Из воспоминаний

В. А. ПАНАЕВА.

(Начало текста опущено как выходящее за рамки сайта - Thietmar. 2016)

Я присутствовал на всех заседаниях; по окончании доклада было назначено пятое заседание для оппонирования. Председатель общества был тогда граф Н. П. Игнатьев. Это пятое заседание было открыто в думе, в новом помещении, устроенном наподобие палат депутатов.

Я выступил оппонентом на доклад Витте. Отдав полную справедливость громадному и вполне обстоятельному труду докладчика, я стал упирать на то, что вопрос упростился бы до крайней степени, если бы дороги были объединены в руках правительства, и что поэтому надо главным образом стремиться к выкупу дорог из рук частных лиц. Что я много уже писал и трудился по этому предмету, когда был фактическим деятелем, что к мысли, которую я провожу, склонилась уже Франция, определив в то время 5 миллиардов для выкупа железных дорог, и в этой мысли я нахожу высоко авторитетную политику Бисмарка в Германии.

Во время моего слова, мне довольно часто аплодировали, но как только я произнес слово Бисмарк, то председатель Игнатьев сказал:

— Вы не в вопрос.

— Я в вопрос, — ответил я, — и сойду сейчас с трибуны; но прошу спросить собрание, — желает ли оно меня слушать или нет.

— Господа! — сказал председатель, — кто желает слушать Панаева, прошу сидеть, а кто не желает — прошу встать!

Каково было удивление для председателя, когда вся аудитория осталась сидящей, и лишь три человека, рядом сидящие на самой задней скамье встали.

— Ну, продолжайте, сказал председатель, — но прошу вас ускорить вашу речь.

Видя уже настроение председателя, я скомкал по возможности свою речь и закончил ее при сильных аплодисментах.

Сойдя с трибуны, ко мне подошел докладчик Витте и сказал:

— Хотя вы были моим оппонентом, но мне гораздо приятнее слышать ваши взгляды, чем господ, выступивших с восхвалениями моему докладу.

Уезжая, в вестибюле подошел ко мне господин в казацком бешмете и в шубе с бобровым воротником.

— Позвольте вас поблагодарить, — сказал он.

— За что вы благодарите меня?

— Больно храбро защищались вы от председателя — ответил он.

— Куда изволите ехать?

— В Фурштадтскую! — ответил я. [423]

— Я тоже в ту сторону, в казармы конвоя; позвольте я вас довезу.

— Благодарю, но у меня свои лошади, и могу вас довезти до конвоя.

Этот казак сел со мной, и дорогой я поинтересовался узнать, что могло его привести, чтобы присутствовать в собрании общества?

— Я здесь живу уже третий месяц и приехал с проектом заселения казаками Черноморского побережья, которое теперь пустует.

И рассказал мне вкратце его проект. Меня это очень заинтересовало, и я, приехав домой, сказал казаку, чтобы он завтра принес проект для прочтения.

На другой день явился ко мне казак, объявил, что его фамилия Ашинов, ни в каком казацком войске не служащий, а что он вольный казак и со своими молодцами спас целый отряд, отступивший к Новороссийску во время последней турецкой кампании, когда турки высадились на пустующий Черноморский берег и теснили некоторые наши войска.

Прочитав проект, я нашел его чрезвычайно полезным для России. Черноморское побережье предполагалось заселить казацкими станицами на место ушедших 200.000 черкес, земли которых были розданы чиновникам. Эти станицы ограждали бы побережье, охрана более верная, и избавили бы правительство от большого расхода на содержание двух дивизий для этой цели.

— Слушая вас вчера, — сказал Ашинов, — я и подумал, не возьметесь ли вы сделать по этому предмету доклад в обществе?

— Ваше дело не может касаться общества, да и председатель едва ли найдет возможным поднять такой вопрос в обществе. Но я могу представить ваш проект знакомому мне генерал-адъютанту Рихтеру, заведующему главной квартирой; необходимо изменить ваш проект и вместо выборного атамана войском назначить в предполагаемых станицах наказного атамана от правительства, на подобие, как это существует в казацких войсках; можете, разве, просить права представлять выборных кандидатов в войсковые наказные атаманы.

Ашинов, подумав, согласился на изменение проекта в этом смысле, и через два дня принес начисто переписанный проект.

Проект этот я послал к Рихтеру, при следующим письме:

«Глубокоуважаемый Оттон Борисович!

