый цвет. Наконец мясо кладут в масло, насыпают туда две или три ложки порошка курри, снова плотно закрывают, и, часто помешивая, дают ей стоять до тех пор, пока и утки примут бурый цвет. Если затем подлить отставленного прежде в сторону бульона и попарить немного все это вместе, то соус будет готов. Кто любит кислоту, тот может прибавить нежного лимонного сока».

Всего чаще соус курри едят с сухим вареным рисом; но его можно употреблять и для других целей, в особенности для приправы ко многим супам, да и вообще некоторое количество порошка курри, употребляемое вместо перца и других пряностей, не вредит никакому мясному кушанью. Если же хотят вполне насладиться рисом с курри, то надо варить рис на манер арабов, турок или негров. Хорошо сваренный рис должен сохранять без изменения форму каждого отдельного зерна и должен быть так мягок, чтобы его можно было разминать языком. Этого достигают тем, что во время варки подбавляют несколько молока из растертой массы кокосового ореха (см. выше) или же коровьего масла, и разварить рис только до полумягкого состояния, а потом слить воду и парить рис до тех пор, пока он будет совсем готов.

При этом мы не можем не рекомендовать всем хозяйкам сухой вареный рис по причине его многоразличной применимости. Сваренный размятый в миске и выложенный на тарелку, он составляет украшающее стол блюдо и может быть употреблен также для приготовления риса-курри, для каковой цели наливают на несколько столовых ложек риса чайную ложку пряного соуса и смешивают. Его употребляют, кроме того, для превосходного молочного рисового кушанья, которое весьма хорошо в летнее время. Мы ели его в Занзибаре каждый день перед завтраком в следующем виде: сухой рис перемешивают в тарелке с теплых или холодным молоком, и, по мере надобности, подкладывают туда сахар.

Кто знает эти различные способы употребления риса, тот будет высоко ценить его, как необходимое почти кушанье, и ставить его наравне с картофелем и хлебом, этими всеобщими питательными веществами, которые можно есть каждый день, не наскучивая ими. Мы сочтем себя счастливыми, если эти замечания хотя немного будут содействовать тому, чтобы рис и в наших хозяйствах занял то место, которого он заслуживает.

9. Sicut dedecus habetur in partia nostra si qua mulier imperita est domus curandae, ita feminae cuiquam in Agisymbana insula (Sansibar) non potest injici majus opprobrium quam si dicis: «ignorat digitischa». Digitischa antem est motus quidam rotatilis ventris baud facile comprehensu et necessarius in coitu; non rotatio totius ventris, sed tantam muscularum rotabilium minima atque subtilissima, quam sentis «si manum supponis, sed oculis non cernis. Etiam hanc artem filiae Suahelenses a magistra ilia docentur. Quid autem in eruditions comp ehenderint, in eo festo, quod discipline finite celebrari solent, ostentant, saltantes et veutrem obscoene vertentes contorquentesque: haud raro fit, ut homo profanus has exercitationes clam cernat. Postea puellae, in connubio, coitu ipso sese exercentes ad eam scientiam artis quae dicitur digitischa pervenire student, quam magistra eas docere nequferit.

10. Слово мзунгу (множ. число вазунгу) означает знающего, обученного; его можно переводить также словом белый (европеец и американец), а также и словом христианин, так как белые по большей части христиане. По словам моего учителя Гаммади бэн Асмани, мзунгу (или, может быть, мзунго)? означает также необрезанного. Поэтому Евреи не вазунгу, а необрезанные негры также могут быть называемы этим именем, как и случается иногда, что их называют msungu meosi или черный мзунгу.

11. Англичане не могут покупать невольников, даже и в том случае, если бы они хотели отпустить их на свободу; говорят, будто это косвенным образом содействует торговле невольниками. Немцы и Французы могут приобретать невольников, но эти невольники, как скоро деньги за них уплачены, самою этою покупкою уже делаются свободными и их нельзя удерживать насильно, если они захотят поступить в услужение к другому, и нельзя также ловить, если они убегут.

12. Вода, приносимая девушками-носильщицами в дома, имеет приятный сладкий вкус, но наполнена синевато-белым мутным отстоем; перед ее употреблением очищают ее фильтрованием через песок или уголь. После этого она теряет свой неприятный вид и не оказывает вредного влияния на здоровье. Но мысль о происхождении и о возможном осквернении этой влаги все-таки имеет нечто неприятное; поэтому английский консул предпочел употреблять для питья и варки собираемую им самим дождевую воду. Он провел с обширных плоских кровель своего дома стекающую дождевую воду в выложенную камнем цистерну, и положил в нее, для воспрепятствования ее порче, несколько маленьких рыбок, истреблявших все животные вещества, личинок, комаров и т. под.: эта вода, которой хватало на целый год от нескольких сильных дождей, оставалась и в продолжении жаркого времени прозрачною и хорошею.

(пер. А. Смирнова)
Текст воспроизведен по изданию: Путешествие по Восточной Африке в 1859-1861 годах барона Карла Клауса фон Декен. Составлено Отто Керстеном, бывшим членом декеновой экспедиции: Остров Занзибар, поездки к озеру Ниаса и к снежной горе Килиманджаро. М. 1870

© текст - Смирнов А. 1870
© сетевая версия - Тhietmar. 2013
© OCR - Karaiskender. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001