Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

П. Н. КРАСНОВ

КАЗАКИ В АБИССИНИИ

Дневник Начальника конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии

в 1897—98 году.

XII.

Взгляд назад.

Состав каравана. — Абаны. — Распределение вьюков. — Время потребное на прохождение пути от Джибути до Харара. — Стоимость верблюда. — Мулы. — Обмундирование путешественников. — Чорная прислуга. — Правила обращения с абаном и верблюдовожатыми.

Сомалийская пустыня пройдена. 300 верст по каменистому грунту, несколько горных перевалов остались за нами. За нами осталась безводная пустыня, кое-где лишь населенная бродячими черными племенами, хищными и опасными. Сделано 11 переходов, из них три безводных, было три дневки. He утомление людей и мулов. заставляло идти так медленно от станции до станции, иногда совершая всего 3-х часовые переходы, останавливаясь, то совсем без воды, то на воде плохой, дурно действующей на органы пищеварения, но постоянные капризы каравано-вожатых, а главным образом обычай, рутина, которую трудно преодолеть.

Для подъема всего нашего груза нам требовалось 250 верблюдов, считая ношу каждого в восемь пудов. Европейские державы, занимая сомалийское побережье, прельщали народонаселение легкостью заработка путем вождения караванов, разведения и утилизации верблюдов. Дикие, почти никогда не видавшие европейца, жители африканских плоскогорий легко прельщались на эти предложения и с течением времени создали особую, своеобразную организацию каравана. Старшина кочевья, или просто богатый человек, владеющий многими верблюдами, принимает на себя хлопоты по снаряжению каравана, по сбору верблюдов, распределению груза — это "абан " каравана. У него есть помощники, есть меньшие абаны, которых он [197] посылает при караване. Абан, или прямо живит в европейском центре, подобном Зейле, Джибути и проч., или имеет там своих агентов, которые своевременно извещают, когда и сколько нужно верблюдов. Абан у доверенного лица, резидента, губернатора или богатого, популярного в крае негоцианта, заключает с нанимателем предварительный контракт, приблизительно договаривается о весе груза на верблюда, о числе их, о плате за каждого верблюда. Но, не передав этих условий своему племени и не переговорив с ним предварительно, он не может дать окончательного ответа.

Абан уходит в горы, в знакомые ему кочевья, собирает владельцев верблюдов, говорит с ними, получает их согласие. Проходят недели, пока он соберет караван. Караван собирается не сиг ша. Идут целые семьи, мужья и жены, надо запасти рис, отдать распоряжения по дому, пригнать верблюдов. В ближайшем селении от места расположения грузов караван, наконец, собирается. Иногда все деньги должны быть уплачены тут же вперед. Сомаль не рискует везти назад эти деньги и притом он не верит европейцу: бывали случаи, что их обманывали. Деньги получены, караван собран, он сходится непременно под вечер в нескольких верстах от грузов и идет на ночлег. Абаны с выборными верблюдо-владельцами выходят перед караван и осматривают вьюки. Под вечер: — вечером фантазия эффектней; он подходит с пением и пляской к грузам и тешит вас фантазией. Нужно давать бакшиш, но дадите бакшиш, с места рискуете избаловать их и поставить себя в такое положение, что дальше они не пойдут без бакшиша. Дайте им двух, трех баранов.

На другой день с утра начинается разборка груза. Нужно, чтобы ящики были известной формы, такого веса, чтобы по сторонам верблюда были хорошо уравновешены. [198]

При помощи абана это наладится в конце концов, но из выше помещенного описания видно, чего это стоит.

Вьюк разобран. Если караван идет без вас, то этим дело кончено. Всякий взял свой груз, запомнил его и будет хранить от места и до места. Но если вы сами идете с караваном, если у вас есть вещи переменного груза, тогда на каждой стоянке выходит недоразумение, перемена верблюдов и ссоры. Выступили с водой, но дорогой воду выпили, несколько верблюдов освободилось; зорко следите, чтобы эти верблюды не ушли домой, тогда на следующем переходе вы останетесь без воды.

Караван идет, не обращая никакого внимания на вашу личность. Удобно вам, или неудобно, это им все равно. По их расчетам, нужно кормить верблюдов и делается дневка, нужно отдохнуть людям и выступаете в 12 часов дня, в самую жару. Вы назначаете час выступления, продолжительность марша, но ваше назначение подвергается критике абана, а иногда и всего караванного веча. Заставить переменить решение этого веча можно бакшишем, угрозой, но не силой. Вы можете бить их; если хотите, вы можете, безнаказанно застрелить нескольких: пустыня законов не знает, но тогда вас в первую же ночь покинет караван и в глухой пустыне вы останетесь со своими грузами, без верблюдов и проводников. Лучше в меру действовать бакшишем, иногда мириться с обстоятельствами, а за Биа-Кабобой, на абиссинской территории, где всегда (если у вас есть разрешение Негуса идти в Абиссинию) вам могут помочь из Гильдессы — угрозой.

Большой караван, таким образом, употребляет на проход от Джибути до Гилдессы от 12-ти до 14-ти дней. Маленький караван из 30-ти — 50-ти верблюдов пройдет это расстояние в 8-10 дней, одиночные люди и курьеры — 4-6 дней.

Во время следования каравана, на ночлегах охранять [199] имущество своими людьми нет необходимости. Каждый сомаль бережет свой груз на пути, на ночлеге складывает из своих ящиков стенки, покрывает их циновками верблюжьего седла и ночует там. Нужно иметь людей в арьергарде для того, чтобы подпирать караван сзади, помогает нагружать развьючившихся верблюдов, при выступлении с бивака внимательно осматривать, не забыто ли что. От двух до шести вооруженных людей для этого совершенно достаточно. Остальным лучше идти вместе, подчиняясь определенному для проездок кавалерийскому режиму, чем сохраняются силы мулов и людей.

Багаж идет на верблюдах и стоимость каждого верблюда с восьмипудовой ношей от 18-20 талеров, (с бакшишами) — 17-20 рублей (Цена зависит от того: 1) багаж это, или груз; 2) формы и веса, в каждой отдельной верблюжьей ноше). Нужно полагать, что если протекторатами караванное движение не будет упорядочено, цена эта будет быстро вырастать, в виду все более и более частых сношений европейцев с Хараром и Абиссинией.

Сомалийский верблюд высок ростом, но не силен. Он в высшей степени вынослив. По несколько дней обходится без питья, питается нередко одними мимозами пережевывая колючки, свободно протыкающие толстую подошву. Седло верблюда состоит из 5-ти — 6-ти циновок, которые накладываются ему на спину и подвязываются веревками к животу. С обеих сторон циновок крест на крест привязывают двухаршинные палки, к ним вьючится багаж. Веревки для вьючки положено иметь от грузоотправителя. Бакшиш из двух — трех баранов, выданных два три раза на пути, да небольшой запас риса, пища сомалей; сами они идут пешком.

Для передвижения белого состава экспедиции необходимы мулы. Цена на мулов растет с каждым днем. Хороший мул теперь уже стоит до 70-ти талеров; в [200] недалеком будущем цена эта дойдет до ста талеров (95 рублей) за животное. Хороший мул должен обладать крепкой непобитой спиной (редкость), не быть сподпруженным и иметь широкий частый шаг. Все мулы у туземцев-сомалей и у арабов очень плохо содержаны. Кроме сухой травы пустыни и небольшой порции пшеницы, не больше гарнца, они не получают ничего; поэтому перед походом необходимо подкормить и почистить мулов. Для мулов нужно приобрести прочные недоуздки, а к ним непременно цепи, а не веревки, так как в ожидании корма мул перегрызет не только смоленый канат, но даже ремень. Муловая коновязь должна быть прочна с железными кольями и хорошо охраняема, особенно на безводных ночлегах, иначе мулы уйдут ночью. Если бы случилось такое несчастие, их нужно искать на предыдущей воде. Чем мягче будет обращение с мулами, тем скорее они бросят свои дурные привычки и охотнее будут служить под седлом.

На мула, как и на лошадь, самым лучшим седлом является английское, с чуть приподнятой холкой, вообще такое, какое кладется на небольшую лошадь. Казаки конвоя ехали на казачьих седлах и если они не побили спин мулам, то только потому, что были приняты все меры к тому, чтобы этого не случилось. Каждые шесть верст мулов вели вповоду, все более или менее значительные подъемы и спуски проходили пешком. Вообще, набитых спин было очень мало: только у вольнонаемной прислуги, никогда раньше не ездившей верхом. Для путешествия английское седло безусловно легче и приятнее казачьего. Черная подушка седла накалялась на солнце, ноги, вклиненные в узкий ленчик, согнутые в колене, страдали гораздо более, нежели при естественной и свободной посадке на английском седле. Тяжелый каменистый грунт подбило копыта почти 10% мулов, но в общем мулы вынесли эту первую половину похода прекрасно. Несмотря на недостаток в зерне, на [201] недостаток в воде и корме, они бодро шли вперед и последние тяжелые переходы совершили легко. В Дусе-Кармунэ, Аджине, Ферраде, Мордалэ, Гагогинэ, Биа-Кабобе и Арту они имели, кроме ячменя, еще и подножный корм.

Обмундирование людей днем — пробковый тропический шлем, белая гимнастическая рубаха, синие шаровары и высокие сапоги черного товара при обычном походном снаряжении (без пик), не стесняло казаков. Ночью одевали верблюжьи куртки и накрывались бурками, что для ночей с температурой не ниже 8°R. более чем достаточно. Сильно пострадала обувь. Новые подметки уже на 10-й день пути пришли в полную негодность. Пришлось дорогой подбивать подошвы, a у некоторых и подборы. Желтые, нечерненые сапоги не дают особого облегчения ноге. За все время пути у людей замечалось прение ног, но это скорее следует приписать отсутствию воды для купанья, а не сапогам. Купаться было можно только в Мордалэ, на 8-м дне пути, в Арту — на 12-м дне и Гильдессе, и то с большими неудобствами. Люди довольно сильно страдали желудком, причем являлся упадок сил, потеря энергии и тошнота. Это происходило от того, что ни на одном ночлеге не было воды совершенно свежей, приятной на вкус и без минеральных примесей; вода же в Арту так насыщена последними, что прямо может служить, как слабительная минеральная вода.