В одном из заседаний общества покровительства промышленности и торговли, после одной моей речи, подошел ко мне некий неизвестный мне человек, оказавшийся кавказским землевладельцем, по фамилии Ашинов, и попросил меня посодействовать ему в [424] том, чтобы он мог сделать в означенном обществе сообщение своего проекта о заселении восточного побережья Черного моря русским народом. Вместе с тем, Ашинов сообщил мне, что он являлся уже со своим проектом к генералу Обручеву и к министру государственных имуществ, но что они не выразили, однако, особенного желания принять его проект под свое покровительство; вследствие чего он намеревается повергнуть его лично государю императору. Тогда я заметил Ашинову, что ему надо, предварительно, представить свой проект кому-либо из приближенных к государю. Ныне Ашинов принес мне свой проект, прося представить его вам. Находя, с своей стороны, что в общем идея о заселении восточного побережья Черного моря заслуживает внимания, я решился исполнить просьбу Ашинова, т. е. представить вам его проект. Если, по прочтении его, вы найдете его тоже заслуживающим внимания, и потому пожелали бы, чтобы Ашинов явился к вам для словесного разъяснения вопроса, то вот его адрес: Таврическая улица, дом № 7, кв. Никифорова.

При этом, считаю не лишним сообщить вам, что Ашинов человек без образования, и речь его несколько резка; но, как мне показалось, он представляет из себя замечательный тип, до сего никогда мною не виданный, и, по всей вероятности, характеризующий ту среду, к которой он принадлежит. Я подметил в нем необыкновенную удаль, замечательный здравый смысл, ясный взгляд на вещи, настойчивость в достижении цели и безотчетное стремление искать борьбы с препятствиями, в чем, как кажется, и заключается цель и условия жизни подобных людей. Словом сказать, мне показалось, что он заключает в себе все данные, необходимые для колонизаторства. Само собою разумеется, что в означенных выше стремлениях играет немалую роль материальный интерес, но какие же колонизации могли совершиться без расчета на известные материальные преимущества.

Ашинов сообщил мне тоже, что он много раз был у московская митрополита, который по его словам отнесся к его проекту весьма сочувственно, в виду облегчения возможности перехода магометан в православие.

Извините меня пожалуйста, что я беспокою вас таким длинным письмом по делу, не касающемуся ни вас, ни меня; но мне подумалось, что я, по совести, не должен отказать исполнить просьбу Ашинова и ее передать лицу, которое может принять изложенную в нем идею под свое покровительство, или объявить Ашинову, что его проект не может входить в виды правительства, [425] а потому, чтобы он и его товарищи не теряли бесполезно время и средства и перестали преследовать свою идею.

14-го декабря 1883 г. С.-Петербург, Фурштадтская, 17».

На это получил следующий ответ:

«Милостивый государь Валериан Александрович!

К искреннему моему сожалению, я лишен возможности сделать вам угодное, приняв на себя всеподданнейший доклад по присланному ко мне прошению с приложениями, так как предмет его, не относясь до вверенного мне управления, подлежит рассмотрению военного министра.

Возвращая при сем вашему превосходительству прошение Н. И. Ашинова с приложением, прошу вас, милостивый государь, принять уверение в совершенном моем почтении и преданности.

Его превосходительству В. А. Панаеву. О. Рихтер.

17-го декабря 1883 года. С.-Петербург.

В скором времени приехал в Петербург главноуправляющий Кавказом, князь Дондуков-Корсаков, с которым я был коротко знаком еще в Новочеркасск, к которому и следовало обратиться Ашинову со своим проектом. Я свел Дондукова с Ашиновым; Дондуков принял участие в его проекте и отдал приказ отвести землю для поселения казаков в Сухумском округе.

Вскоре Ашинов уехал на Кавказ, по дороге заявил в Полтавской губернии, где до сих пор еще малороссы именуются казаками, об устраиваемом с одобрения начальства поселении на Кавказе. К весне явилось уже до 600 человек поселенцев, вместе с коренными, но вольными казаками.

Позднее, осенью того же года, явился ко мне опять в Петербург Ашинов. Рассказал, что с весны поселил уже 600 человек, а теперь приехал ходатайствовать, чтобы это поселение назвали казацкой Николаевской станицей в честь атамана наследника.

Между тем, Ашинов задумал съездить в Москву, и я дал ему письмо к моему знакомому Ивану Сергеевичу Аксакову, в котором обращал его внимание на личность казака Ашинова, представляющего собою тип, подходящий к Ермаку Тимофеевичу, и Аксаков очень полюбил Ашинова. Затем, не помню, каким путем Ашинов познакомился с Катковым, кажется, через Победоносцева. Катков принял большое участие в Ашинове, и появился ряд статей, озаглавленных «Вольные казаки», в которых обрисовывалась роль этих людей. Приблизительно, в это время произошел бой под Кушкой в Афганистане.

По этому случаю, явились натянутые отношения с Англией, и могло выйти вооруженное столкновение на границах Индии. [426]

Однажды Ашинов, хлопоча все о своем деле, явился ко мне и просил, — не могу ли я представить его графу Перовскому, так как он слышал, что Перовский играет роль при дворе, и что у него очень часто завтракает великий князь Владимир Александрович.

— Я знаю хорошо старика Перовского, — ответил я, — а молодого Перовского я встречал только раза два-три в обществе и, потому, представить ему Ашинова не могу, а если вам нужно его видеть, то явитесь к нему сами.

— На другой день Ашинов опять явился ко мне и рассказал свое посещение к графу Перовскому.

— Когда я стал просить графа замолвить словечко о моем деле, для которого живу здесь четыре месяца без всякого толка, он ответил, — не его это дело, но потом сказал: подайте мне записку. Я вышел и в передней стал было надевать уже шинель, как от графа вышел лакей и позвал меня. Я вошел опять в кабинета и вижу уже там генерала; я узнал, конечно, великого князя Владимира Александровича, но не показал никакого вида, что его узнал.

— Что это за вольные казаки, о которых газеты пишут, и много ли наберется вас? — спросил меня князь.

— Всяких-то, ваше превосходительство, наберется многонько.

— А сколько, примерно?

— Если считать законных и незаконных, то наберется тысяч 250.

— Какие же это законные и незаконные?

— Вот изволите ли видеть, ваше превосходительство: — законные, которые имеют паспорта, а незаконные, это — народ бродячий, который скрывается по камышам.

— А вы бывали в Афганистане?

— Бывали и в Персии, и заглядывали в Индию; наши молодцы ходили тоже в Судан.

— А пойдете ли вы в Афганистан?

— Коли царь кличь кликнет, то соберется не малая сила, только если посылать нас, то начальства своего не давайте, и где пройдем, там чисто будет.

— Как же без начальства?

— Зачем нам начальство, мы сами порядки держим, и на кругу расправа коротка, чуть что, шашкою хлестнул по голове, и делу конец. Генерал, т. е. великий князь рассмеялся, я поклонился и вышел.

Вскоре Ашинов пришел ко мне и сказал, что к нему [427] приходил с переводчиком английский агент и завел речь о подкупе его, дабы он набрал партию казаков, но с какою целью, того не передал. — Да и французский агент приходил ко мне и объявил, что сегодня придет ко мне к часу по полудни; будьте столь любезны, приходите тоже ко мне и переведите мне его разговор.

Меня это заинтересовало, и я пришел в назначенный час.

Французский агент предложил Ашинову собрать сначала до 100 человек верховых казаков, на образование кавалерийского эскадрона в Алжирии.

Ашинов отвечал ему коротко и категорически:

— Мы проливаем свою кровь за нашу веру, нашего царя и за ту землю; мы не наемники, и драться за вас с нехристями никто не пойдет.

Агент что-то пробормотал и с тем и ушел.

Прошла зима, но Ашинов ничего не достиг. Между тем, он стал получать письма от своего круга, и письма эти он приносил мне для прочтения, так как, в то время, он мог читать лишь печатанное, а письменное читать еще не мог.

В этих письмах ему рекомендовалось бросить хлопоты в Петербурге, что круг уже два года высылает ему по 1.000 руб. в месяц на его, Ашинова, хлопоты и расходы, а толку никакого нет.

— Приезжай лучше назад, — писали ему от круга. — Мы избрали теперь тебя атаманом, на место Коршуна, и желали бы отправиться к православному царю Иоанну в Абиссинию: там работа есть.

Немного спустя, Ашинов явился ко мне проститься и просил приехать на Николаевский вокзал, проводить его.

Стоя на площадке вагона, Ашинов протянул мне руку и сказал:

— Прощайте, дружок; получите от меня письмо из Абиссинии, когда доберусь до царя Иоанна.

Ашинов, перед отъездом, ничего не говорил мне о своей решимости ехать в Абиссинию, и я также не знал, что его сопровождаем английский агент.

Приехав в Москву, Ашинов открылся Аксакову, что английский агент склоняет его к подкупу. Аксаков написал в Петербург письмо, вызывая своего приятеля и товарища по училищу правоведения Хитрово, консула в Каире, бывшего в то время в Петербурге. Ашинов пригласил также на совещание полковника войска Донского Дукмасова. На совещании решили, чтобы Ашинов склонился на подкуп, веря в то, что он не сделается изменником. [428]

Решившись ехать с агентом в Одессу, Ашинов потребовал от него выдачи двух тысяч рублей авансом. Но вместе с Ашиновым отправился в Одессу и переодетый полковник Дукмасов.