Остается сказать несколько слов о черных слугах. Это народ безусловно полезный, но ленивый и беспечный. Там, где их учили, где за ними был постоянный надзор, они служили усердно, но, предоставленные самим себе, они предпочитали спать. На них лежала обязанность собирать и разбирать вещи своего господина, чистить его платье, носить воду, на походе нести сзади него ружье.

Караван дошел вполне благополучно, но этим мы обязаны не только честности сомалей, но и искусной [202] лавировке между угрозой и уступкой, известному такту заведующего караваном, а в решительные минуты начальника миссии. Как только неоднократно битый сомалями абан Либэх терял голову, заведующий караваном сам говорил с сомалями и то угрозой, то посулом бакшиша побуждал их идти вперед. Один день наши казаки силой преграждали им путь, сомалям оказывалось полное недоверие, а на другой день они грузились почти без присмотра. Известный такт, наблюдение за настроением умов караванного веча, лучшая гарантия в успехе дела.

"Никогда не горячись и никогда не выказывай равнодушия. Рассердись и возвысь голос, если найдешь нужным, но всегда сознательно.

"Помни, что ты белый, человек высшей расы, и не теряй своего достоинства рукоприкладством и суетой. Олимпийское спокойствие внушит к тебе уважение.

"Угрожай чем можешь и властно, но помни, что ни одной угрозы привести в исполнение не имеешь — возможности.

"Никогда не доводи дела до крайности, так как, если не выполнишь угрозы — признаешь свое бессилие.

"Помни, что ссора с караваном для сомалей невыгодна, для тебя гибельна.

"Давай бакшиш, всегда предоставляя выбор между угрозой и посулом.

"He балуй бакшишем, давая его только за дело, иначе требованиям не будет границ.

"Обещая награду, точно обусловь, за что дашь и по исполнении свято исполни обещанное.

"С абаном говори много и часто. Допускай к себе и сажай, давая подачки, табак, чай и т. п.

"Поддерживай абана перед караваном, но давай ему чувствовать свое презрение к нему и превосходство над ним.

"Внимательно следи за настроением каравана, подметь наиболее богатых и влиятельных верблюжников. [203]

"Если увидишь, что абан не пользуется авторитетом, собери верблюжников и переговори с ними лично.

"Говори с ними терпеливо, выслушивай их, требуя, чтобы один говорил, а остальные молчали.

"Сам говори ясно, по частям и внушительно, излагая свою мысль во всей ее логической последовательности. Помни, что говоришь с детьми.

"Говоря через переводчика, требуй, чтобы он переводил отдельные, короткие фразы, иначе слова будут искажены.

"He позволяй верблюжникам уклоняться от прямых ответов на твои вопросы.

"Помни, что, ради твоего бакшиша, ни один сомаль не зарежет верблюда".

Вот краткие правила ведения каравана, которые естественно выработались у нашего заведующего караваном.

XIII.

Через Гильдесские горы.

Погрузка вьюков галласами. Прибытие курьеров с письмами. Гильдесса. Гильдесское ущелье. Деревня Беляуа. По горам, Абиссинские лошади в конвое.

В понедельник, 22-го декабря (3-го января), вечером наш бивак, сад у Гильдессы, вдруг наводнился толпой галласов, ослами и верблюдами. Галласы трещали на своем гортанном наречии, верблюды стонали и хрипели, ослы кричали, пронзительно икая. Ато-Марша медленно и величественно, кутаясь в белую с красным шаму, прохаживался между ними, помахивал тоненькой палочкой-жезлом и сам приподнимал вьюки и назначал кому что везти. Его адъютант, в зеленой, расшитой узором куртке, с серебряной цепочкой у карманчика на груди, ходил, как тень, сзади него, наблюдая, чтобы приказания Ато-Марши были точно исполнены. Галласы под присмотром своего начальника работали усердно. Их курчавые волосы покрылись серебристой росой пота, тела заблестели и запах пота заглушил на некоторое время вечерний аромат тенистой рощи. Грузилась на Харар первая часть нашего каравана, которую мы должны были нагнать на другой день. Более рослые и сильные верблюды галласов поднимали больший груз против сомалийских, люди работали покорно, а где раздавался недовольный голос, туда направлялся сам губернатор, сурово сдвигались его брови и груз поднимался без критики. Целое стадо ослов, без недоуздков, подгоняли к мелким вещам, два дюжих галласа поспешно накидывали на кого-либо из них циновки, поверх циновок [205] валили два, три ящика, прикручивали ремнями и пускали осла на волю. Бедное животное качалось под тяжелым грузом и не в состоянии будучи идти шагом бежало рысью или жалось в стадо, где другие ослы не давали ему падать.

На завтра с утра была назначена погрузка второй партии, палаток и ручного багажа. Эти караваны пойдут уже под присмотром абиссинских ашкеров и за их ответственностью. Около десяти часов вечера мы проводили поручика К-го и секретаря миссии О-ва, посланных гонцами в Харар предупредить о дне нашего прибытия и заготовить мулов под багаж.

Полная луна сияла на голубом, усеянном звездами небосклоне, внизу, под обрывом, клубился над рекой туман, кусты и мимозы стояли уснувшие, неподвижные, где-то неподалеку ухала гиена и таинственные тени бродили в лесу, когда два всадника удалились, сопровождаемые абиссинскими слугами.

23-го декабря (4-го января), вторник. С возней, с укладкой, погрузкой, при обычном недохвате животных, мы выступили поздно. Перед самым выступлением два выстрела в чаще мимозных ветвей, окутанных ярко-зеленой лианой, возвестили о прибытии курьера из Джибути. He прошло и минуты, как уже послышалось урчанье верблюда, опускающегося на колени, и у лагеря показался смуглый араб в красной чалме. Он развязал свои сумы и передал пакет с письмами и газетами, адресованный в миссию. Если в Джибути, среди французов весть из далекой родины радовала и волновала нас, то какое же сильное впечатление произвела она на нас, горами и пустынями отделенных от всего цивилизованного мира. Читаешь про концерты и балы, про крушения и наводнения узнаешь, что стали морозы, что реки сковало л дом, что немцы и итальянцы наводнили Петербург, что кто то с кем то поругался, кого то судят, что сумерки стали в Петербурге с 12-ти часов дня, читаешь, обливаясь потом [206] под жаркими лучами полуденного солнца, под небом, не знающим ни облаков, ни туч, под яркой зеленью лианы, и с удивлением прислушиваешься к этой ключом бьющей там далеко, на родине, жизни. Там танцуют под звуки бального оркестра дамы, закутанные в шелка и бархат, там ждут производства, орденов, наград, трепещут и волнуются, мерзнут и скучают, а здесь полуголые галласы с унылым говорком грузят серых ослов, верблюды протягивают свои апокрифические головы и медленно жуют колючки мимоз, а все интересы сосредоточены на том, когда и где будем ест, поспеем ли дойти до Белауа, продвинемся ли еще дальше к Харару. Там фантазия художника и декоратора в зимний вечер под ласкающий темп балетного оркестра, переносит вас в иной сказочный мир, здесь сама сказка развернулась перед вами широким необъятным голубым небом и пестрой толпой властителей востока и чудной декорацией скалистых гор. Там хлопоты и заботы проводят морщины на челе, жизнь горит, как солома, здесь все уснуло в спокойном миросозерцании, нервов нет, они вынуты, жизнь тлеет так медленно и тихо, что с трудом замечаешь ее проблески. Письма дают толчок, письма напоминают, что там все идет иначе, чем здесь, на свежем морозе лишь бодрее работается. С массой мыслей, воспоминаний, разбуженных почтой из России, выехали мы из лагеря под Гильдессой и направились по Харарской дороге. Опять по тому же лесу мимоз, по которому проходили третьего дня, мы спустились к Гильдессе. Подобно сомалийской деревне в Джибути, Гильдесса это ряд хижин, построенных из хвороста и обнесенных таким же забором с тесными, перекрещивающимися улицами. Народонаселение Гильдессы, около 4,500 человек, состоит из галласов, сомалийцев и небольшого числа абиссинцев-ашкеров губернатора Ато-Марши и купцов. Гильдесса раскинулась у подножия крутой горы, на, берегу ручья. На маленькой площадке [207] она вся скучилась с торговым рынком, с безобразными черными старухами со сморщенными грудями, висящими наружу из-под темных тряпок платка. У ног продавщиц круглые корзиночки, наполненные зернами машиллы, перцем, красными томатами, зелеными бананами. Здесь же продают маленьких кур и мелкие куриные яйца. Мальчишки-галласы и абиссинцы бегут за нами при проезде, абиссинский воин с ружьем за плечом, в белой шаме и панталонах смотрит на нас равно-душным взглядом.

От Гильдессы дорога поворачивает направо и входит в Гильдесское ущелье. Высокие, крутые, почти отвесные базальтовые скалы тесным коридором обступают узкое русло реки. Мул бредет, уже по мелкой прозрачной воде, а с боков торчат отвесные глыбы минерала. Чахлая травка лепится по горам, местами из маленькой каменной насыпи торчит сухая мимоза. Каменный грот задернут прозрачной зеленью лианы, дорога раздалась и желтое поле сжатой машиллы видно у склона горы. Ущелье дает разветвления, принимает вправо, животворящая влага дает себя чувствовать, появляются травы и чаще и чаще видны желтые поля сжатого злака. Еще час пути по гальке русла и тропинка поднимается на узкий карниз, лепящийся по горной круче — густая заросль канделябровидных кактусов, ползучие растения, касторовое масло с своими звездообразными темными листьями и шариками цветов, и кусты, покрытые, словно сирень, кистями ароматных цветов отделяют обрыв от тропинки. С другой стороны такая же густая заросль трав, кустов и цветов. Громадные, черные иркумы, с двойным клювом, с ресницами на глазах, величаво сидят на камнях. Выстрелом из винтовки я снял одного из них, другого убил Кривошлыков. Казаков так поразила величина этих птиц и сходство их издали с индюками, что они долго не хотели верить, что это птицы "дикие", а не "свойские". Маленькие трясогузки с [208] желтой шеей и желтым задом прыгают по камням голубые дрозды перелетают, сверкая металлом своих крыльев с куста на куст. А сквозь ароматный переплет цветов и листьев видны по скатам гор круглые, черные хижины с коническими крышами, раскинувшиеся среди полей машиллы, большие стада баранов и коз, и громадные, и сытые горбатые абиссинские быки с большими, более аршина длиной, рогами. На полях и между хижин сидят и ходят черные люди в желтовато-серых шамах — это оседлые, трудолюбивые галласы, крепостные богатого Ато-Марши. По краям полей с уступа на уступ бегут арыки, одни полны свежей водой, другие на сжатых полях высохли и только каменное русло показывает их направление. А вдали крутые высокие горы, целая цепь гор, уходящих дальше и дальше, подымающихся округлыми вершинами одна над другой, тонущих в голубой перспективе. Каждый шаг мула открывает вам новые виды, один богаче, один совершеннее другого. Вот по крутым гранитным ступеням, нагроможденным самой природой, спускаешься вниз и идешь по руслу. Кусты протянули свои ароматные кисти цветов вам навстречу, — ручей звенит под ногами у мула. Крутая отвесная скала, вышиной саженей пять, преградила путь руслу и дороге и оттуда прямо навстречу вам падает прозрачная струя студеной воды. Кругом размытого водоема стеснились кусты и травы, они глядятся в прозрачную глубину, любуются друг на друга, смотрят на нависшие над ними скалы и слушают таинственную сказку, что рассказывает горный ручней. Однообразная скучная пустыня кончилась, пастухов-сомалей сменили земледельцы — галласы, появились зародыши культуры. Словно шагнули мы на несколько веков вперед от первобытного человека и попали в зачаток оседлости. Крутые горы поросли, мелким кустарником, более пологие скаты разбиты на площадки из наносной земли, на площадках, словно высокий камыш, торчат длинные [209] стволы зеленовато-желтой машиллы, большая смоковница растет среди поля и под тенью ее теснятся стада белых коз и баранов. Навстречу идут женщины в черных юбках, с волосами, убранными в черные чепцы, с круглыми корзинами на головах — это харарийки спешат в Гильдессу со своими товарами. Вот ослы несут мешки кофе на спине, встретились с нами, столкнулись, заторопились и распустили свои уши по сторонам, растерянно глядя на наших мулов.

— "Мать, мать!", коротко кричит галлас и длинной хворостиной отгоняет ослов в сторону.

Жизнь кипит в этой благодатной стране, кипит жизнью, а не нервами, кипит действительностью, а не вымыслом неврастеничного декадентства. Вот куда, на этот ручей "Белау", посылать нервнобольных, чтобы жизнь мерная, как колебания маятника, погасила порывы страстей, чтобы ровная природа, тишина высоких гор уняла жар крови...

Но какая дорога! Иногда камни в 3/4 аршина вышиной, на самом краю карниза пересекали узенькую тропинку, нужно было удивляться, как взбирался на эти камни мул, как не скользил и не падал он на шлифованной поверхности гранитной глыбы. Местами круглые валуны величиной с большую тыкву, нагроможденные один на другой, поднимались на саженную вышину. Возьмешься за гриву, пригнешься к передней луке, a терпеливый, выносливый мул уже вскарабкался на верх, ни разу не поскользнувшись, ни разу не сделав неверного шага. Им не нужно управлять, да он и не послушает тут никакого повода, он сам своим инстинктом, своим животным чутьем, опытом и умом, светящимся в кротких глазах, знает куда поставить тонкую ногу, где перешагнуть через камень, где на него подняться.

Мы поднимались выше и выше. Чаще попадались канделяброобразные кактусы, больше было цветов, сильнее аромат. [210]

Вечерело. Солнце пряталось за горы. Прозрачные тени тянулись от кустов и домов. Синяя дымка кутала ущелье — мы приближались к ночлегу у "Белау".

Белау — по-абиссински значит нож, это наименование присвоено целой группе галласских деревень, расположенных на ручье того же имени и составляющих имение правителя гильдесского округа, Харарской провинции, Ато-Маршы. Галлаская деревня состоит из пяти, шести хижин, раскинувшихся на протяжении нескольких десятин, окруженных машилловыми полями и банановыми кустами. Было около 6-ти часов вечера, когда мы подъехали к перекрестку дорог. Дорога направо вела в имение Ато-Марши, прямо к деревне Белау, у которой стоял наш отряд. При свете луны мы разбили палатки. Конвой на ночь поместился в просторном каменном сарае. Нужно было почиститься, приготовится к завтрашнему въезду в Харар.

24-го декабря (5-го января), среда. От Белау до Харара.

Было 4 часа утра и полная луна светила из-за гор, когда резкий звук кавалерийской трубы поднял наш отряд. При свете костров напились мутного чаю, поели холодного мяса антилопы — и начали собираться в путь. Галласы накладывали седла на верблюдов и ослов, грузили их багажом и чуть загорелась бледная заря на востоке, как первые верблюды и ослы пошли карабкаться по горной круче. В 6 1/2 часов выехал начальник миссии, за ним все офицеры — в кителях при шашках, а сзади конвой в полном составе, в чистых рубашках с погонами, при караульной амуниции. Я ехал на белой абиссинской лошади, подаренной мне в Баядэ поручиком Б-м. Она за время путешествия через сомалийскую пустыню подбилась на острых камнях и еле шла передними ногами. В Гильдессе, на дневке, я подковал ее на перед и теперь хотел испытать, возможна ли ковка на этих кручах — лошадь шла прекрасно. Подъем начался с самого места бивака; вскоре мы опять [211] втянулись в горное ущелье. Узкая тропинка шла по горному карнизу, состоящему из гладких и крупных обломков горной породы. Местами проход был так узок, что лошадь еле помещала ноги между камнями. Горный кряж густо порос мшистой, сероватой травой, высокими кактусами, лианами, пихтой и туйей. Только что вставшее солнце еще не проникло в ущелье и зеленая сырость лежала по пути. Внизу на страшной глубине струился ручей, то ниспадая с груды камней небольшим потоком, то припадая к песку и разливаясь узким разливом. Кругом была зелень. Дорога, достигнув почти вершины горы, вдруг по крутым каменным ступеням сбегала вниз, мы брели через ручей и снова поднимались по узким карнизам, по уступам скал, на страшную высоту. He смотря на то, что солнце пекло немилосердно — в тени была прохлада. Пихты и туйи поросли между серой травой и желтым песком разложившейся каменной породы и вес пейзаж напоминал унылые, хвойные пустыри Финляндии. Мы были на высоте 1,260 метров над уровнем моря. Оглянешься назад — длинные цепи гор уходят в голубую даль, далеко на горизонте чуть синеют горы Арту. За ними уже, невидная больше, лежит сомалийская пустыня. Теплый воздух дрожит и переливается внизу, а верхи необыкновенно чисты...

Широкий горизонт холмов, покрытых полями, убегает перед нами. Узкая тропинка, обсаженная с обеих сторон высокими кактусами, вьется по холмам. Камень сменяется песком, супеском и черноземом, еще дальше синеют громадные горы, влево полная таинственности, стоповидная высокая гора Джарсо. На вершине ее лежит озеро. Ни один белый не был на этой горе. Львы, леопарды и носороги гнездятся на ее вершине — это заповедная охота вице-короля Харара, раса Маконена.

У спуска с горы начальника миссии встретило два абиссинца с недурной темно-серой лошадью. Вершков трех росту, правильно сложенная, с тонкой серебристой [212] шерстью, гладко прилегающей к коже, с роскошным отделом темно-серого хвоста, с челкой в один волос, с тонкой гривой, небольшой головой, с маленькими ушами и глазами на выкать, она была типичным представителем абиссинской лошади. Узкая грудь и развинченная походка, характерные ее признаки. Начальник миссии предложил мне ее испытать. Эта лошадь создана лишь для гарцевания — да абиссинская кавалерия только и гарцует. Задерганная, зацуканная на чрезвычайно строгом мундштуке, она не идет, а танцует в крутом сборе лебединой шеи. Рыси она не знает, пустишь рысью- она выбрасывает вперед свои ноги, нетвердо, неуверенно становит их, бросает совершенно повод и отказывается принять его. Но подберите ей голову, дайте ей шенкель, и вся она сожмется и пойдет короткими скачками, раздув хвост по ветру, картинно согнувшись; дайте повод, толкните еще, и вихрем вынесется она вперед и только начнете собирать повод, она снова идет шагом, бросая ногами, прядал ушами...

У подножия последней высокой горы, под тенью раскидистой смоковницы, приостановились на минуту; начальник миссии пересел на парадного мула, поседланного малиновым бархатным седлом, расшитым золотом, мы поднялись на невысокий холм к деревне Кальбодже — здесь нас ожидала встреча.

XIV.

У стен Харара.

Первая встреча абиссинскими войсками. Абиссинские кавалеристы. Игра в "гукс". Вид на Харар. Геразмач Банти. Встречный обед. Дурго. Рождественская ночь в Хараре.

Широкая полевая дорога, испорченная немного промоинами бежавших по ней ручьев, спускалась с невысокого холма в долину, покрытую полями сжатой машиллы. У въезда в долину с левой стороны пути стояла неранжированная толпа людей, человек около полутораста. Босые, с непокрытыми головами, в белых панталонах, и белых с красным шамах, с ружьями Гра, Ветерли, и Кропачека, поднятыми на караул — люди эти не имели воинственного вида. А между тем это была прекрасная пехота геразмача Урадда, выехавшего нам навстречу.

Сзади линии пехоты и несколько на фланге ее стояли богато поседланные рослые мулы и лошади офицеров — "башей" и наездников кавалерии.

Геразмач Урадда седой, бодрый старик, подъехал к начальнику миссии и, прикрывая рот шамой, тихим голосом, согласно абиссинского этикета, приветствовал начальника миссии в преддверии Харара. Все спешились; геразмачу передали наше удовольствие встретиться с ним на территории абиссинской империи и затем тронулись. Впереди начальник миссии, за ним геразмач Урадда, сзади три абиссинских дворянина, помещика, в серых фетровых шляпах, еще немного позади наш переводчик, потом офицеры и конвой в колонне справа по шести. Едва только мы прошли мимо линии войск, геразмач сделал чуть заметный взмах палочкой и пехота пристроилась сзади конвоя. Они шли толпою, без [214] равнения, не в ногу. Большинство имело ружье на погонном ремне, на правом плече, но некоторые несли его "на плечо", некоторые за плечами. У каждого на панталонах под шамой был одет широкий кожаный ремень с патронами, а у иных еще итальянская сабля в жестяных ножнах. Они шли легко и свободно по дороге и по краям ее, презирая камни, канавки и болотистые ручьи. Подходя к болоту, через которое повсюду перекинуты узкие горбатые мосты, обсыпанные землей, без перил, они сами без толкотни и шума перестраивались в узкую колонну. Кавалеристы сели на коней и мимо нас по выгону, поросшему мелкой травой, по сжатым нивам началась абиссинская джигитовка.