Перед отъездом в Константинополь, где агент должен был объяснить дело, повидавшись с чрезвычайным послом Друмондом-Вольфом, Ашинов потребовал еще выдачи 1.000 руб.

Дукмасов поехал тоже в Константинополь, но не обнаруживал на пароходе своего знакомства с Ашиновым.

Приехав в Константинополь, Ашинов остановился в Афонском подворье, где ютятся русские богомольцы, а Дукмасов в каком-то отеле, и они условились встречаться в разных ресторанах. Агент следил за Ашиновым и ежедневно приходил в подворье.

Агент обнаружил цель подкупа. Ашинов должен был на первый раз собрать партию казаков из 100 человек, доставить оружие в Афганистану взбунтовать покорных России афганцев. Кроме того доставить оружие на Кавказ и замутить там оставшихся черкесов и предложил по 10 фунт. стер. на человека. Но для окончательная решения дела назначил срок, в который Ашинов должен придти к послу Друмонду-Вольфу и получить там деньги.

Между тем Дукмасов сообщил нашему русскому посланнику, что приехал в Константинополь английский агент и подкупает Ашинова, и что Друмонд-Вольф назначил уже ему свидание. Наш посланник не поверил, сказал, что он поверит лишь тогда, когда Ашинов предъявить ему деньги.

Ашинов сообщил Дукмасову и просил его придти к этому времени и прохаживаться по улице, около входных дверей дома, где жил Друмонд-Вольф. Ашинов получил все деньги золотом, встретил на улице Дукмасова, и они вместе, немедленно же ночью, отправились к нашему посланнику, где Ашинов, в присутствии Дукмасова, и показал посланнику деньги, только что полученные у Друмонда-Вольфа.

Агент продолжал следить за Ашиновым несколько дней. Ашинов сел на пароход, который отправлялся в Одессу, но на дороге пересел на другой, который шел из Одессы в Каир. Между тем Дукмасов известил товарищей Ашинова, что он поехал в Абиссинию к царю Иоанну.

Таким образом, Ашинов отправился впервые в Абиссинию на английские деньги.

С той минуты, когда Ашинов простился со мною на Николаевской дороге, отъезжая в Москву, я ничего не знал о нем. Все, что изложено выше, о совещании в Москве, о поездке в [429] Одессу и Константинополь и о дальнейших эпизодах, я услышал лишь от него и от свидетеля всего Дукмасова, когда они вернулись уже в Петербург.

Товарищи Ашинова, получив известие, что их атаман отправился в Абиссинию, верхами в числе 20 или 25 человек добрались до Красного моря и переехали на пароходе в Массову. Между тем Ашинов сошелся с главнокомандующим царя Иоанна Рас-Аулла.

В это время я получил уже несколько писем от Ашинова из Азмары. Когда товарищи его прибыли, Ашинов отправился в Гендар к царю Иоанну с подарками, состоящими из богатых образов и священнических риз, которыми запасся еще в Москве, так как имел решительное намерение, во что бы то ни стало, ехать в Абиссинию. Негус Иоанн принял Ашинова очень радушно и выдал ему разные подарки для нашего царя. Между прочим, громадного льва и несколько больших страусов. Затем Ашинов убедил царя Иоанна отпустить свою племянницу в Россию, для получения там образования, и выгнать католических миссионеров из Абиссинии. Но в это время негус собирался на борьбу с магдистами. Ашинов отправился со своими казаками туда и принял участие в одной стычке, и затем поехал обратно.

Прибыв в Каир с багажом, состоящим из подарков царя Иоанна, Ашинов обратился к консулу Хитрово, который уведомил о том министерство иностранных дел в Петербурге, и Ашинову был прислан вид для проезда в Петербург, с дарами Негуса, не платя никакой пошлины. Лев дорогой умер, но самого большого страуса передал в Гатчинский царский птичник. Привез он тоже племянницу негуса, девушку лет 14-ти, и мальчика абиссинца. Но когда Ашинов приехал в Константинополь, то получил там письмо от Дукмасова из Одессы, где он писал, что если Ашинов появится в Одессе или в каком-либо другом пограничном городе, то будет немедленно арестован, и, поэтому, будешь препровожден к сухумскому судебному следователю, что он, Дукмасов, поедет в Петербург и обратится к министру внутренних дел Толстому, объяснить ему дело, чтобы избавить Ашинова от предстоящей ему перспективы прогуляться по этапу в Сухум, чтобы Ашинов не трогался из Константинополя и ожидал письма от Дукмасова.

Действительно, Толстой отдал приказ не арестовывать Ашинова, везущего подарки от негуса к нашему царю.

Дело было в том, что Ашинов, не сдавши отчета в выданных ему деньгах на поселение, и за грубое сопротивление [430] становому приставу, приехавшему собирать подати, как бы с крестьян поселенцев, когда они считали себя станичниками, был отдан под суд. Поэтому сухумский судебный следователь и разослал повсюду приказ арестовать его где бы то ни было в пределах России.

Хотя, благодаря графу Толстому, Ашинов и проехал благополучно в Петербург, но судебное следствие продолжалось своим чередом.

Ашинов скрывался некоторое время в конвое, но ежеминутно находился под страхом быть арестованными

В это время приехал из Москвы Катков. Катков сказал ему, чтобы он постарался не попасться полиции в течение двух дней, и что он в это время повидается с министром юстиции.

Министр юстиции сделал распоряжение, чтобы Ашинова не арестовывали, рассмотрел дело и сделал доклад государю об освобождении Ашинова от суда и следствия.

Тогда я повез Ашинова к генералу Рихтеру, которого Ашинов и просил представить привезенные им подарки от негуса государю, так как министерство иностранных дел не пожелало принять на себя в этом инициативу. Через Рихтера подарки и были милостиво приняты государем.

Однажды, после того Ашинов пришел ко мне, блестяще одетый по-казацки и вытащив из кармана большую пачку серий и кредитных билетов, вывалил ее на стол передо мной и сказал:

— Здесь 10.000 руб., которые я получил от нашего круга. Иду сейчас к военному министру и отдам ему деньги, которые были выданы мне на поселение на Кавказе.

— Министр от вас не примет, — сказал я, — вы должны внести деньги туда, откуда вы получили их.

— Ну, Бог с ним, а все-таки снесу ему, чтобы он видел, что я не плут, которого отдали под суд, и только по милости царя беда не стряслась надо мною; я приду к вам сейчас и сообщу о результате.

Конечно, министр не принял денег от Ашинова; и при этом было сказано несколько дерзких слов со стороны Ашинова, за которые и получил от меня головомойку.

Вслед затем, Ашинов попросил меня составить ему прошение на высочайшее имя. Я и написал с его слов и, можно сказать, под его диктовку; это прошение я приведу здесь:

Ваше императорское величество, августейший монарх!

Мы, верные твои, нашей матушки Руси и святой православной веры слуги, вольные казаки, пожелали сесть на землю и на ту самую землю, которая была полита кровью нашею, наших отцов и дедов, а именно, по восточному побережью Черного моря. [431]

И выбрали меня вольные казаки для того, чтобы хлопотать об этом деле и, выдав мне общественные деньги, послали в Питер, в 1883 году.

В апреле 1884 года, отвели нам для поселения небольшой участок земли в Сухумском отделе, но такой земли, от которой мало чего можно получить доброго.

Мы, однако, на это не сетовали, хотя и обидно, что армянам и другим не русским людям отводят земли наилучшие, а нам отвели что ни на есть — похуже. А не сетовали потому, что мы привыкли работать во всем беспардонно: нужно ли врага валить, нужно ли землю ворошить.

К концу того же 1884 года я уже успел поселить небольшую станицу в Усбельде, какую позволяла отведенная нам земля; а больше той земли, последовал приказ, нам не отводить.

На это поселение было нам выдано в помощь только 1.750 руб., так что мы много извели своих денег и снабдили посторонних поселенцев своим собственным скотом.

Новое наше поселение мы пожелали назвать Николаевскою станицею, в честь твоего сына, нашего атамана, которому в тот год было совершеннолетие, местные же власти принуждали нас назвать наше поселение в честь кого-либо из тамошнего начальства.

Тогда товарищи мои, избрав меня атаманом, послали меня опять в Питер бить челом нашему главному атаману, твоему сыну, просить его позволения назвать новую станицу — Николаевскою, и принять нас под свое покровительство.

Но здесь меня не допустили представиться пред ясные очи твоего сына, нашего атамана, и, вдобавок, стали на меня клеветать, что я размотал выданные мне 1.750 рублей, потому что не представляю в них отчета.

У нас ни кассиров, ни счетчиков, ни шнуровых книг нет, потому что мы люди мало грамотные и боимся таких порядков. У нас денежные дела ведутся по совести теми людьми, которым такие дела поверяют. Стало быть, я отчета представить не мог; а как только узнал о затеянной против меня кляузе, то, чтобы не клали на меня пятна, я сейчас же предложил возвратить все 1.750 руб. назад; но их тогда от меня не приняли.

Когда же я уехал в Абиссинию, то придумали преследовать меня судебным порядком, и судебный следователь города Сухума сделал постановление, которое послал к полицейским властям столиц и разных городов: разыскать Ашинова и препроводить его по этапу к нему в город Сухум. Таким образом, по возвращении моем из Абиссинии, мне подготовлена была награда: [432] путешествовать на цепи по этапу. От такого позора спасло меня распоряжение двух твоих министров: министра внутренних дел и министра юстиции. Я же, как только узнал, о такой кровной мне обиде, тотчас отослал по почте все 1.750 руб. судебному следователю.