На чудном пегом, белом с черными пятнами коне, с уздой, богато украшенной монетами и бляхами, с бубенчиком на подбородном ремне, с двумя тоненькими палочками в руках, с круглым щитом на локте, с. длинным мечом с правой стороны, вылетает всадник — картинным галопом. Лошадь не идет ни с правой, ни с левой ноги, она бросает передние ноги одновременно вперед, подбирает упругий зад и скачет звеня монетами и бубенцом уздечки. Пестрые тряпки седла мотаются по сторонам, леопардовая шкура развевается ветром, а под ней видна пестрая куртка, расшитая серебром. Чудный, эффектный вид!! Всадник скачет откинувшись назад, держась шенкелями, заложив большие пальцы ног в маленькие, овальные стремена. Он оглядывается назад... грозит кому то своими дротиками, он слился с лошадью, его гибкое тело делает те же движения, что и конь. За ним из среды всадников отделяется другой. Гнедой конь его свился клубком, мохнатая шкура барана, словно грива льва, ожерельем легла около шеи, красная шама огненным языком мотается сзади. Он ударил быстро плеткой лошадь и она легла на землю, разостлалась на карьере, по характерному французскому выражению "ventre a terre" и, потрясая в руке дротиком, угрожая, врагу [215] он несется вперед. Леопардовая шкура осадила коня и изогнувшись назад ждет противника, И вот чуть колеблясь, со свистом, шагов на, шестьдесят, летит тоненький дротик. Упал подле леопардовой шкуры, а тот уже скачет вперед по склону холма, у хижин деревни описывает широкий вольт и кидает свой дротик, за ним и другой. После этого, он подъезжает к месту падения дротиков, останавливает лошадь и, ловко склоняясь вперед, поднимает дротик, не слезая с седла.

А на смену им уже летят новые пары. Зеленое поле покрыто этими скачущими наездниками. Серые, белые, гнедые кони со звоном набора скачут вперед и назад. Красные, пестрые шамы, шкуры леопардов и диких котов, гривы баранов, зеленые и розовые вальтрапы мотаются на фоне травы, сверкают восточной пестротой на ярком синем небе, горят и переливаются под лучами жгучего солнца.

Мягкая, ровная, пыльная дорога идет между полей, проходит мимо холмов с раскинувшими на них деревнями; женщины и дети в сероватых шамах бегут навстречу отряда. Среди полей на зеленом лугу растет смоковница. Целая рота может отдыхать под ее тенью. Стадо коз и баранов бродит там, мешаясь с большерогими зебу. Мирные картины обработанных полей, сытых стад и черных пастухов и черных земледельцев служат фоном джигитовке пестро одетых наездников. Кеньазмач Абанада, дядя раса Маконена подъезжает ко мне и видя прекрасного серого коня подо мной предлагает свой дротик — попробовать свое искусство в метании копий. Я отказываюсь, вынимаю свою шашку и показываю ее ему.

— "Малькам?" (хороша) спрашиваю я.

Старый воин бережно берет лезвие в руки, звенит по нему ногтем, пробует пальцем.

— "Маляфья" (отлична), говорит он и передает, мне клинок. [216]

Я рублю, проскакивая мимо кактуса, несколько веток сразу и старик кеньазмач снова произносит свое одобрительное "маляфья".

Дорога спускается вниз, мы переходим в брод через мутный ручей, по крутому утесу поднимаемся в гору, затем идем некоторое время узким ущельем, между отвесных скал и выходим на высокий горный кряж. [217]

Полдень. Усталые мулы неохотно бредут вперед. Сейчас откроется дорога на Харар.

И он показался в тесной лощине между холмов и гор, темный, шоколадного цвета. Черные квадраты домов подымались и опускались по скатам холмов, крепостная стена вилась кругом, белый храм с жестяным куполом сверкал посредине, и неподалеку от него виден был в арабском стиле построенный белый, с статуями по углам, дворец раса Маконена.

На высоком и крутом утесе, доминирующем над городом, виднелись три абиссинских флага. Оттуда вылетел клуб белого дыма и громкий выстрел раздался в приветствие нам и эхом перекатился в горах и ущельях.

Абиссинские солдаты бежали вперед прямо в гору, легко отталкиваясь от камней голыми пятками. Кавалеристы слезли с лошадей и ведя их в поводу тоже легкой рысью выбегали вперед, все торопилось опередить лас, бежали по тесной дороге, толпились, упирались руками в бока наших мулов, в наши ноги и обгоняли один за другим. Дорога поднималась к городу мимо громадных банановых садов, обнесенных каменными завалами, обросшими кофейными кустами. Теперь стали видны громадные толпы солдат, спешно собиравшиеся у ворот. Скоро белые ряды их стали по обеим сторонам дороги у темных ворот города. С горы стреляли из пушек, наши казаки ружейными залпами салютовали абиссинскому флагу. Еще несколько минут и мы смешались с толпой солдат и их начальниками.

Ато Уонди, отец кадета Хейле Мариама на прекрасной громадной и, что редко, широкой, серой лошади выехал к нам навстречу. Красная шама развевалась, по ветру, глаза его горели счастьем увидеть сына и он поехал рядом с ним, здороваясь со своими старыми знакомыми докторами Б-м и О-м. Трудно описать чудное зрелище, развернувшееся перед нами.

Около тысячи солдат толпами стояло по сторонам [218] дороги. Яркими белыми пятнами горели их шамы и среди них пестрели желтые, красные, синие и зеленые куртки начальников. Черные лица, руки и ноги; разнокалиберное вооружение их, пестрота цветных плащей, все производило впечатление вооруженной толпы, да оно так и было, так как абиссинская армия есть ничто иное, как совершеннейшее воспроизведение вооруженного народа. Городская стена была перед нами...

Библейскими временами, временами, когда амаликитяне и моавитяне сражались, побиваемые каменным градом, когда стены Иерихона падали от трубных звуков, пахнуло от этих неровных двухсаженной высоты коричневых стен. Ворота с темными досчатыми дверьми с надписью на них на абиссинском языке, суковатая палка-кривуля привязанная на их вершине и тряпочка абиссинского флага мотающегося на ней — все это было так дико и необычно.

Правителя Харара не было дома. Рас Маконен ушел с войском на юг, оставив управлять своей провинцией преданного геразмача Банти. Он и встретил нас, в белой с пурпуром шаме у ворот города.

Банти около пятидесяти лет. Он женат, у него двое детей — оба мальчики, лет 12-ти — 14-ти. Жена его живет в Аддис-Абебе. В молодых годах Банти сражался в рядах Маконеновых дружин, отличился храбростью, был произведен в офицеры и усердной службой достиг звания начальника Маконенова правого крыла — геразмача. Это крепкий коренастый старик, с застывшим выражением сонливости на лице. Он слушает с легким напряжением, будто старается усвоить то, что ему говорят, отвечает коротко, односложно. Это старый солдат, чуждый политики, и плохой придворный. Черные короткие волосы его чуть вьются, глаза его, усталые и спокойные смотрят и будто не видят. После приветствий мы поднялись по каменным ступеням к воротам, вошли в них и очутились в узкой вонючей [219] улице, между двух стен домов. В домах, построенных из коричневого, слегка ноздреватого камня, окон на улицу нет. Местами маленькие квадратные отверстия выводят со двора нечистоты прямо на улицу. Иногда окажется небольшое окно, но и оно заложено серой ставней. Город тих, город мертв, своими домами.

Но бойкая жизнь кипит на улице. Коричневые, того же цвета, как и стены домов женщины, в серовато-желтых шамах жмутся к стенам и смотрят на нас любопытными глазами. Белые армяне, смуглые арабы, коричневые абиссинцы, черные сомали, сидят, стоят и лежат на низких и плоских крышах. Ослы, нагруженные камышом, идут навстречу, но ашкеры загоняют их палками в соседние переулки. Всюду говор большого города, большого торгового центра. Вот коричневый дом побольше других, зеленая дверь увенчана арабской зеленой решеткой с бронзовым полумесяцем — это старый дворец раса Маконена. Вот площадь у круглого храма, опять тесная узкая улица по камням, как по ступеням подымающаяся кверху — мы у дома геразмача.

Через узкую дверь мы вошли на небольшой квадратный двор. Два фаса его образованы двух -этажными коричневыми домами и два фаса — высокими каменными стенами. Прямо против двери крыльцо, обвитое виноградом, зеленые гроздья которого свешиваются сквозь деревянную решетку. Под крыльцом узкая дверь, ведущая в небольшую комнату, и в ней стол, накрытый по-европейски белой, с розовой каймой скатертью, фаянсовыми тарелками, стеклянными гранеными стаканами, ножами и вилками. Буковые соломенные стулья окружали этот стол. В глубине комнаты было широкое ложе, покрытое циновками и коврами. Стены комнаты, беленые когда-то, были украшены лишь пылью да гвоздями. В стенах были сделаны выемки в форме равностороннего треугольника для свечей. Единственным украшением было [220] зеркало в широком золотом багете, стоявшее в небольшой выемке стены.

Геразмач от имени Маконена просил нас сесть и откушать хлеба-соли. Шесть бутылок пива и большие белые хлебы были серьезной приманкой для нас, не евших ничего с четырех часов утра. Мы уселись за стол. Абиссинец Марк, бывший переводчик г. Леонтьева, прекрасно говорящий по-русски, а лицом удивительно напоминающий Н. Н. Фигнера в роли Отелло, отец Уонди, еще два, три знатных абиссинца ходили кругом и угощали нас. Черные слуги принесли громадные черные (около полу-аршина в диаметре) круги инжиры из лучшей пшеницы, налили нам стаканы "тэча" и пива.