Когда нас не допустили поселиться на родной земле, отчего нам стало горько, мы порешили послужить святой вере православной в другой православной земле, и отправились в Абиссинию.

Тем временем, англичане стали нас подкупать на службу к себе против тебя, великого нашего царя. Об этом я сейчас же именитым русским людям передал, и мы совет держали. На этом совете мне сказали: коли головы своей не жалеешь, то сослужи службу своей родине — иди с англичанами на сговор и узнай, на какое дело тебя подкупают, а что ты своей родины не продашь — тому верим.

В Стамбуле англичанин Дурмонт-Вольф, через своего агента, предложил нам провести в Афганскую землю орудие, взбунтовать там покорных и идти с ними против нашего войска. Кроме того, доставить оружие на Кавказ и замутить там мусульман. Мы сговорились, взяли задаток несколько тысяч фунтов стерлингов английского золота и принесли показать его твоему посланнику в Стамбуле, который не хотел сначала верить, что англичане нас подкупаюсь на подлое против Руси дело.

После того мы отправились в Абиссинию. Там нас, как православных одноверцев, приняли дружески. Мы привезли им святых икон и множество твоих портретов, которые ихний царь Иоанн приказал по церквам расставить, и потом, по нашему совету, приказал всех иезуитов, католиков, совращавших народ из православия, удалить из Абиссинской земли.

За наши разные услуги нам предоставлено было занять любое место. Но мы сами заняли две свободные страны, Абиссинии не принадлежащие: Сингит и Богос, и кроме того облюбовали место на Красном море, для порта, называемое — Зула, никем не занятое.

Чтобы водвориться там, нам нужно привезти туда всякого оружия, и нужна помощь в том, чтобы перевозить туда охотников. Если мы получим такую помощь, то скоро населим тамошнюю землю многими тысячами русских людей.

Из Египта я дерзнул послать тебе, великий наш царь, письмо, в котором просил приказать отводить нам землю на Кавказе, а если того не можно, то приказать нам занимать означенные сейчас земли, никому не принадлежащие. Вместе с тем, я просил милостивого позволения предстать пред твои ясные очи и [433] повергнуть к стопам твоим разные редкие гостинцы из Абиссинской земли, нами вывезенные для тебя, для матушки царицы и для нашего атамана, твоего сына.

В ответ на это, получил я через посольство в Стамбуле приказание прибыть в Петербург. Но вот уже месяц, как я приехал сюда; но никакого приказания от министерства представиться твоему царскому величеству и повергнуть к стопам твоим наши гостинцы не получил.

Наша к твоему царскому величеству просьба: допусти нас пред ясные очи твои или твоего сына, и прикажи принять от нас привезенные нами гостинцы. Мы, кроме того, привезли с собой молодую абиссинку и молодого абиссинца для того, чтобы они повидали нашу родину, понаучились русскому языку и какому-либо рукоделию и мастерству, и потом отправились бы назад в Абиссинию славить там русского царя и нашу матушку Русь.

Еще просим, чтобы нас допустили селиться по казачьему обычаю на нашей родине, на пустующих землях восточного побережья Черного моря. А если на то милости твоей царской не последует, и если ты найдешь полезным, чтобы русские люди водворились в Африке, и чтобы у Руси был порт на Красном море, где заводят их другие народы, в виду того, что по тому морю пошла всесветная торговля, то дай нам помощь поселиться там. И будем мы держать там русское знамя крепко на честь русского царя и матушки Руси, и на страх врагам ее.

От имени верных подданных, вольных русских казаков, глубоко и искренне преданных душою и сердцем своему царю и своей родине, и готовых сложить всегда головы за них и за веру православную

Атамань Николай Иванович.

Августа 19 дня 1886 года.

Ответ на просьбу неизвестен.

После того Ашинов задумал поехать в свой круг за деньгами, на которые он рассчитывал закупить ружья во Франции, где в то время перевооружалась армия, и ружья продавались за баснословно дешевую цену. На обратном пути из круга, с Ашиновым на станции железной дороги в Харькове, произошло обстоятельство, которое решило дальнейшую его судьбу.

Поэтому я должен рассказать не сложный, а простой роман Ашинова.

Ашинов был старовер, и когда бывал в Москве, останавливался в доме у своих единоверцев. Он был красив и могущественного вида, и потому представлял завидного жениха. [434] Однажды, во время моей бытности в Москве, Ашинов при мне был атаковываем свахами, но все безуспешно. В доме, в котором он остановился, была девушка, которая, понятно, пленилась Ашиновым и его рассказами о молодецких похождениях. Между тем девушка эта была уже просватана за купца, старика 60 лет, носившего большой парик.

Назначен был день обручения. Невесту разодели и почти силой привели в залу. Там был накрыть стол со всякими закусками и угощеньями для гостей.

Девушку разодели и почти силой привели в залу всю в слезах. Проходя мимо Ашинова, она шепнула ему: спасите меня, Николай Иванович! Ашинов, долго не думавши, подошел к жениху, сорвал с него парик, со словами: постыдись, старичина, губить девушку, и затем сдернул скатерть со стола, на котором были приготовлены угощения, и все с посудой рухнулось на пол.

В доме все затормошилось. Мать и брат невесты, которые не хотели этой свадьбы, ужасно обрадовались такому скандалу, жених куда-то скрылся, и обручение не состоялось.

На другой день явился полицейский для составления протокола о случившемся скандале; но Ашинов с утренним поездом уехал в Петербург; так полиция и осталась ни при чем.

Но девушка эта, имея независимые средства, прикатила в Петербург, в расчете, что Ашинов предложит ей свою руку. Но Ашинов объявил девушке, что он расстроил свадьбу, чтобы спасти ее по ее просьбе, но что жениться он не намерен, что он служит молодцам казакам и обабиться вовсе не желает.

К этому роману Ашинова надо дополнить следующее обстоятельство. Когда он возвращался из Абиссинии, то встретил на пароходе девушку, которой ему пришлось оказать серьезную услугу. Они провели четыре дня на пароходе, и девушка почувствовала к Ашинову сильное расположение.

И вдруг, через два года, он встречает эту девушку на станции Харьковской железной дороги. Девушка сильно обрадовалась этой встрече, пошли воспоминания и благодарности о том, как Ашинов выручил ее от беды и в конце концов девушка призналась, что она сильно его с тех пор полюбила, что она готова признать его своею главою, и что она, по своему характеру, не может стеснить его в его казацких похождениях.

— Если вы будете согласны взять меня в помощницы вашей жизни, то можно решить дело теперь же, потому что отец, едучи со мной, находится здесь на станции.

Позвали отца, и девушка объявила ему, что она дала слово [435] Ашинову, о котором он уже слышал, — о его благородном поступке на пароходе.

Оказалось, что девушка была дочь богатого помещика Хоненко, хорошо образованного, происхождением из малороссийских казаков.

Отец благословил пару и пригласил Ашинова ехать к нему в имение в Черниговскую губернию, с тем, чтобы сыграть там свадьбу.

Ашинов сказал, что он теперь на дороге, по делу, в Париж, но с удовольствием поедет в деревню, чтобы повенчаться; но просит устроить свадьбу в течение недели.

Отец ответил, что надо оповестить родных, и когда они соберутся, то тотчас и повенчают молодых.

В деревне, после свадьбы, отец выдал в придание 100.000 фр., и молодые поехали в Париж. Девушка была образована, знала английский, французский и немецкий языки, и еще прежде бывала за границей.

Я ничего не знал об этом с тех пор, как Ашинов поехал в свой круг. Уже из Парижа получил я письмо от Ашинова, известившего меня о своей женитьбе.

Потом, он сообщил мне, что купил во Франции 20.000 ружей и едет с ними и женой в Абиссинию.

В Абиссинии Ашинов встретил дикий народ: сомали. С небольшой группой казаков, которые оставались там от первой его поездки, и несколькими абиссинскими воинами, присланными ему Рас-Алулой Ашинов успел отбиться от диких. Во время боя, Ашинова рожала в палатке, и муж прибежал туда и принял сам ребенка. Так Ашинова сдержала слово, что она не будет помехой мужу в его казацких похождениях.

Через несколько месяцев, Ашинов приехал в Петербург и привез с собою афонского монаха Паисия, известного русскому посольству в Константинополе и всем богомольцам, едущим через Константинополь в Иерусалим.

В Петербурге Ашинов стал готовиться к снаряжению духовной миссии в Абиссинию. С высочайшего соизволения была открыта до всей России подписка на эту миссию. Монах Паисий на одной неделе был посвящен в Невской Лавре, в диаконы, священники и затем в архимандриты и был назначен главой абиссинской миссии, и Ашинов со своими казаками должен был сопровождать миссию.

Подписка дала более 40.000 капитала. Людей собралось около 200 человек, вместе с казаками. Большею частью были всякие [436] мастеровые, преимущественно каменщики и плотники. Люди собрались в Одессе, забрана была на первое время всякая провизия, доски и разный материал для постройки, и Ашинов отправился вместе с женою.