Обед, приготовленный армянкой-кухаркой, состоял из капусты с жареной бараниной, бульона, жареного с чесноком бараньего седла и чудных бананов. Двое слуг едва могли нести громадную банановую гроздь сплошь усеянную крупными желтыми плодами. Таких больших, сочных и ароматных бананов я не видел ни в Александрии, ни в Порт-Саиде. Чай в маленьких чашечках с золоченой надписью "think of me" заключил сытный обед, сильно приправленный перцем. Геразмач Банти с нами не обедал, он постился по случаю сочельника Рождества Христова.

С таким же большим отрядом пехоты впереди, сопровождаемые Банти, мы вышли из дома и тесной улицей прошли к городским воротам, вышли на Аддис-Абебскую дорогу, близ которой у самых стен города было отведено место для нашего лагеря.

Палатки начали разбивать около четырех часов дня. Геразмач оставался до тех пор, пока палатка начальника миссии не установилась на песке.

Около шести часов вечера целая процессия солдат и женщин принесла нам от имени Маконена "дурго". Шесть жирных баранов, шесть больших гомб [221] наилучшего тэча, три корзиночки особого перечного варенья, три громадных корзины инжиры, корзина бананов, два пучка сахарного тростника и четыре бутылки самосского вина, предназначались нам по законам абиссинского гостеприимства в подарок. Для наших мулов принесли десять мешков ячменю и несколько вязанок сена.

Эта процессия черных женщин с низкими круглыми корзинами, укутанными белыми с красным плащами на головах, это стадо барашков впереди, пучки тростника, так напоминали картины библейской жизни, что забывалось, где находишься, в каком веке живешь.

Солдаты Банти тесным кольцом окружили место нашего бивака. Они остались здесь до семерок, а в сумерки в мое распоряжение прислали офицера и 14 солдат для охраны бивака.

Рождественская ночь застала нас за разбивкой лагеря. Кухня опоздала и три яйца на человека и чай с кисловатым харарским хлебом составили наш ужин.

Но когда мы вышли из-за стола, чудный вид, представившийся перед нами, заставил нас забыть все тревоги далекого похода. Высоко на темно-синем небосклоне почти без звезд сияла светлым диском полная луна. Не луна севера, кроткая и спокойная, напоминающая скромную красавицу, не та луна, что робко кидает белые лучи свои на березы и ивы далекой родины, нет, гордая красавица, уверенная в своих силах, затмившая все звезды ярким блеском своим, сверкала высоко на небосклоне; яркий обруч лежал вокруг нее, а лучи лились и лились; они серебрили палатки, обливали молочным светом зубцы городской цитадели, сверкали на полотне нашего посольского флага, что висел на одной веревке с абиссинским, дрожали эти блики на застывших, опущенных вниз листах кофейных дерев. И озаренная бледным светом луны, далеко на горизонте синела столовая гора Джерсо, два конуса других гор и длинная лиловая полоса хребта Эго. Лощина пропадала в [222] серебристом тумане. Из тумана вырастал холм и словно игрушки торчали на холме темные хижины галласской деревни. А дальше выплывали по скату горы правильные квадраты, засаженные высокими кофейными деревами. Сады таинственной Савской царицы, культура этих полей с правильными четыреугольниками кофейных плантаций и рядом дикие горы, ярким контрастом темневшие вдали.

Из этой же синей пропасти, будто заложенной дымчатой ватой, воздымались зубчатые стены громадного города. Кубические домики лепились один к другому, образовывали кварталы, равно освещенные белым светом луны. На горе сверкал белый дворец раса Маконена и горел яркий жестяной купол харарского собора. А за городом опять таинственные синие горы, манящие на [223] себя, за себя, как манит волшебная сказка Востока, как манит все, прикрытое дымкой неизвестности.

Наш лагерь имел волшебный вид. Зубчатая стена с двумя круглыми башнями у ворот, и над стеной белые палатки, ровные, словно бутафорские вещи, сделанные из картона. Под обрывом горят костры нашей кухни, люди в белых шамах ходят между, стадо баранов толпится у куста; в живописно наваленных камнях неподвижный стоит часовой. Тишина. Ни ветерка, ни звука. Стоишь на вершине холма у коновязи и забываешь, что это сама природа; кажется, вот-вот, откуда-нибудь из -под земли раздадутся звуки незримого оркестра и пестрый кордебалет вылетит дополнить восточным танцем красивую картину Рождественской ночи.

Но вместо мощных и стройных аккордов обширного оркестра слышны дикие возгласы абиссинского хора, видна толпа черных, которые, сбившись в тесный круг, прикрывшись распростертой над кругом белой шамой, поют и пляшут, хлопая в ладоши. Дикий танец! Танец волшебной сказки, танец демонов, спустившихся в лощину из страшных горных ущелий. To разыгрывалась на наших глазах рождественская абиссинская фантазия.

Но смолк однообразный мотив абиссинского пения, разошлись черные люди, а с высокого холма от палатки конвоя раздалось мерное торжественное пение "Рождество Твое, Христе Боже наш", и "Дева днесь" и в этот день, вблизи того места, где свершилось чудо, даровавшее спасение человечеству, в мягком воздухе харарской ночи, далеко от тех мест, где миллионами огней светятся храмы, где толпятся праздничные молельщики, среди гор, кофейных дерев, у стен африканского Парижа это пение звучало особенно торжественно и красиво...

И будто в ответ на пение ударил за городской стеной барабан, раздались крики по всем концам города, завыли и залаяли собаки, зазвенели бряцала, сонный город ожил — абиссинское богослужение началось... [224]

И вместе с шумом ожившего таинственного города, слабый ветерок донес до нас аромат востока, смесь ладана с дымом.

И всю ночь кричали и пели черные христиане, всю ночь бил барабан и выли собаки.

XV.

X a p a p.

Географическое положение города. — Флора и фауна. — Общий вид улиц. — Дома. — История города. — Торговля Харара. — Львиные ворота. — Молодой лев. — Хриетианский храм. — В гостях у знатного араба. — Дворец раса Маконена. — Тюрьма. — Рынок. — Католическая миссия. — Рас Маконен.

Харар лежит под 9°3' северной широты и под 42°4' восточной долготы от Гринвича, на высот 1840 метров над уровнем моря на невысоком холме. Климат Харара — вечная весна. Равно во все месяцы зацветают поля и сады, темные полированные листья кофейных дерев во все времена года висят по отвесу, мешаясь с громадными бледно-зелеными листами бананов. Во все времена года на полях и в садах цветы. Настоящая весна отличается только обилием этих цветов. В мае месяце сады, леса и рощи наполняются благоуханием лимонов, апельсинов и трав, покрывающих крутые склоны неприступного хребта Эго. Богатейшая растительность окружает зеленым кольцом Харар. Поля машиллы, пшеницы и дурры находятся всюду, куда удалось провести воду, и где каменистый массив покрыт тонким слоем чернозема. Берега ручьев засажены тенистыми банановыми садами, где два раза в году золотятся спелые грозди роскошных плодов. Тучные горбатые быки, стада черноголовых белых баранов, табуны ослов лошадей, стада громадных галласских верблюдов бродят по зеленым выгонам, работают в городе и в деревнях. Дикие куры, утки, гуси и голуби, медососы с пестрыми перьями и полуаршинными хвостами, попугаи, голубые скворцы, туканы всевозможных пород перелетают с куста на куст, сверкая в воздухе яркими перьями, [226] теряясь в густой листве смоковниц, в переплете тонких веток зеленых лиан. А в лесах хребта Эго, на столовой горе Джерсо, между камнями и утесами бегают седогривые павианы, маленькие обезьяны "тото", обитают львы и леопарды. Темными ночами, у самых стен города визжат шакалы, да протяжно воют громадные гиены, вторя лаю городских собак.

Вся местность изрыта крутыми балками. Между холмов и утесов текут ручьи. Тропических ливней здесь нет, дожди идут редко, не отличаются ни продолжительностью, ни упорством, температура не превышает +40°R днем на солнце и +4°R, ночью. Это климат, соответствующий всему строю африканской жизни, ровной и неподвижной, теперь такой же, как и при основании Харара.

Квадратные дома, сложенные из коричневого туфа почти не имеют окон. Сквозь неширокую калитку вы входите на квадратный песчаный двор. Прямо дверь — она и окно парадной комнаты. На плохо побеленных стенах висят круглые соломенные, пестрого рисунка корзиночки; на каменном возвышении настланы циновки, в богатом доме поверх циновок лежит пестрый ковер. Две, три гомбы (Гомба — глиняный сосуд местного изготовления. У основания это шар, кверху оканчивающийся цилиндрическим горлышком. В Хараре есть завод гомб и корзинок), грязная шама, веревка — валяются в углу, щит висит на стене, рядом с щитом — ружье Гра, со стволом, заткнутым паклей. Запах масла, дыма и ладана царит в комнате. Направо и налево узкие проходы и там совершенно темные каморки-спальни обитателей дома. Под навесом из кипарисных стволов, оплетенных хворостом, на разбросанной соломе стоит худая лошадь, непременно с побитой спиной, мул недоумевающе смотрит на вас посреди двора, да желтый петух торопливо кинется из-под ног, едва вы откроете [227] дверь. Рядом такой же дом у бедного, как и у богатого, те же циновки, те же грязные закопчены стены, отсутствие намека на мебель, ни тени украшения.

Харар — один из древнейших городов Восточной Африки. Он основан эфиоплянами, задолго до Рождества Христова — это был естественный торговый пункт, между плодоносными плоскогорьями современной Абиссинии и песками сомалийской пустыни. Здесь столкнулись продукты меновой торговли земледельцев — галласов, шоанцев (абиссинцев) — с охотничьей и разбойной добычей сомалей и данакилей. Отсюда потянулись первые караваны харарского и абиссинского кофе, золота и слоновой кости, — первоначально в Аравию, а потом и в Европу.

Первыми купцами были арабы, за ними прибыли через пустыню египтяне, греки и населили город. Это они-то принесли с собой своеобразную прямоугольную архитектуру домов, квадратные дворы с тесными переходами. Смешиваясь с сомалями и галласами, они постепенно образовали особую черную расу, получившую наименование харарийцев. Харарийцы отличаются несколько более правильными чертами лица, нежели сомали, плотнее их, сильнее и мускулистее.

Существующее убеждение, что в образовании харарийцев участвовали португальцы, не имеет никакого основания, как сказал мне монсеньор Тоитаип, епископ католической миссии в Абиссинии, около 30-ти лет живущий в Хараре, — быть может, тут и остались некоторые пленные португальцы, основавшиеся здесь, но, во всяком случае, число их столь незначительно, что они не могли оказать никакого влияния на расу.