Миссия высадилась у старой, заброшенной турецкой крепости Сагала, в нескольких милях от Обока, которая считалась на территории племени сомали.

Сомали был народ дикий, но, тем не менее, Ашинов успел сдружиться с ним.

Несколько времени спустя, подошел пароход, и с него сошел французский офицер, Ашинов принял его и угостил.

Но недели через три явилось три парохода и против Сагала бросили якорь. Подъехал на шлюпке какой-то господин и потребовал убрать русский флаг и немедленного удаления людей, иначе с пароходов откроют бомбардировку.

Ашинов предполагал, что его не могут считать за флибустьера, так как миссия отправилась с дозволения нашего правительства, и потому не снял немедленно флага. Едва посланный вернулся на пароход, как через 10 минут раздался выстрел; затем началась бомбардировка. Ашинов приказал выставить белый флаг, для чего была употреблена рубашка. При бомбардировке убито была 5 человек, в том числе три женщины, и одна из них беременная на последнем исходе. Ашинов был сильно контужен в ногу, от чего он страдает до сих пор. Бомбардировка окончилась, и немедленно с парохода наехали французы, стали разбивать сундуки и вытаскивать вещи. На другой день всех людей рассадили на пароходы, Ашинова с женой и архимандрита Паисия арестовали, и все отправились в Обок. Дня четыре Ашинова с женой и Паисия продержали в Обоке и затем повезли в Каир. Все это я передаю со слов Ашинова и свидетелей катастрофы Паисия и жены Ашинова.

Из Каира Ашинова на русском пароходе свезли в Севастополь, а прочих свезли в Одессу. В Севастополе Ашинова продержали в крепости и затем отпустили к жене в деревню под ее поручительство.

Не менее того Ашинов появился в Париже и стал хлопотать там о возвращении имущества своего и своей жены, захваченная на пароходе, когда их везли из Обока в Каир. В Париже он познакомился с m-me Adan, и ему сделали там овацию. Но наше правительство попросило Ашинова вернуться в Россию, и тогда его отдали под строгий надзор полиции, под которым он пребывал почти 10 лет. [437]

Теперь он живет в имении жены и имеет уже пять человек детей. Насколько он был энергичный казак, настолько он теперь энергичный сельский хозяин.

Ашинов, вообще, был редкий тип необычайной энергии и смелости. Он обладал благородными инстинктами, широким и тонки и политическим умом; при грубоватой, по-видимому, манере, у него крылось деликатное сердце. Имея немало врагов и завистников, можно было любоваться остротой и быстротой находчивости ответов, когда он встречался с ними в обществе. Коротко говоря, это была цельная, могучая натура, возмущавшаяся до глубины души всем неблагородным и подленьким; и, сверх всего, несмотря на отсутствие образования, имел стремление и вкус ко всему изящному.

__________________

В 1875 году я получил письмо от П. Г. фон-Дервиза из Парижа, в котором писал, что наше правительство решилось на сооружение морского канала из Петербурга в Кронштадту что проект этот уже изготовлен в министерстве путей сообщения и на это сооружение ассигновано 11.000.000. Между тем, его познакомили с неким изобретателем Базеном, изобретение которого как раз относится к подобному сооружению; но что он, Дервиз, этого дела не понимает, но, в виду важности изобретения и серьезности дела, просил меня неотлагательно приехать в Париж и убедиться в достоинстве изобретения Базена. В таком случае, он, Дервиз, желал бы дать ему ход, при сооружении морского канала, и что ему пришла мысль взяться за это сооружение. Поэтому просил собрать все сведения и предложил быть компаньоном в этом необыкновенно полезном деле, с которым ему хотелось бы связать свое имя.

В Париже я познакомился с Базеном, который производил в то время опыты на Сене с своим изобретением.

Это изобретение относилось к землечерпанию, и производимые Базеном опыты были началом к устройству землесоса.

Базен сообщил мне, что он имеет серьезный опыт по очистке затонувших в начале прошлого столетия кораблей в порте Виго, которые были затянуты илом до верха мачт. Опыты на Сене, которые я видел, производились в песчаном грунте. Тогда я обратил внимание Базена, что его принцип действительно применим для ила и песка, но не для твердых грунтов. На это Базен сказал, что он изготовил уже разрыхлитель, который и применит к своему изобретению.

(Окончание текста опущено как выходящее за рамки сайта - Thietmar. 2016)

Текст воспроизведен по изданию: Из воспоминаний В. А. Панаева // Русская старина, № 11. 1906

© текст - ??. 1906
© сетевая версия - Тhietmar. 2016

© OCR - Андреев-Попович И. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русская старина. 1906