В XVI веке арабский эмир Нур завоевал Харар. Он окружил его толстой каменной стеной с бойницами и семью воротами, обратил часть жителей, не бывших еще мусульманами, в религию Магомета и построил для правоверных мечеть, с двумя минаретами. Чтобы сделать завоевание свое более доходным, эмир Нур [228] учредил в Хараре таможню для сбора пошлины со всех предметов, провозимых через Харар.

Династия Вура продержалась в Хараре около трехсот лет. В середине нынешнего столетия, Харар был занят англичанами. Они устроили с западной его стороны, со стороны Абиссинии, цитадель, четыреугольной формы, с двумя воротами. В стенах цитадели были сделаны казармы. Как только надобность в Хараре для англичан прекратилась, они покинули Харар и там снова сел на престол султан из династии Нура.

В 1886 году, в январе месяце, считая по нашему стилю шестого января, абиссинские войска, предводительствуемые расом Маконеном, победоносно вошли в городские ворота. Сопротивления их вторжений оказано не было. Все, что могли выставить для защиты родного города харариты, погибло шестью днями раньше в кровопролитном бою при Челенко; султан был взят в плен и с веревкой на шее введен в город. Все земли галласов, часть сомалийской пустыни, вплоть до Биа Кабобы — покорены расом Маконеном и жители обращены в рабство. На место старой мечети воздвигся храм. шоанской религии — "бэта-христиан", наконец, с прошлого года, доминируя над городом сооружен дворец раса Маконена. Таможня, учрежденная эмиром Нуром, осталась в прежней силе. На место чиновников харарийцев, на дворе ее сели баши и баламбарасы раса Маконена, сбор пошлины стал еще строже, оружие и некоторые редкие предметы прямо отбираются в таможне без уплаты денег. Co всякого предмета, проносимого через ворота на городской рынок, маконеновы солдаты берут известную часть в пользу владельца города. Город от этих пошлин не украшается, но могущество Маконена растет, а для негуса Харарский округ является наиболее доходным.

Предметы вывоза из Харара — кофе, слоновая кость, золото и хлеб. Торговля в руках арабов; большая [229] часть идет на Зейлу к англичанам, кость, перевозится в Индию и оттуда под именем индийской, более ценной, нежели африканская — расходится по Европе. На Джибути идет весьма немного караванов — французская торговля в зачатке; предметы ввоза — индейские дешевые шелка, белый английский холст, употребляемый на штаны и рубашки, и дешевая галантерея. До тех пор пока абиссинцы не переменят своего спартанского образа жизни, торговля европейскими товарами не принесет выгоды купцам. Геразмач одевается в такую же простую белую шаму, как и его солдаты, только шама его несколько чище; первые сановники города ходят босиком и серая фетровая шляпа лучшее их украшение. Пробовали привозить бархат, мишуру, хорошие духи, мыло, но бархат и мишуру покупал только Маконен, а духи и мыло показались сановникам города слишком дорогими, не стоящими предметами, и француз, привезший парфюмерию, разорился. Недурно торгуют пивом и коньяком, но остальные товары покупают только немногие европейцы, обитающие в Хараре, да европейские же караваны.

Что сказать о достопримечательностях города, который сам прежде всего достопримечательность сомалийской пустыни и гильдесских гор? После камней и песков, после однообразного горизонта пустыни и его темные стены и грязные дома кажутся заманчивыми, а кофейня грека Саркиза, где в маленьких чашечках подают чудный харарийский кофе с мягким белым хлебом, где можно поговорить на ломаном французском языке — кажется недурным рестораном.

Достопримечательностей нет, но все поражает своей восточной, архаичной новизной (прошу извинить невольный каламбур) — и городские ворота у пыльной дороги, посреди которой растет громадная смоковница, — та куща, у которой отдыхают путники в ожидании открытия их, и серенький покривившийся дрючок, на котором мотаются жалкие останки полинявшего абиссинского флага, и группа [230] черных солдат, обирающих полуголых женщин, принесших пучки камыша для топлива, яйца, кур или бананы, солдат, тянущих эту подать на глаз, привычной рукой, и улицы, то поднимающиеся, то опускающиеся, местами состоящие из груды камней, в беспорядке нагроможденных друг на друга, поражающих даже привычного мула, улицы, идущие концентрическими кругами вдоль городской стены, по радиусам сходящиеся к центру, — и этот черный люд, эти абиссинские сановники. сопровождаемые толпами солдат, большими или меньшими, сообразно их званию, и стада ослов, и женщины, несущие тяжелое бремя на рынок — это город сказки Шехеразады, декорация, не скоро забывающаяся, оригинальная, ни с чем несравнимая.

Я осматривал Харар 25-го и 26-го числа вместе с д-рами Б-м и Щ-м. Всякий раз мы шли предшествуемые тремя, или четырьмя черными слугами с ружьями на плече. В Абиссинии важность лица, положение его в обществе определяется количеством слуг, его сопровождающих. Геразмач Банти, например, являлся к нам с отрядом по крайней мере в триста ашкеров, у Ато Марши и у Ато Уонди их было до сотни. Первое время абиссинцы удивлялись на малочисленность нашего конвоя.

Первым делом в Хараре идешь осматривать христианский храм, торговые ряды и львиные ворота. Львиные ворота находятся на небольшой площади против собора. Найти что-либо в Хараре не легко. Улицы не имеют названий, дома номеров.

Львиные ворота ведут в обширный двор старого дворца Маконена. Это грязные каменные столбы, соединенные аркой. На вершине арки два грубых глиняных изваяния лежащих львов, более похожих на тощих кошек. Между ними дрючок с абиссинским флагом. На перекладине ворот в беспорядке прибито штук. восемь высохших слоновьих хвостов и хоботов. Кто [231] их прибил? когда? зачем? — неизвестно. Трофеи ли это охоты, символ ли чего? — мы не могли добиться. За воротами обширный двор, образованный рядом невысоких построек — это мастерские раса Маконена. У ворот толпа ашкеров и придворной челяди. За малик (малик =1 пиастру = 1/12, талера = 8 копейкам по курсу) нам вывели на показ современную достопримечательность Харара — льва раса Маконена.

Молодой лев, не больше года от роду, упирался и не хотел идти из темных дверей; здоровый ашкер едва тащил его на цепочке. Его вывели на площадь. Царственный зверь, припавши к земле, сердито озирался и рычал на окружившую его толпу черномазой публики. Я погладил его. Шерсть его густая, жесткая, чистая. Потом у одного турка в Хараре я видел двух молодых леопардов. Какая разница! Те выглядели миловидными котятками, игривыми и веселыми, тогда как лев был полон мощи, силы и величия. Он произвел сильное впечатление на сопровождавших нас казаков.

— "Вот он лёва-то какой, на воле", — задумчиво проговорил старовер Архипов, — "цапнет, поди-ка, прямо руку вывернет, али ногу".

— "А важный зверь", — тихо сказал Мазанкин и осторожно потрогал густую шерсть льва, — "глаза-то какие красивые! Такого бы с собой взять".

— "На что он нам", — тихо сказал Архипов и задумался.

Ручаюсь, что он думал теперь о тихом Доне, что течет холодными волнами мимо зеленых балок, желтых нив и серой степи, — думал о белых чистых хатах, крытых соломой, о вишневом садочке, о запахе полыни, черемухи, сирени, роз, заглушившем на минуту приторный аромат ладана восточного города...

Полюбовавшись на льва мы прошли в храм. Сквозь небольшую калитку, увенчанную крестом, мы вышли на паперть. Круглая паперть имеет шесть высоких, [232] ступеней, сложенных из темно-серого камня. Церковь состоит из двух концентрических кругов. Во втором из них вписан квадрат — это алтарь. Четыре двери выходят из второго круга в первый, куда собираются молящиеся. Стены выбелены и расписываются масляными красками. Несколько икон уже готово, перед остальными стоят подмостки и абиссинский художник мажет лики святых. Вот снятие со креста. Христос и два разбойника висят на крестах на темно-синем фоне неба. Контуры по-византийски обведены черной линией, праведники все изображены en face, грешники в профиль, в числе праведников и рас Маконен, по словам бывших со мною докторов довольно похоже написанный. Рядом, отделенный черной полосой, Георгий Победоносец абиссинским копьем поражает дракона. Белый конь круто собрался на абиссинском, зеленого и малинового сафьяна, мундштуке; святой с непокрытой головой и босыми ногами в абиссинском одеянии скачет, вложив большой палец в узкое стремя пестрого абиссинского седла. Иконы лепятся одна к другой без рам, без киотов, без золотых и серебряных венцов, в беспорядке, разделенные лишь широкими черными полосами. Они напомнили нам наши лубочные иконы: те же розовато-желтые лица, те же неестественные повороты головы, тела, написанные в профиль, и лица, изображенные en face. Ho абиссинцам их живопись нравилась. Священники подали нам железные посохи, на которые они упираются во время службы, и радовались, когда мы узнавали иконы.

— "Георгис, Георгис!" — закричали они, когда услыхали, что мы назвали Георгия Победоносца. "Бузу малькам " (очень хорошо).

В светлом круглом коридоре лежали рукописные книги в кожаных переплетах и барабаны, употребляемые абиссинцами при богослужении.

Мы перекрестились на это жалкое подобие православной [233] церкви и вышли из храма. Здесь к доктору Щ-ву подошел толстый, красивый, богато одетый араб с выразительными глазами и выпяченными вперед губами. Это был начальник мусульман города, шейх Абдулляхи. Он знал г. Щ-ва еще по экспедиции Красного Креста. Он просил зайти навестить дочь одного бедного араба, шесть дней тому назад обжегшую керосином конечности. Мы отправились вслед за шейхом к больной. Через узкую дверь, пробитую в стене тесного и грязного переулка, мы прошли во двор. Все жилище бедного араба состояло из небольшой комнаты, с возвышением в глубине ее. На возвышении лежали грязные тростниковые и соломенные циновки, несколько закоптелых корзин развешано по стенам. Комната эта соединялась с тесной каморкой, где помещалась больная. Отверстие не более двух квадратных вершков, пробитое в толстой стене, не давало света. Нагоревшая свеча у изголовья больной едва рассеивала мрак. Тяжелый удушливый запах трупа был в комнатах. Трудно было дышать. В темноте видны были чьи-то фигуры, склоненные над постелью, на которой лежала больная девочка. Доктор Б-н приподнял покрывало. Запах трупа стал сильнее, при свете свечи показалось темно-коричневое мясо и черная, обгоревшая корками кожа. Надежды на выздоровление больной не было...

Ничего не может быть ужаснее этой обстановки нищеты, грязи и несчастья. Самое яркое описание бледнеет перед виденным нами... Темнота, запах трупа, страдания разлагающегося заживо человеческого существа, бездна горя кругом, — что может быть тяжелее этого!?

Полною грудью вздохнули мы, когда снова вышли под синее небо, на яркое солнце безоблачного дня. Шейх Абдулляхи пригласил нас зайти посмотреть его дом. Он принял нас, сидя по-турецки на роскошном персидском ковре. Все стены большой и светлой комнаты его были увешаны пестрыми круглыми корзиночками, [234] богатыми уздечками и бляшками. Всюду было чисто и не без претензии на изящество. Во всем чувствовалась раса, более высокая, более культурная, нежели абиссинцы. Нам подали отличный чай в фарфоровых чашках, опять-таки с надписью "think of me", коньяк, а потом корзину превосходных бананов. Мы имели неосторожность похвалить их; Абдулляхи сделал жест и слуга ссыпал их в свою шаму, чтобы отнести за нами в лагерь. Посидев с полчаса у гостеприимного араба, мы распростились с ним и пошли осматривать дворец раса Маконена.

Дворец раса Маконена строится на самом высоком холме Харара. Он имеет квадратную форму, стены его с большими стеклянными окнами. На плоской крыше несколько башенок с раскрашенными безобразными статуями на них. Статуи в зеленых и синих мундирах с ружьями и саблями в руках. Абиссинцы окрестили их именами итальянских генералов: Баратьери, Альбертонэ и Дабормида... Внутри небольшие полутемные каморки, узкие проходы и коридоры; крутая винтовая лестница из кипарисового дерева ведет наверх. На крыше в башенках сделаны беседки с цветными стеклами: в окнах. Архитектура самая примитивная; видно, что дворец строился без плана, как лопало, комнаты громоздились одна за другой в расчете, что после разберут какую для чего назначить. Внутренняя отделка еще не кончена. Всюду валяется штукатурка, мастера-индийцы заканчивают облицовку стен, расписывают их al-fresco пестрым восточным рисунком. "Что поражает в этой странной архитектуре — это массивность, ширина стен; арки в передней комнате могли бы с успехом быть устоями моста, никакой легкости, никакой воздушности. Та же тяжесть узора и в рисунке, нет тонких линий, хитросплетенных узоров, изящества цветов и контуров. Черный и зеленый цвета преобладают. Самобе красивое во дворце несомненно его [235] крыша с чудным видом на далекие горы, на зеленые балки, на кофейные плантации и банановые сады. На много верст кругом видны эти улыбающиеся под солнечными лучами холмы. Внизу темный переплет кварталов и домов, два минарета старой мечети и блестящая жесть круглого собора. На дворе дворца устроен бассейн для фонтана и медный кран торчит наружу. Индийцы-архитектора с гордостью показывали свое творение.

— Такого дворца, сказали они, нет ни у французов, ни у царя Москова,

Из дворца по узкой улице мы спустились к тюрьме. Вход в харарскую тюрьму воспрещен, но всемогущий бакшиш, в виде талера, открыл перед нами двери и мы попали на небольшой двор. По середине проходил желоб с нечистотами, тут же на грязном холсте валялись обломки сухой инжиры — скудное пропитание преступников. Co всех четырех сторон выходят во двор тесные каморки, где в темноте, звеня цепями, копошатся преступники. Большинство сковано попарно. Отдельная конура предназначена для женщин. В темном логовище в невыразимо грязных шамах сидело несколько преступниц. Скованные попарно преступники ходили неразлучно по двору — что делал один, то должен был делать и другой, один шел есть, шел за ним и другой, один гулял — гулял и другой... При нас расковывали и освобождали двоих. Солдаты растягивали кольца толстыми деревянными рычагами и вынимали ноги из кандалов.

В углу тюрьмы, в темной нише с бутылкой воды на полу, на ковре, полулежа в тягостной думе томится один из генералов раса Маконена, его фитаурари. Он осужден на смерть за государственную измену. В прошлом году он был послан с отрядом против неприятеля. Прошли недели со дня его посылки, а известий из отряда фитаурари не было. Послали легкий отряд на разведку и оказалось, что часть войска фитаурари по его [236] оплошности вырезана, а с другою частью он стоит в лесах и завел уже сношения с неприятелем о сдаче. Его захватили, заковали в цепи и привели в Харар. Он был приговорен к расстрелянию.

И вот один, среди грубых тюремщиков, в компании воров и убийц томится фитаурари, ожидая скорбной своей участи. Его глаза блеснули, когда он увидел нас, и он закопошился под красной шамой: ему неприятно было, что на него смотрят.

Мы вышли из тюрьмы, подавленные скорбным чувством. Дни идут за днями, сменяемые темными ночами, а в этих грязных вонючих нишах, в шамах, никогда не снимаемых, пропитанных испарениями тела и насекомыми, томятся эти черные люди. И никогда свет христианской любви и всепрощения не озарит их и многие годы пройдут в безмолвии тюрьмы среди шумного людного города. Мы не знаем их языка, не знаем их нравов, их жалоба не звучит для нас так тяжело, нам не горько их горе, мы почти равнодушны к их страданиям, но их жаль, как жаль зверя, лишенного свободы, дурно содержимого в грязной клетке.

С прошлого года Харар соединен телефоном с Аддис-Абебой. История этого телефона одна из темных историй черного царства. Сколько мог я наблюсти за это время, телефон не радует жителей Харара, даже его правителей. Пока Маконен лично находится в Хараре, телефон действует, но при нас он уже не действовал, вследствие разрыва линии, где-то в глубине страны. Телефона боятся как скорого доносчика, как слишком быстрого передатчика воли негуса.

Написать, послать курьера нужно много времени, много труда, обо всем не напишешь, всего не расскажешь. Телефон же управляет скоро. "Нехорошо, если негус будет все сейчас знать" говорили нам генералы Харара.

Харар торговый город. Каждый день, около полудня, узкая улица, выходящая на небольшую площадь, [237] наводняется черным народом. Стада нагруженных осликов торопливо проходят, запружая ее и прекращая на минуту движение, галласские женщины, перетянув голую грудь ремнями, несут вязанки дров, мешки кофе и дурры. Около полудня рынок торгует вовсю. За малик (около 8 копеек) вы можете купить 40 бананов или 50 маленьких лимонов; тут же торгуют солью, перцем, дуррою, камышом. Мальчишки из-под шамы предлагают вам малики в промен на талеры, торгуют патронами Гра, которые нередко употребляются здесь вместо мелкой разменной монеты. Немного дальше — небольшая площадь, вся утыканная деревами без листьев — это мясной рынок. На коротких сучках без коры висят бараньи ноги, бараньи ребра, целые туши быков; сюда приходят харарские хозяйки покупать себе мясо на обед.

Кругом по улице, ведущей на рынок от львиных ворот, расположены лавки европейских, индийских и абиссинских купцов. Тут и грек Арменак, у которого вы можете достать и мыло для белья, и ром, и духи, и веревки, и чернила, и масло-магазин провинциального города в грязной конуре, с головами сахара, подвешенными к потолку; итальянец, торгующий галантереей, поношенными сапогами, штиблетами, седлами, ружьями и саблями своих несчастных собратий.

Какое тяжелое впечатление производит этот склад военной добычи на европейца! Эти клейменые кепки, эти торбы, уздечки, сабли, эти бутылки вина с клеймом итальянского красного креста, попавшие сюда случайно, вынутые из брошенных в порыве отчаяния ранцев, снятых, быть может, с убитых и раненых, рисуют вам все кровавые ужасы войны.

В небольших нишах, на прилавках, поджав по-турецки босые ноги, сидят купцы: арабы, индийцы и абиссинцы. Большинство торгует простым английским холстом, употребляемым на нижнее платье, да пестрыми шелковыми тряпками. Есть лавки, торгующие цветным [238] сафьяном для седельного набора, ладаном и москательными товарами. Шкура леопарда, не выделанная, попорченная червями, висит на дверях — за 3-7 талеров вам продадут ее охотно.

Европейская колония невелика. Около двух десятков купцов, торгующих по магазинам, два, три агента торговых фирм и французская католическая миссия, вот и все белое население африканского города.

Когда из узкого и грязного переулка вы попадаете на просторный двор с тремя раскидистыми акациями, видите на крыльце патриархальную фигуру монсеньора Торрэна, с широкой седой бородой, в белой рясе с капюшоном, повязанной веревкой, с четками на пухлых руках, когда вы видите осла, нагруженного корзинами с плодами, и подле монаха с черной бородой, в скуфейке и с ухватками иезуита, когда ваше ухо ловит ровные аккорды органа и детские голоса, поющие do-re-mi-fa-sol, вы забываете, что вы близь центральной Африки, что рядом закованные в цепях томятся в глухих каморках преступники, а кажется, что небо Южной Франции сверкает над чистым двором и братья монахи мирно живут на благодатной родине.

Деятельность монсеньора весьма почтенна. Он держит почту между Хараром и Аддис-Абебой, с одной стороны, и Джибути, с другой. Его мирная келья, в которой много лет провел он просвещая черную братию, средоточие исторических и бытовых сведений о Хараре. При миссии есть школа, где юные харариты обучаются догматам католической религии. Но среди абиссинцев миссия не популярна. Гордые своими победами, самодовольные абиссинцы не признают своего нравственного убожества, своей отсталости и неохотно учатся чужим порядкам, чужим догматам.

Описание Харара будет неполным, если мы умолчим о светлой личности его вице-короля и наместника раса Маконена. К сожалению, мне не пришлось познакомиться [239] с ним лично, так как он был в отсутствии. Но весь Харар живет его духом, его почти европейским образованием. Его полиция наблюдает порядок, геразмач Банти действует его предписаниями — Маконен и Менелик способствуют цивилизации страны, телефон их затея, и, быть может, только они ясно понимают, что полезно и что вредно. Храбрый воин на войне, смелый охотник, Маконен добрый человек. Он окружил себя детьми своих верных солдат. На его счет едят и пьют его ашкеры, боготворящие и прославляющие его на каждом шагу. Рас Маконен, это лучший образчик полководца в том виде, как его понимали древние народы — римляне и греки...

XVI.

В гостях у абиссинского помещика.

Первый день Рождества Христова. — Дурго раса Маконена. — Приглашение Уонди. — Зеленая столовая, — Оригинальная сервировка. — Радушие хозяина. — Возвращение домой.

25-го декабря, в первый день Рождества Христова, в девять часов утра в столовой палатке, у конвойного образа, в присутствии начальника миссии, гг. офицеров, врачей и конвоя были прочтены молитвы и хор казаков, управляемый искусной рукой д-ра Щ-ва, пропел тропарь и кондак праздника; было прочтено евангелие и соответствующие дню молитвы. Усердно молились казаки вдали от родины, вдали от всего милого сердцу, в чужой стране, в жаркий Рождественский день.

Днем длинная процессия ашкеров в белоснежных шамах и женщин с корзинами, укрытыми красными платками, принесла дурго из имений раса Маконена. Громадный рыжий бык, с жирным горбом на шее, шел впереди всех; сзади вели тучных баранов, несли громадные блины инжиры, гомбы тэча, тарелки меда, перца и инбирю. Вязанки дров, копны сена и мешки машиллы дополняли процессию. Это было грандиозное подношение владетельного раса начальнику российской миссии, особый знак дружбы, симпатии и уважения, знак, от которого, согласно обычаям страны, отказаться было нельзя.

Этого быка ели восемь дней, из кожи его мастера-казаки поделали недоуздки для мулов, починили ременные наборы, подбили подметки.

Вечером офицеры и врачи обедали у начальника [241] миссии. Это был званый обед под чудным южным небом, усеянным мириадами звезд, при кротком свете луны, освещавшей волшебную декорацию Харарских стен, садов и холмов, при звуках родных песен казачьего хора...

А потом 26-го, 27-го декабря потекла тихая, мирная и томительно-скучная жизнь на дневках. Конвой занялся исправлением своего инвентаря. Купили ковер для палатки на случай холодов, купили кожу на подметки, купили цепи для привязывания мулов — это было наиболее необходимо. Все ремни, все веревки, взятые из Джибути и Петербурга, были дочиста поедены мулами. Они грызли смоленые канаты и дочиста съедали кокосовые бечевки. По Сомалийской пустыне их путали чем попало, целую ночь стерегли и все-таки опасались бегства на безводных переходах. [242]

Скучная жизнь у стен Харара нарушилась в воскресенье 28-го декабря, когда мы были приглашены к отцу Хейле Мариама — Ато Уонди.

Ато Уонди бывший начальник полиции города Харара и один из крупнейших помещиков Харарского округа. Он пригласил всех нас, офицеров, врачей и казаков конвоя, к себе в именье на обед... Мы должны были выехать как можно раньше, но со сборами промешкали до 10-ти часов и в 10, кавалькадой, по склонам гор, покрытых сжатыми полями машиллы, по каменным террасам, поросшим по краям громадными молочаями, кофе, лианами, жасмином и померанцами, поехали верхом на мулах к радушному абиссинскому помещику. С разрешения начальника миссии на африканский пир было взято восемь казаков.

До места пира езды было полтора часа. Вскоре на скате горы, покрытой машилловой соломой, показался сарай, сделанный из камыша и деревянных жердей. Этот зеленовато-желтый сарай был предназначен для нашего приема. Одной продольной стены у него не было, она заменялась столбами, оплетенными зеленым камышом и банановыми листьями. Поперек он делился на три части, две, по краям, большие столовые и в середине узкая — буфетная. Правая беседка предназначалась для нас, левая для казаков. Столы, сделанные из кольев, вбитых в землю, с верхом из камыша с зеленой скатертью из громадных банановых листов, были расположены в виде буквы П. Кругом шли такие же скамьи, покрытые коврами.

Хозяин, окруженный толпою своих клиентов и слуг, ожидал нас у своеобразной постройки. Тут же был и абиссинский священник абба Ульде Мадгин в русской вязаной, черной с малиновыми полосами фуфайке круглой шапочке, "друг русских", во время пира игравший роль шута.

Да это был пир, а не обед, пир, воскресивший в [243] памяти членов миссии гомерические описания, гомерические сравнения. Невольно заговорили гекзаметрами.

На скамьях, вокруг стола, можно было сидеть или лежат, по желанию. С шумным разговором, с восклицаниями удовольствия по адресу радушного хозяина мы расселись кругом.

Ато Уонди, мужчина лет 45-ти, скорее толстый, плотный и коренастый, с умными ласковыми глазами, в белоснежной шаме с пурпуровой полосой вдоль ее, ходил вокруг стола, прислуживая и угощая. В его движениях было много природной грации — это джентльмен и аристократ от рождения. Его клиенты — мелкие помещики, баши (начальники пятидесятков) и баламбарасы (начальники сотен) сели против нас; мальчик лет пятнадцати командовал слугами и пир начался...

Нам подали большие стеклянные стаканы и по несколько блинов инжиры; скатерти, если не считать танковою банановых листов, нам не полагалось, не было ни салфеток, ни ложек, ни ножей, ни тарелок. В стаканы сам Уонди налил французского абсента, разбавили его водой и после этого европейского преддверия перешли на абиссинский стол. Двое слуг внесли большой красный поднос, усыпанный кусками горячей бараньей печенки, обильно посыпанной перцем. Каждый брал сколько хотел, брал руками, клал на инжиру и ел запивая тэчем. Тэчу было сколько угодно, целое море тэча, мутного, желтого, жидкого, пьяного. Его наливали из синих эмалированных чайников, из деревянных гомб, из бутылок. Мальчик-буфетчик не зевал. Едва отвернешься — глядишь, уже стакан наполнен и, лукаво и ласково улыбаясь, Ато Уонди подходит чокнуться. Кто мало взял печенки, тому сам хозяин своими руками отсыпает целую груду. По черным пальцам течет жир, но это никого не шокирует — тут так принято. Гляжу все наши с аппетитом едят руками проперченную бледно розовую внутри печенку. Едят до [244] отвала, едят так, как никогда не ели, да и на будут есть, едят гомерически, запивая хмельным тэчем. На смену печенки явилась снова инжира. И так перед каждым целая гора красноватых блинов, но Уонди сыплет еще каждому свежих, лучших. Вереница слуг несет бараньи косточки, на костях кистями висят куски жареной баранины, жидкий красный перец течет по ним. Каждый рвет сколько хочет руками, помогая перочинным ножом или кинжалом. Полусырая баранина проперчена насквозь, она обжигает рот, захватывает горло. Но всякий ест и опять-таки ест гомерически и нельзя иначе. Зорко следит за гостями хозяин, отбирает лучшие гирлянды кусочков мяса, рвет их руками и дает.

— "Малькам", говорит он, и столько радушия в темном лице, что невольно отвечаешь — "маляфья" (Малькам — хорошо, маляфья — отлично) и ешь, ешь.

Абба смешит гостей. To он передразнивает Французов, забавно засовывает за шею салфетку, брезгливо ест маленькие кусочки мяса и бормочет слова, похожие на французские, то прыгает и поет духовные гимны.

Смеются от души, смеются много, так много, как. и едят, да и что прикажешь делать, когда сидишь в камышовом доме, ешь с бананового листа и запиваешь. тэчем, когда кругом зеленые горы и безоблачное голубое небо, когда Европа осталась где-то позади, когда сидишь в Африке!...

Вслед за бараньими кусочками целая толпа слуг внесла на жердях из кипариса запеченных целиком баранов. С копытами, с оскаленными зубами и обуглившимися глазами, несомые двумя, тремя слугами бараны преподносились каждому. Видя, что русские гости не вполне усвоили масштаб абиссинского пира и берут слишком маленькие куски, Ато Уонди взялся резать сам. У кого [245] очутилась баранья ляжка, у кого половина бока, каждый погружался в нежное, мало прожаренное, сладковатое мясо, резал куски, обливая руки жиром, и ел их без соли, без ничего. Подгорелая вкусная кожа хрустела на зубах, Уонди отыскивал лучшие части и подкидывал их то и дело гостям. И половины одного барана еще не с ели, как уже внесли второго, третьего, четвертого... По оживлению, которое слышалось из соседнего навеса, можно было предположить, что такое угощение в древнем стиле пришлось по вкусу и казакам.

К баранам подали салат с головками чесноку между его листьев, красное вино и снова тэчь.

Есть стало невмоготу, но впереди предстоял чай, мед и еще тэчь. Мы попросили антракт. Большинство забрало ружья и пошло на охоту стрелять маленьких колибри и длиннохвостых медососов.

По возвращении подали вареный темный чай и абиссинский мед в железных тарелках с кусочками грязного воска в нем.

Но уже есть было невозможно. Пир начался около полудня, а теперь солнце клонилось к западу, надо было думать о возвращении.

Назад ехали весело, пели их песни, смеялись, вспоминая, как рвали руками полусырое мясо, как "пожирали", другого слова найти нельзя, целиком зажаренных баранов. Двое слуг Ато Уонди несли за нами в лагерь барана, увитого зелеными гирляндами; приветливый хозяин посылал его начальнику миссии, не могшему посетить этого пиршества.

Во время обеда интересно было наблюдать отношение Уонди патрона к его клиентам. Они обедали за одним столом с нами, но им давали наши объедки, наливали им из недопитых нами стаканов, они третировались добродушным, но умным Уонди, как третировались римские мелкие граждане своими патрициями. Большие желтые псы бегали под столами и подбирали крохи, [246] упадавшие на землю, это не были собаки Уонди, это были чьи-то собаки, но их никто не гнал, так было надо... И вспоминались за зеленым столом абиссинского помещика незатейливые рассказы ветхого завета и чудилось, что это не жизнь, а волшебный сон, художественная иллюстрация книгам Моисеевым.

Текст воспроизведен по изданию: П. Н. Краснов. Казаки в Абиссинии. Дневник начальника конвоя Российской Императорской миссии в Абиссинии в 1897-98 году. СПб. 1900

© текст - Краснов П. Н. 1900
© сетевая версия - Тhietmar. 2006
© OCR - Николаева Е. В. 2006
© дизайн - Войтехович А. 2001